Заколдованное товарищество

BeauRêve

(Прекрасный сон)

Заколдованное товарищество

Сказочный фельетон

Пропал Калабуховский дом.

Михаил Булгаков, «Собачье сердце»

Какое сказочное свинство!

Евгений Шварц, «Золушка»

I. Три слова

Я чту Уголовный кодекс.

Илья Ильф и Евгений Петров, «Золотой телёнок»

В некотором царстве, в некотором садовом государстве, за тридевять заборов, стояло товарищество, и не простое, заслуженное. Лет тридцать пять назад участки здесь получали актёры, режиссёры, художники, люди с именами и биографиями. Землю давали не за красивые глаза, а за заслуги. А заслуги, как известно, в юности не выдают. Поэтому и садоводы подобрались взрослые, солидные, с аплодисментами за плечами.

Где именно стоит это товарищество, называть не будем. Не из страха, просто незачем. Таких товариществ нынче по всей стране не счесть. Подставьте любое название, и сказка подойдёт. Может быть, она и про ваше.

Сажали яблони, спорили о Станиславском над грядками, чинили общую дорогу вскладчину. Председатели служили на общественных началах, то есть бесплатно, и, что удивительно, успевали больше, чем иные потом за большие деньги. Называлось всё это скромно: садоводческое некоммерческое товарищество. Три слова, и каждое что-то значило.

Но однажды в товарищество залетели феи. Не добрые, из тех, что превращают тыкву в карету, а другие, из тех, что превращают членские взносы в оклады.

Первым заклинанием феи отменили слово «некоммерческое». Формально оно, конечно, осталось на печати и в уставе. Но жизнь встала на рельсы такого бодрого монетаризма, что позавидовал бы иной торговый центр. Взносы, сборы, целевые, нецелевые, срочные, неотложные. Деньги текли в волшебную шкатулку ручейком, потом речкой, а затем разлились половодьем.

«Злые языки», а в заколдованных местах других не держат, подсчитали, что от взносов после окладов остаётся примерно столько же, сколько от банки варенья после визита Карлсона. И это за деятельность, которую те же «языки» называли имитацией бурной.

И тут феи проявили неожиданную гибкость. Спорить они не стали. Вздохнули, потупили волшебные палочки и признали, что да, нехорошо. Раньше, мол, правления укладывались в обычные взносы, уложимся и мы. Отказываемся от зарплаты!

Товарищество возликовало. Пенсионеры пересчитывали сэкономленные рубли, в чатах, откуда ещё не всех удалили, звучало робкое «ура». Казалось, справедливость восторжествовала.

II. Земля и газ

Не будут брать – отключим газ!

Управдом, «Бриллиантовая рука»

Но в сказках нет ничего опаснее злой феи, которая вдруг подобрела. Оклад, как водится в сказках, был лишь приманкой, прикрытием, маскировкой, камуфляжем. Такую приманку не жалко бросить, лишь бы все смотрели на неё и не замечали главного.

А главным была земля.

Кто сидит в правлении, тот знает всё. Какой участок пустует, какой вот-вот опустеет, чья хозяйка слегла, чьи наследники живут за границей и приезжать не собираются. Какие клочки общей земли плохо лежат, а какие лежат совсем уж неприлично. Такое знание дороже любого оклада. Гоголевский Чичиков скупал мёртвые души, а в нашей сказке присматриваются к дремлющим соткам. Товар другой, арифметика та же. Управдом Бунша из «Ивана Васильевича», случайно оказавшись на царском троне, с лёгким сердцем отдал шведам Кемскую волость, потому что чужого не жалко. Наши феи устроены иначе. Общую землю они не раздают. Земля, как известно, любит хозяина и почему-то всегда находит его поблизости.

Родословная у наших фей, по слухам, почтенная. Не иначе как внучатые племянницы Хозяйки Медной горы: та тоже знала, где в земле что лежит, и умела вовремя показать это нужному человеку. Сёстрам достался фамильный талант к межеванию, только размах поскромнее, сотками вместо горных хребтов.

И вот, по удивительному стечению обстоятельств, в сказке начали прирастать чьи-то владения. Чьи именно, сказка не уточняет: у сказок вообще плохо с кадастром. Там прирезка, тут прикупка. Старушка, уставшая от сборов, соглашается продать участок за бесценок. Да и кому ещё продашь, если покупатель, так уж совпало, уже стоит у калитки с деньгами? Всё с бумагами и печатями, а Уголовный кодекс, как завещал великий комбинатор, здесь чтут свято. По закону, но не по-человечески.

