Парад — особый жанр текста. Сгусток смысла, афористическая форма изложения сути государства. В отличие от речи, которая разворачивается во времени и поддаётся редактуре, парад собирается за один час и проговаривает многое одним движением. Шаг как буква, рота как слово, колонна как фраза, площадь как лист. Эстетика парада и сам парад, печатая шаг, пишут — как пишет на бумаге пишущая машинка. Это не метафора и не риторическая фигура: ритм каблука по брусчатке буквально оттискивает на сетчатке зрителя строку, и строка эта складывается в высказывание о государстве — о его сути, иерархии, памяти и желании.

Авторская формула, открывающая эту работу, проста: парад печатает шаг, как печатает смысл, как пишет историю. Три глагола — печатает, печатает, пишет — последовательно увеличивают масштаб: каблук о камень; знак о сознание; эпоха о следующую эпоху. И всё это совершается в одном жесте: шаг.

Здесь и заключается герменевтический ключ: парад есть текст, и потому требует чтения. Семиотика парада — его означающие: брусчатка, музыка, форма, шеренги, трибуна, знамёна, флаги, цвет драпировок, поза первого лица. Герменевтика читает семиотику, переводя знаки в смыслы с учётом контекста эпохи. Без герменевтического усилия парад остаётся зрелищем; с ним — становится исповедью власти.

Эта работа — попытка прочесть парад как длящийся со-текст русской истории. Три парада 1945 года — Москва, Берлин, Харбин — образуют канонический исток. От него тянется линия преемственности: 7 ноября и 9 мая советской эпохи, ельцинская реставрация ритуала 1995 года, постепенная драпировка пантеона героев с 2004–2005 годов, переход первых лиц от стояния на Мавзолее к сидению в кресле, реформа Сердюкова и судьба барабанщиков, парад 2010 года с союзниками по антигитлеровской коалиции, рождение и огосударствление «Бессмертного полка». В каждой детали — следы редакторской руки эпохи. Иногда — карандаш, иногда — нож.

Метод прост, как и подобает разговору о ясных вещах: фиксация фактической стороны (кто, где, когда стоял, сидел, шёл) и медленное прочтение этой фактуры как культурного знака. Бахтин учил видеть в карнавале и литургии тела истории; Лотман — читать семиосферу как живую культуру кодов; Барт показал, что мифология современности прячется в самых будничных образах. К ним добавим внутреннее: тех, кто шагал, и тех, кто принимал. Парад — для них и о них, и его правда — не в фотохронике, а в линии плеч, в высоте подбородка, в том, стоит ли вождь или сидит.

I. Триада 1945: Москва — Берлин — Харбин

1. Москва. 24 июня 1945

Это был первый парад. Не в смысле порядкового номера в череде советских смотров, а в смысле метафизическом: парад, который написал канон. Дождь, чёрный конь под Жуковым, белый конь под Рокоссовским, маршал на белом и маршал на вороном — два цвета, две стихии, и одна общая воля. Командовал — Рокоссовский, принимал — Жуков. На Мавзолее — Сталин, члены Политбюро, маршалы Победы. К подножию Мавзолея сводный полк бросил знамёна и штандарты разгромленного вермахта, включая личный штандарт Гитлера. Этот жест — кульминация парада: знамёна противника складываются к ногам того, кто признан вершиной и центром.

Мавзолей — не просто архитектурный объект, не просто усыпальница. Это пантеон. Он стоит на площади как геометрический и сакральный центр — между Кремлёвской стеной с захоронениями полководцев и обелиском Минина и Пожарского, между новым и старым. Сложить знамёна к подножию Мавзолея — значит признать, что война была выиграна государством, основатель которого тут покоится; что солдат, бросающий древко на брусчатку, делает это не от своего имени, а от имени армии, страны и её основ. Это акт жертвоприношения смысла, не только трофея.

Сводный оркестр насчитывал более тысячи двухсот музыкантов под управлением пятидесяти капельмейстеров. Музыкальный коллектив объединил тридцать восемь оркестров московских военных училищ, частей Красной армии и НКВД. В репертуаре — гимн, фанфары, барабанный бой. Это партитура нового канона. И в нём — особое место у барабана: он не сопровождение, он зачин. Барабан открывает строй. Он — пунктуация, точка с запятой, после которой начинается фраза. Барабан станет диагностическим знаком ритуала и через шестьдесят лет.