А рядом, рукой подать, проходил газ. Подключить к нему товарищество было вполне возможно, но феи не спешили. Садоводы гадали почему, и вот что им нагадалось на кофейной гуще. Участок без газа стоит дёшево, а с газом дорого. Если сначала собрать побольше дешёвых участков, а газ провести потом, волшебство случится само собой. Тыквы превратятся в кареты, а сотки обернутся капиталами.

Зато газом феи охотно пугают. Совсем как управдом из «Бриллиантовой руки» в исполнении Нонны Мордюковой: «Не будут брать – отключим газ!» Только у Мордюковой газ хотя бы был, а феи грозятся отключить то, чего сами же принципиально не проводят. Не сдадите целевые, значит, не подключим. Никогда. Такого волшебства не знал даже Гайдай.

Конечно, это лишь догадка, не более чем предчувствие. Но когда видишь рисунок целиком, догадка начинает выглядеть подозрительно обоснованной. Иначе совсем непонятно, почему феи, отказавшись от зарплаты, не спешат отказаться от должностей. Оклады отменены, а феи, как тот же Бунша, требуют продолжения банкета. Бескорыстие вообще штука редкая, особенно при нынешних ценах на землю.

III. Шлагбаум с откатом

Не плюй в колодец – пригодится воды напиться.

Пословица

Но с землёй быстро не выйдет, а шкатулка должна наполняться каждый месяц. И феи открыли ещё одну неиссякаемую формулу, старую как мир. Имя ей сутяжничество.

Началось всё с малого, со шлагбаума.

Через товарищество испокон веку шла дорога. Причём не в товарищество, а сквозь него и дальше, к лесам, полям, озёрам и грибным местам. Сорок лет по ней ездили жители соседних деревень, дачники из окрестных посёлков, москвичи с корзинками. Никто никому не мешал, никто ни с кого не брал платы за проезд.

По старой традиции этих мест дороги здесь не перегораживали. Шлагбаум ставили только в чёрный час, когда в округу приходила чума или холера. Тогда на въездах опускали карантинные жерди, а когда напасть отступала, их убирали, и дорога снова становилась общей.

Поэтому, когда поперёк дороги опустился шлагбаум, старожилы сразу поняли, что пришла беда. И не ошиблись. Поветрие действительно поселилось в товариществе, только на этот раз не моровое, а в образе двух фей. Народ, знающий толк в старых сказках, так их и прозвал: одну Лихоманкой, другую Морокой.

Поселились они, можно сказать, на шее у товарищества. А кто сидит на шее, тот и становится головой. Этой головой феи вертели во все стороны, а живые соки из товарищества тянули исправно. Люди перестали дружить. В коллектив, который десятилетиями держался на общем деле и общей профессии, пришли вражда и сутяжничество.

Сам шлагбаум был выдающийся. Поставили его на первый же целевой взнос, и стоил он столько, что, по слухам, в соседней сказке на эти деньги поставили бы два. Зато обладал прекрасным откатом. Влево, если смотреть от въезда, и вправо, если смотреть со стороны выезда.

И работал шлагбаум под стать своей цене. Откатившись однажды, он заедал, и железяка замирала. Перед ней по полчаса простаивали члены товарищества, пенсионеры с сумками и водители с рассадой. Шлагбаум был демократичен и не пускал никого, ни своих, ни чужих.

Но главная беда была не в заклинившей железке. Этот взнос оказался роковым, потому что открыл дорогу всем следующим.

Перекрыв проезд другим, феи вдруг обнаружили, что и товарищество само ездит по чужой земле. Часть проездов, как выяснилось, лежала на участках соседей, не состоявших в товариществе. Тридцать с лишним лет это никого не волновало. Но где один шлагбаум, там и другой, а где спор, там и суд.

И на общих собраниях завели новую песню о целевых взносах, крупных и регулярных. «Надо, Федя, надо», как объяснял Шурик в «Операции „Ы“». На юристов, на экспертизы, на отстаивание права членов товарищества ездить по дорогам, которые им не принадлежат. Юристы дороги, суды долги, а издержки растут вместе с аппетитом.

Так родилась вечная дань. Чем больше судов, тем больше взносов. Чем больше взносов, тем полноводнее финансовые потоки, текущие через руки фей. Кому, за какие консультации и каким путём уходят эти деньги, товарищам знать не положено. Документы, видимо, тоже частные.

А ведь правила общежития в этих местах всегда были простыми. Неважно, на чьей земле стоит колодец, кто его копал и что записано в кадастре. Колодец общий. Любой может из него напиться, но никто не имеет права в него плевать. И дорога общая, по тому же закону. Если по ней сорок лет ездят старики и дети, никто, даже законный владелец земли, не посмеет её перекрыть. Не нужно ни с кем судиться. Не нужно бросать в соседей камни, потому что брошенный камень возвращается бумерангом. Как аукнется, так и откликнется.

Но феи взмахнули палочками и заколдовали и дороги, и колодцы. Всё стало частным, всё обнесено, и вздохнуть нельзя без целевого взноса. Злые феи переиначили даже сказку: попьёшь из колодца без целевого взноса – козлёночком станешь. А взносы стали вечными, потому что вечными стали суды. Бумеранг феи, разумеется, тоже рассчитали. Прилетит он в товарищей, которым и дальше платить, и дальше ждать у шлагбаума, пока феи судятся со всем окрестным миром за их счёт.

А началось всё со шлагбаума. С откатом.

IV. Три терема

«Разорю!» «Не потерплю!»

М. Е. Салтыков-Щедрин, «История одного города»

Вторым заклинанием феи окончательно отменили слово «товарищество». Вместо товарищей завелись суды, угрозы, раздоры и списки. Списки особенно полюбились феям. Одни были для должников, другие для неблагонадёжных, третьи для тех, кого пора исключить. Совсем как в рязановском «Гараже», где кооператив целую ночь решал, кого вычеркнуть из списка. Только там список хотя бы обсуждали всем кооперативом, запертым в музее до утра.

Как правят списками, лучше всех знал Альбер Камю. Сначала он написал роман «Чума», а следом пьесу «Осадное положение». В ней Чума является в город собственной персоной, в мундире, с секретаршей и канцелярией, и город тут же оказывается на осадном положении. Главная мысль Камю проста и страшна: вместе с напастью приходит и поселяется страх. Он-то и становится настоящим управителем всего, до чего может дотянуться. Сама напасть может однажды отступить, а страх остаётся хозяйничать.

Управляет Чума у Камю не мечом и не огнём, а канцелярией. У её секретарши есть записная книжка со списком жителей. Достаточно вычеркнуть имя, и человека больше нет. Не нужно ни казней, ни приговоров, ни объяснений, хватит одного росчерка. Горожане очень скоро это понимают. Они перестают спорить, перестают спрашивать, перестают собираться вместе и стараются лишний раз не попадаться секретарше на глаза. Вычеркнули не всех, но боятся все. В этом и состоит метод: чтобы править городом, не обязательно вычёркивать каждого, достаточно, чтобы каждый знал, что может оказаться следующим.

Наши Лихоманка с Морокой Камю, может быть, и не читали, но метод освоили в совершенстве. Вычеркнуть из чата. Вычеркнуть из списка членов. А там, глядишь, и из памяти. Росчерк лёгкий, а действует безотказно: один вычеркнутый учит молчать десятерых невычеркнутых.

Не случайно одна из наших фей очень любит, чтобы её было слышно в соседнем товариществе. А в перерывах между громкими речами угрожает: судами, исключением, всяческими напастями, но прежде всего Уголовным кодексом. Сама же она, говорят, Ильфа и Петрова знает почти наизусть, и, кажется, не только цитату про Уголовный кодекс.

Жили садоводы в трёх чатах, в трёх разных мессенджерах, как в трёх теремах. Туда феи вывешивали свои указы, другого глашатая в товариществе не водилось. Но стоило спросить, а куда, собственно, уходят деньги и почему до сих пор нет газа, как у фей тут же выяснялось, что чаты вовсе не общие. Это, оказывается, частные владения, и хозяйничает в них смотритель-администратор. Он, как любой помещик, волен выставить за ворота кого пожелает.

И выставлял. Критическое слово исчезало быстрее, чем его успевали прочитать, а если и успевали, феи выслушивали критику, как крыловский кот Васька, который слушает да ест. Следом исчезал и сам критик. Сначала из чата, потом из доброго имени, а там, глядишь, и из членов товарищества. Всё как у секретарши Чумы: один росчерк, и человека нет, а остальные притихли. Щедринский градоначальник Брудастый обходился органчиком в голове, игравшим две пьесы: «Разорю!» и «Не потерплю!». У фей репертуар обновлённый, но тоже из двух номеров: «Удалю!» и «Исключу!».