Сталин стоит. Это первая истина канона. Сталин не сидит, не машет, не зевает: он принимает. Принимать — значит соглашаться нести; стоять — значит быть в одном строю с теми, кто проходит. Поза вождя на Мавзолее — не комфорт зрителя; это служение в храме. Сидеть к пантеону героев спиной можно было бы только в случае, если этот пантеон утратил для тебя смысл. В 1945 году такое не вообразимо.

2. Берлин. 7 сентября 1945

Идея — Жукова, согласие — Сталина, ответ союзников — поначалу положительный. У Бранденбургских ворот, в районе рейхстага — там, где в начале мая шли последние бои, — четыре оркестра, четыре сводных полка, четыре главкома. По договорённости парад должны были принимать все четверо: Эйзенхауэр от США, Монтгомери от Британии, Латтр де Тассиньи от Франции, Жуков от СССР. Накануне трое сослались на занятость и прислали заместителей. Жуков, проинформировав Москву, получил ответ: «Они хотят принизить политическое значение парада войск стран антигитлеровской коалиции. Принимайте парад сами; у нас на это прав больше, чем у них».

Жуков принимал парад в парадном мундире, со всеми наградами — «Маршальская Звезда», три «Золотые Звезды», два ордена «Победа», ордена Суворова. Командовал английский генерал-майор Эрик Нэйрс. Открывал парад советский сводный полк 248-й стрелковой дивизии под командованием подполковника Георгия Ленёва — того самого, что в июне шёл по Красной площади в составе сводного полка 1-го Белорусского фронта. Прошли пехота, бронетехника союзников, и в конце — пятьдесят два танка ИС-3 из 2-й гвардейской танковой армии. У свиты Паттона, рассказывают, дрогнули руки: американский генерал успокоил подчинённого репликой о том, что эти танки — «за нас».

Берлинский парад — второй удар той же типографики. На этот раз — на иностранной площади, у стен поверженного рейха, перед двадцатитысячной толпой берлинцев. Победитель приехал в его столицу и поставил подпись. Существенно, что подпись осталась без подписей союзников: они уклонились. Это уже первая трещина канона — не в нашем тексте, а в их. Союзники не захотели соавторства. Парад остался советским. И в этой полусоветско-полусоюзной форме он встал как памятник о том, чьи плечи вынесли войну.

Берлинский парад был и подписью победителя, и предостережением. За три с половиной месяца до парада, 22 мая 1945 года, британский Объединённый штаб планирования по личному приказу Уинстона Черчилля подготовил план операции «Немыслимое» (Operation Unthinkable) — сценарий войны против СССР с предполагаемой датой нападения 1 июля 1945 года. Цель плана формулировалась как «навязывание России воли США и Британской империи». Британский Генштаб признал план нереалистичным; документы были рассекречены лишь в 1998 году. Но Москва знала о подобных настроениях, и пятьдесят два танка ИС-3, прошедшие по Берлину 7 сентября, были ответом на эти настроения. ИС-3 — секретная машина, впервые показанная публично именно здесь, перед лицами тех, кто за три месяца до того обсуждал возможность нападения. Это была демонстрация, делающая «Немыслимое» действительно немыслимым. Парад в Берлине — не только текст о прошлом (Победа), но и текст о будущем (не смейте). И именно в этом смысле он стал прологом к холодной войне: предостережение, которое было услышано, но которое не предотвратило конфронтацию — а лишь перевело её из горячей формы в холодную. Холодная война, в свою очередь, через сорок пять лет завершится тем, что победивший в ней Запад придёт на Поклонную гору в 1995-м — принимать парад побеждённых. Линия от ИС-3 в Берлине до кресла на Поклонной — одна и та же линия; она лишь меняет знак.

Парад в Берлине был и первым, и последним совместным смотром четвёрки. Двенадцатого января 1946 года ещё пройдёт парад в Нью-Йорке, тринадцатого апреля того же года — в Вене. Дальше — холодная война. Но 7 сентября 1945 года это ещё не разрыв; это самое начало расхождения. Жуков объехал строй, поднялся на трибуну и сказал: «Боевые друзья, соратники по оружию…» — речь была переведена синхронно на английский и французский. Под звуки четырёх национальных гимнов парад завершился. Двадцать тысяч берлинцев аплодировали — иногда сдержанно, иногда искренне. Они знали, кто брал их город. Место стоит зафиксировать: Берлин, Трептов-парк, памятник советскому Воину-освободителю. Через сорок девять лет на этом же месте состоится другая церемония, и её семиотику мы прочтём в одной из поздних глав.

3. Харбин. 16 сентября 1945

Третий парад — на восток. В Харбине, столице русской Маньчжурии, городе, где русская речь звучала с конца XIX века. Решение принимал лично Сталин — об этом главкому советских войск на Дальнем Востоке маршалу Василевскому было сообщено в начале сентября. Принимал парад генерал-полковник Афанасий Белобородов, командующий 1-м Дальневосточным фронтом и комендант Харбина. Командовал — генерал-лейтенант артиллерии Константин Казаков. Главные магистрали города — Китайская и Диагональная улицы — заполнены людьми, держащими два флажка: советский и китайский. Над толпой — лозунги на русском, китайском и корейском.

Прошли батальоны 300-й Харбинской дивизии. За ней — 59-я Краснознамённая. Тяжёлые пушки, пушки-гаубицы. И когда на площадь выехали машины с гвардейскими миномётами — «катюши», — толпа ахнула. «Катюши» в Харбине: жест, говорящий о том, что страна, перенесшая войну с запада на восток, способна была за две недели после капитуляции Японии собрать парад на чужой земле и провести его как у себя дома. В этой буднично-героической способности — следствие всей военной школы: парад принимается там, где его принимают, а не там, где принято.

В Харбине участвовали ветераны русско-японской войны 1904–1905 годов — старики, дожившие до возмездия за давнее поражение Цусимы и Порт-Артура. Парад читался ими как закрытие гештальта: четыре десятилетия спустя империалистическая Япония побеждена, и эта победа возвращает русскому делу честь, которой оно лишилось в начале века. Триада 1945 года — Москва, Берлин, Харбин — описала войну как геополитическую тотальность: победитель прошёл по площадям трёх континентальных узлов — собственной столицы, столицы поверженного европейского врага и столицы исторически непрожитой азиатской границы.

Эти три парада — не три эпизода, а одно высказывание из трёх предложений. И каждый из них завершается одной и той же интонацией: «Это сделали мы, и мы вернулись на свои священные площади». В Москве сакральное место уже было готово: Мавзолей, кремлёвская стена, Минин и Пожарский. В Берлине его создавали жестом: рейхстаг и Бранденбургские ворота превращались в фон чужой капитуляции. В Харбине сакрализировалось через память: ветераны русско-японской войны делали место своим заново. Триада 1945 — генетический код всякого последующего парада. Чем дальше отходит ритуал от этого кода, тем громче скрип в местах разрыва.

II. Парад как текст. Семиотика и герменевтика

Лотман писал: культура — это семиосфера, пространство значимых различий. Парад — её плотный сгусток. Каждая деталь — место в иерархии: ширина шеренги, длина ремня, цвет канта, угол наклона штыка. Уберите барабан — и фраза начинается без зачина. Поменяйте красный на синий — и сменился протагонист. Сядьте, где раньше стояли, — и герой стал зрителем. Не нужно объяснять словами: семиотика говорит за себя. Герменевтика читает семиотику и тогда зрелище становится текстом, а текст — приговором или похвалой.

Бахтин различал монологическое и диалогическое слово, авторитарное и внутренне убеждающее. Военный парад на Красной площади до 1991 года был словом авторитарным — не в худшем смысле, а в исконном: словом, которое не нуждается в подтверждении, потому что подтверждено самим говорящим. Кто стоит на Мавзолее, тот говорит, и слово его — последнее. Постсоветский парад постепенно стал словом диалогическим и более того, словом, ищущим одобрения зрителя. Это другая речь, и другой жанр. Парад утратил свою монологическую полноту; парад в кресле уже спрашивает: «нравится ли вам?» — там, где раньше утверждал: «так есть».

Барт в «Мифологиях» показал, как мифологическое сознание прячется в детали: чёрный обрез цветной фотографии, отрезок диалекта, складка ткани. Парад наследует эту особенность: его мифология — в драпировке, в крое, в манере командующего соскочить с трибуны. Здесь нет нейтральных деталей. Когда в 2005 году Мавзолей закрыли фанерными щитами в сине-голубой гамме — это был миф. Миф о том, что Победа сама по себе, без Ленина и без знамени, на котором написано «Союз нерушимый», существует как чистая абстрактная гордость. Барт назвал бы это «натурализацией политического выбора»: придание видимой нейтральности тому, что есть глубоко идеологический акт.