Делалось это, по уверениям фей, совершенно законно. Хотя в законе, по которому живут все садоводы страны, написано иное. Исключить из товарищества можно только за долги по взносам, только решением общего собрания и только после письменного предупреждения. За критику не исключают. За вопрос «куда ушли деньги» не исключают. Не исключают и за несогласие со стратегией правления. Но заколдованный закон, видимо, читается справа налево, как заклинание. А в уставе про человечность ничего не написано, феи проверяли.

V. Без меня народ неполный

…А без меня народ неполный.

Андрей Платонов, «Старый механик»

А ведь исключённый садовод вовсе не лишняя строчка в списке. Без него товарищество неполное, как, по Платонову, неполон без каждого народ. Да и государство, если уж на то пошло, тоже.

Выходила забавная картина. Указы правления висят в частных чатах, откуда удалены несогласные. Несогласные узнают об указах последними. А потом им объясняют, что их всех надлежащим образом известили. Где? Да в том самом чате, из которого их выставили.

А заслуженные садоводы тем временем старели. Аплодисменты стихли, гонорары сменились пенсиями, и пенсиями небогатыми. Каждый новый сбор бил по ним больнее, чем по феям любая критика. Ходить на собрания становилось тяжело, а спорить ещё тяжелее. У калитки же всё чаще появлялся вежливый покупатель.

Однажды товарищи всё-таки собрались с духом. Больше десятка человек подписали свиток с требованием, чтобы феи ушли в отставку, а товарищество выбрало себе новое правление. Свиток понесли Главной Фее в конце собрания, вежливо, с просьбой приобщить к протоколу. Свиток почему-то улетел в сторону: видимо, ветер в заколдованных местах дует со стороны президиума. А может, решили, что чернила на нём тоже частные.

Самое обидное, что формальную лазейку феи знали заранее. Закон они читают очень внимательно, ровно настолько, чтобы через него перешагнуть. Требование, дескать, подано не по форме, не в срок и не той долей членов. Нужно не меньше пятой части членов, а тут едва набрался десяток с небольшим. А собрать пятую часть в товариществе, где соседи годами не здороваются, не легче, чем собрать рассыпанный по траве горох.

VI. Заколдованный круг

Жил – дрожал, и умирал – дрожал.

М. Е. Салтыков-Щедрин, «Премудрый пискарь»

Здесь бы сказке и повернуть к счастливому концу. Товарищи соберутся, выпрямят спины, наберут подписи не меньше чем пятой части членов, пошлют заказные письма. А если правление тридцать дней промолчит, созовут внеочередное собрание сами, как позволяет закон, и выберут себе честное правление. Так пишут в методичках. Так было бы в нормальной жизни.

Но жизнь в товариществе давно уже не нормальная. Она заколдованная.

Самое сильное заклинание фей было не про деньги и даже не про землю. Оно было про людей. Феи знали старое правило «разделяй и властвуй» и переписали его по-своему. Получилось «разделяй и взимай». Годами они сталкивали соседа с соседом, старожила с новичком, должника с платящим, тех, кто в чате, с теми, кого из чата выставили. Каждую распрю заводили тщательно, как часовой механизм, и каждая тикала ровно столько, сколько нужно.

И теперь любое общее собрание превращается в базар, достойный пера Зощенко. В его «Нервных людях» коммунальная квартира дралась из-за ёжика, здесь дерутся из-за сметы. Кричат все, слушают немногие, договориться не может никто. Заслуженные артисты, которые когда-то держали паузу в полном зале, теперь и пяти минут не выдерживают без крика. Их перебивают, им не дают слова, им тычут в лицо уставом. После каждого такого собрания одна половина расходится с давлением, другая – с обидой, а феи уносят новый целевой взнос.

Профессор Преображенский давно поставил диагноз: разруха сидит в головах, а вовсе не в клозетах. А если разруха в головах, перестаёт работать и всё остальное, и шлагбаум, и собрания, и общая дорога. Швондер со своим домкомом тоже, помнится, очень любил резолюции общего собрания.

Пошлёшь феям заказное письмо, и в ответ получишь новый суд. Оплаченный, само собой, из твоих же взносов. Начнёшь собирать подписи, и окажется, что половина соседей с тобой в ссоре, а другая половина боится попасть в список. Товарищи измучены и разобщены. Сил у них хватает только на то, чтобы по очереди стоять у шлагбаума.

Это и есть заколдованный круг. Разорвать его изнутри почти невозможно, как невозможно самому вытащить себя за волосы из болота. Это удалось только барону Мюнхгаузену, да и тот, говорят, привирал.