Юрий Борев в «Эстетике» и в работах об интеллигентском фольклоре показал, как культурный текст живёт памятью поколений: то, что кажется отдельной случайностью, на дистанции десятилетий складывается в стиль. Парад и есть такой стиль. От парада 1945 года до парада 2025-го прошло восемьдесят лет; вглядываясь в них как в одну строку, мы видим, как меняется почерк. Где-то — твёрдая рука, где-то — небрежность, где-то — стирка ластиком и переписывание начисто. Стилистика парада — стилистика государства.

Внутри этой стилистики есть несколько диагностических узлов, которые работают как индикаторы. Поза первого лица. Открытие — барабаны или без барабанов. Что показано за спиной у президента: пантеон или ширма. Какого цвета ширма. Какие знамёна выносят впереди. Какие имена звучат. Каждый узел можно прочесть отдельно — но смысл их в совокупности. Они складываются в формулу эпохи. Иногда формула проста: «всё как всегда». Чаще — две-три детали, и мы понимаем: другая страна, иной строй.

III. Канон и его сбои. Кто стоит и кто сидит

Сталин стоял. Это не риторика; это фактическая правда. На всех парадах с июня 1945 года до своей смерти Сталин стоял на Мавзолее — даже больной, даже зимой, даже в последний год. Хрущёв стоял. Брежнев стоял — стареющий, грузный, к концу жизни едва говоривший — но стоял. Все пожилые члены Политбюро при Брежневе стояли. Никому в голову не приходило, что можно сидеть просто потому, что устал. У парада есть строгая этика, и эта этика проста: на трибуне стоят, потому что в строю стоят. Сидя принимать парад непристойно — пока ты можешь стоять.

Принимающий парад не зритель. Он — соучастник, замыкающий ритуал. От него по линии взгляда идёт обратная связь: солдат проходит и оглядывается на трибуну, трибуна отвечает движением головы или поднятой рукой. Если же на трибуне сидит человек в кресле, обмотанный пледом, то связь обрывается. Солдат проходит мимо зрителя. Парад из ритуала превращается в шествие. Шествие можно снять на видео; ритуал требует присутствия. Это разница не сценических конвенций, а онтологическая: в ритуале участвуют тело и душа, в шествии — только взгляд.

Когда впервые российский лидер сел? Архивная сводка проста: до 1997 года руководители страны принимали парад с трибуны Мавзолея. В 1995-м Ельцин ещё на Мавзолее, надпись «Ленин» прикрыта цветами. В 1997 году Ельцин впервые на низенькой деревянной приступочке перед Мавзолеем — но всё ещё стоит. В 2008–2010 годах на трибунах появились кресла. С 2008 года высшее руководство сидит на трибуне у Мавзолея. С 2011-го это уже устоявшаяся практика: Медведев и Путин — в креслах, ветеранам раздают пледы. В 2021 году пледы упакованы в сумки, стилизованные под вещмешки, — намёк на полевой быт, который тем смешнее, чем уютнее протекает парад под ним.

Объяснение через «заботу о ветеранах» — лукавство. Ветераны на советских парадах стояли — или сидели на специально отведённых местах, в зависимости от их собственного выбора. Принимающий же оставался на ногах: это и было знаком уважения. Если ветеран встаёт, чтобы посмотреть, как идёт Знамя Победы, а президент сидит — иерархия перевернута. Старый солдат на трибуне отдаёт честь стоя, главнокомандующий — сидя. Эта картинка — не оплошность; это новая риторика. Она говорит: «начальник теперь не часть строя, а часть аудитории». Поменялась суть. Начальники позволили себе принимать парад сидя. Они теперь не участники — зрители.

Сидеть в кресле — не значит быть слабее. Дело не в физическом состоянии. На советских парадах за Сталиным стоял весь Политбюро, в возрасте далеко не юношеском; стоял Брежнев в семидесятые, когда уже почти не мог говорить. Стоять — было обязательным; сидеть — означало бы признать, что ты не несёшь, а только смотришь. Кресло на трибуне символизирует дистанцию власти от события. И, читая эту дистанцию, мы понимаем многое о том, кем теперь власть себя считает. Не пишущей рукой, а читающим глазом. Не участником, а наблюдателем.

IV. 1995: год раздвоения. Красная площадь и Поклонная гора

9 мая 1995 года, в пятидесятую годовщину Победы, парад прошёл сразу в двух местах. На Красной площади — пеший парад ветеранов под красными знамёнами с надписью «За нашу Советскую Родину!». Знамя Победы (копию) нёс дважды Герой Советского Союза, генерал-полковник авиации Михаил Одинцов — участник того, сталинского парада 24 июня 1945 года. С трибуны Мавзолея выступал Борис Ельцин; надпись «Ленин» была закрыта цветами. Парад ветеранов принимал маршал Советского Союза Виктор Куликов. Прошли военные академии — Фрунзе, имени Дзержинского, бронетанковая Малиновского, имени Куйбышева, и в дикторской речи всё чаще звучали указания на «преемственность с царской Россией».

Вторая часть парада прошла на Поклонной горе — у только что открывшегося мемориала. Туда вывели тяжёлую военную технику, включая БМП, танки, артиллерию и ракеты. В небе впервые за десятилетия — воздушный парад: семьдесят девять самолётов и вертолётов, включая Ту-95 и Ту-160. Принимал технику министр обороны генерал армии Павел Грачёв в специально пошитой маршальской форме. Сообщалось, что на Красную площадь технику не пустили из-за опасений за грунт: рядом строился подземный торговый центр «Охотный ряд». Так в официальной формулировке.

Семиотически 1995 год — год раздвоения сакрального места. Парад впервые расщепился: пеший — на Красной, техника — на Поклонной. Раньше всё было на одной площади. Теперь военный смотр перенесён туда, где новый мемориал — без советских символов в центральной композиции, с обновлённой иконографией Победы. Поклонная гора становится «иностранным» залом: туда были приведены делегации Запада, президент США Билл Клинтон, премьер-министр Великобритании Джон Мейджор. У них своя трибуна, своя композиция, и характерная деталь хроник: на Красной площади гости стояли — на Поклонной горе гости сидели.

Парад на Поклонной горе был, по выражению автора этих строк, поклоном — поклоном побеждённых в холодной войне. Это сильная формулировка, и она требует комментария. С точки зрения военной — никто не сдавался: советских флагов на Поклонной не спускали, союзники не входили. С точки зрения политической — за три года до того, 17 июня 1992 года, президент России Борис Ельцин в Конгрессе США объявил: «Мир может вздохнуть спокойно: коммунистический идол, который сеял повсюду на земле социальную рознь, вражду и беспримерную жестокость, который наводил страх на человеческое сообщество, рухнул. Рухнул навсегда. И я здесь для того, чтобы заверить вас: на нашей земле мы не дадим ему воскреснуть». Конгресс аплодировал стоя — однажды шестьдесят семь секунд подряд.

Это была речь, которую автор настоящей работы прочитывает как клятву верности новым хозяевам — присягу. И это слово употреблено не из пафоса: в политической теории присяга есть акт принятия зависимости. Ельцин, бывший секретарь обкома и член Политбюро, в стенах высшего законодательного органа США объявил о победе одной стороны и поражении другой. С этим объявлением Россия не была побеждена военно — но была публично подведена под капитуляцию идеологически. Парад побеждённых в холодной войне — войск, обезоруженных не штурмом, а присягой, — состоялся на Поклонной горе 9 мая 1995 года в виде смотра без выстрелов.

Парадокс эпохи в том, что одновременно на Красной площади Ельцин ещё стоит на Мавзолее, ещё пытается воспроизвести позу советского принимающего, ещё держит в кадре ветеранов и красные знамёна. Это была попытка двух правд одновременно: западному гостю — Поклонная гора, своему ветерану — Красная площадь, и обоим — «Господи, благослови!». Двоевластие смыслов было решено просто: с 1996 года парады возвращаются на Красную площадь, но Ельцин уже не на Мавзолее — на временной трибуне. С 2004 года надпись «Ленин» прикрывается триколорами. С 2005 года Мавзолей задрапирован фанерой. Двоевластие закрылось драпировкой.

V. Драпировка пантеона. Цвет, который не красный

Шестидесятилетие Победы, 9 мая 2005 года. Москва принимает большое количество глав государств: Джордж Буш-младший, Жак Ширак, Герхард Шрёдер, Сильвио Берлускони, Виктор Ющенко, Нурсултан Назарбаев, представители Японии, Китая и многих других стран. Накануне парада Мавзолей закрывается щитами. Не цветами, как в 1995-м, и не триколорами, как в 2004-м, а сплошной фанерой в сине-голубой и белой гамме. На фотографиях ясно: красного нет. Знамени страны, победившей фашизм, нет на месте, которое было кульминационной точкой парада 1945 года.