Да и в сказках, если припомнить, заколдованные никогда не расколдовывают себя сами. Спящую царевну будит королевич, пришедший издалека. Кая из ледяного плена вызволяет Герда, которая прошла полсвета. Царевну-лягушку спасает Иван-царевич, чужой в её болоте. И в «Драконе» Евгения Шварца горожан освобождает пришлый рыцарь Ланцелот. Помощь в сказках всегда приходит извне. Изнутри заколдованного царства её просто не видно.

Правда, тот же Ланцелот честно предупреждал, что после победы предстоит мелкая работа, ведь в каждом из горожан придётся убить своего дракона. Но это уже потом, когда будет повержен главный дракон.

VII. Кочующие феи

Может быть, тебе дать ещё ключ от квартиры, где деньги лежат?

Илья Ильф и Евгений Петров, «Двенадцать стульев»

Впрочем, у этой сказки есть обнадёживающая предыстория. Феи, как известно, не вечны и подолгу на одном месте не живут.

Есть у сказочников старое поверье. Говорят, иные феи начинают свой путь в городе, среди этажей и подъездов. И начинают, как ни удивительно, тоже со шлагбаума: со сбора денег на шлагбаум и с его торжественной установки.

Каким бывает такой городской шлагбаум, подъёмным или с откатом, поверье умалчивает. Может быть, это одна и та же фамильная модель.

Но конец у поверья всегда один. Рано или поздно фея становится не люба всем подъездам сразу, волшебство перестаёт работать, и приходится переезжать. За другой шлагбаум, в сельскую местность, подальше от прежних соседей. Так кочевали когда-то по уездам бродячие труппы: в каждом новом городе можно сыграть премьеру с чистого листа. И с чистого целевого взноса.

Из этого поверья следует простой вывод. Чары фей держатся, пока их видят только заколдованные. Стоит дому посмотреть на свою фею всем вместе, при свете дня, как ей становится неуютно. Значит, и здесь нужно не столько бороться с феями, сколько расширить круг тех, кто на них смотрит.

VIII. Три пути

Я пригласил вас, господа, с тем, чтобы сообщить вам пренеприятное известие: к нам едет ревизор.

Николай Гоголь, «Ревизор»

Кто же войдёт в этот круг? Сказка знает три пути.

Первым путём придёт добрый молодец с проверкой. Вместо меча-кладенца у него папка и полномочия. И ревизор он самый настоящий, не чета гоголевскому Хлестакову. Приедет, откроет ворота без пропуска, потому что проверяющих шлагбаумом не останавливают, и задаст простые вопросы. Сколько стоил шлагбаум и почему именно столько? Куда ушли целевые взносы на суды и какие юристы их получили? Как и у кого прирастали участки в этой сказке? По какому праву исключают из товарищества за критику? Почему газ проходит рядом, а в товарищество не заходит? На такого молодца чары фей не действуют. Его нельзя удалить из чата, нельзя исключить из членов, нельзя засудить за его же деньги. А самое главное, он не устанет на третьем собрании, потому что на собрания не ходит. Он ходит по документам.

Вторым путём придёт другая фея, на этот раз добрая. Из тех, что не превращают ни взносы в оклады, ни тыквы в чужие капиталы. Из тех, что ведают в округе дорогами и газом и у которых на этот счёт, говорят, даже своя государственная программа имеется. Такая фея приведёт газ сразу и для всех, не дожидаясь, пока дешёвые участки перейдут в нужные руки. Такая фея напомнит, что сорокалетняя дорога общая, а колодец не для того, чтобы в него плевать. И без всякого волшебства, одним своим появлением, покажет товарищам, как выглядит настоящая доброта. Они, признаться, уже начали это забывать.

Третий путь проложит слово государево. Это вам не указ из частного чата, который висит, пока его не удалит администратор. Это слово настоящее, веское, с гербом. Оно отрецензирует недобрых фей по всем правилам жанра, да так, что им не только хозяйничать в товариществе больше не захочется, но и сама жизнь в здешней местности покажется неудобной. Чем кончаются такие истории, мы помним по городскому поверью: чемоданами и новым шлагбаумом.

Правда, феи наверняка попробуют переехать снова. За третий шлагбаум, в третью местность, к новым доверчивым пенсионерам. Но государево слово тем и отличается от всех прочих, что шлагбаумом его не остановишь. Оно проезжает без пропуска. И доезжает, куда нужно.

Впрочем, народная мудрость на этот счёт давно всё сказала. Коготок увяз – всей птичке пропасть. А коготок у фей увяз основательно. Статей закона, которые могли пострадать от их волшебства, набирается немало. Разбираться в них должны большие специалисты, и они наверняка придут. Сколько верёвочке ни виться, а конец будет. Птичку, конечно, жалко, как вздыхал герой «Кавказской пленницы». Но не очень.

Есть и другая пословица: что русскому хорошо, то немцу смерть. Национализма в ней нет ни капли. Немцем в старину звали не одного германца, а всякого «немого», того, кто не говорит на здешнем языке. Товарищи говорят на языке общего дела, общей дороги, общего колодца. На нём им хорошо и понятно. Феи же говорят и, что хуже, думают на другом, на языке монетаризма, где, как на планете Плюк из «Кин-дза-дза!», все слова свелись к «ку», а все ценности – к спичкам. Кто мыслит на таком языке в краю, где говорят на языке товарищества, тому здесь несдобровать.

А что же товарищи? И не только здешние, но и все садоводы страны, у которых свои шлагбаумы и свои феи? Им не нужно больше кричать на собраниях и доказывать правду тем, кто давно её знает и именно поэтому боится. Им нужно сделать всего одно усилие, последнее, на которое у них ещё хватит сил. Открыть калитку. Позвать тех, кто стоит за пределами заколдованного круга. Написать туда, где слово не удаляют, а читают. А когда проверка уедет, взяться за ту самую мелкую работу, о которой говорил Ланцелот, чтобы товарищество снова стало товариществом, а не Калабуховским домом.

Есть у всех фей, и добрых, и злых, и у колдуний заодно, одна общая слабость. Все они любят жить красиво: в воздушных замках, в хрустальных дворцах, засыпать под стеклянным куполом, сквозь который видны звёзды. Строить их феи хотят на века, на крепком фундаменте. И потому, по какой-то своей волшебной логике, строят их на песке.

Песок – субстанция ненадёжная. Он хорош для песочных часов, которые отмеряют срок, и совсем не годится для фундамента. Ещё в Евангелии сказано, что дом, построенный на песке, стоит ровно до первого дождя, а потом падает, и падение его бывает великим. Но феям это невдомёк. Свои схемы они возводят так, будто строят на века: здесь прирезка, там шлагбаум, тут вечный суд, а сверху вечный целевой взнос. Только вечность у таких построек короткая. Городские поверья, как мы помним, тоже заканчиваются переездом.

А главное правило хрустальных дворцов знает любой ребёнок: кто живёт в стеклянном доме, не бросается камнями. Камни рикошетят, отскакивают и возвращаются бумерангом. Каждая разумная фея, если разум её не совсем покинул под напором злобы, должна бы это понимать. Но злые феи швыряют камни во все стороны: в критиков, в соседей, в стариков у шлагбаума, во всех, кого вычеркнули. И не замечают, что каждый брошенный камень уже ищет обратную дорогу.

И в один прекрасный день, прекрасный, понятное дело, для окружающих, хрустальный дворец злой феи осыплется звонкими осколками. Это не угроза и не пожелание, а простая констатация. Так устроены законы физики, философии и мироздания. Так устроены и законы волшебной сказки, а они строже любого устава. Сказка всегда кончается хорошо для тех, кто не поддался чарам, сколь бы злобным ни было колдовство. Злые чары держатся, пока в них верят. А песок, сколько его ни заговаривай, остаётся песком.

А что же феи? Может статься, кто-то из них узнает себя в этой сказке и даже обидится. И по привычке соберёт целевой взнос, чтобы судиться с автором. Только выйдет это как в известной притче о персонаже, у которого вдруг загорелся головной убор. Если же феи сказку не заметят и по заведённой у них традиции закроют другим рот, а себе глаза и уши, это станет их второй роковой ошибкой. Первой был шлагбаум. А вовремя сделанный правильный вывод ещё может оказаться путём к спасению.

Сказка ложь, да в ней намёк: добрым молодцам – адрес, а недобрым феям – срок. Срок устранения нарушений, разумеется. А кому намёк не понравится, тот может удалить его из чата. Предписание из чата не удаляется.

30 сентября 2026 года

Вам есть что рассказать?

Обратитесь в редакцию

Борев Владимир

• Журналист международник.
• Главный редактор журналов: Видео АСС, Наркомат, АнтиДоза. Главный редактор газеты:  Советник Президента
• В настоящее время фермер сыродел ремесленник. деревня Масловка. РФ.
• Автор 5 монографий и более 500 научных публикаций.

Поделиться