В этой замене цвета — главная риторика драпировки. Красный — цвет крови, флага Победы, армии, государства-победителя. Синий и голубой — цвета либеральной палитры, цвета европейских флагов, цвет ООН, цвет «нейтрального космополитизма». Вместо красного синий либеральный цвет выгородки. Победой разрешили гордиться без упоминания имён победителей — маршалов и особенно генералиссимуса и главкома. Суть изменилась. Парад как текст изменил протагониста: героем стало не государство, выигравшее войну, а абстрактная «Победа», к которой государство, ныне правящее, имеет двусмысленное отношение.

Кинорежиссёр Карен Шахназаров прямо сказал, что драпировка «несовместима с прославлением победы советской страны над фашизмом». Историк Юрий Емельянов в свою очередь заметил, что советским руководителям в голову не приходило задрапировывать на время праздников памятники царям Российской империи. Это очень точное сравнение. Большевики, демонтировавшие империю, не закрывали Александра II или Николая I фанерой; их памятники либо стояли, либо переплавлялись. Современные же распорядители ритуала избрали третий путь: не сносить и не оставлять, а закрывать — «как бы стесняясь».

Сама эстетика драпировки — стыдливая. Если вы строите ритуал, в котором ваше прошлое — ваша гордость, вы выставляете её на свет, а не прячете за фанерным щитом. Если же вы прячете — значит, гордость не безусловна, а условна. Условие читается без труда: «гостям с Запада неприятен Ленин, а нам неприятна реакция гостей; мы закроем имя, чтобы все остались довольны». Это поза эпохи: уважать гостей выше, чем уважать своих основателей. И отсюда — естественный шаг к парадному креслу: уважение к собственным основателям заменяется удобством наблюдателя.

Драпировка пантеона героев Победы при олигархическом режиме — это акт, который автор этих строк квалифицирует как акт стыдливого предательства. Не вызывающего, не агрессивного — но именно стыдливого, скрытного. Победой гордимся, систему, выйгравшую войну своим оргоружием, видеть не желаем. Это формула не индивидуального трусости, а структурного выбора: новый правящий класс, родившийся из приватизации, не способен идентифицироваться с государством, организовавшим войну и победу. Поэтому он отделяет «Победу» от «Системы». Гордимся первой, прячем вторую — тонким слоем фанеры с сине-белой раскраской.

VI. Сидячий парад. Этика сидения и единый строй

У парада есть строгая этика — простая, как все настоящие этики. Сидят на параде только те, кто стоять уже не может; и тогда сидеть можно, и это понятно, и простительно, и уважаемо. Достойно, почитаемо. Старый ветеран, которому девяноста пять, сидит в кресле, отдаёт честь не вставая, и это правильная, чистая, человечески выверенная картинка. Никакой режиссуры; одно лишь физическое право человека, отдавшего себя войне, не утомлять остаток сил позой. Этот сидящий ветеран — внутри ритуала, не вне его; кресло его — часть единого строя.

Когда же сидит тот, кто стоять может и стоял на других, не менее долгих мероприятиях, чем парад, — этика нарушена. Здесь различие принципиальное. Кресло у ветерана — это уважение к человеку, которое выше, чем уважение к ритуалу: ритуал отступает перед телесной реальностью. Кресло же у главнокомандующего есть уважение к собственному комфорту, которое выше, чем уважение к ритуалу. В первом случае комфорт оправдан жертвой прошлого; во втором — оправдан только тем, что «мы себе это позволили». Между этими двумя «комфортами» — целая пропасть.

Трибуны с креслами для высшего руководства разработаны, как сообщает Управление протокола, ещё около 2006 года. То есть к шестидесятилетию Победы изменились две вещи: пантеон закрыли фанерой, и руководство стало садиться. Эти два изменения — единый жест. Сидеть напротив фанеры легче, чем стоять напротив Мавзолея: фанера не обязывает. Сидение на трибуне рядом с фанерным щитом, на котором обозначены лишь Знамя Победы и абстрактная «Слава Героям», — это поза человека, отдыхающего в театре. Главнокомандующий стал зрителем.

Особенно отчётливо это видно на параде 9 мая 2011 года, когда Дмитрий Медведев и Владимир Путин сидели в креслах, окружённые ветеранами, и пресс-служба Кремля объясняла позу заботой о пожилых: иначе ветеранам пришлось бы стоять весь парад. Объяснение лукавое, потому что ветеранам можно поставить кресла, а главнокомандующему — нельзя; обратное соотношение нарушает иерархию ритуала. Когда же ритуал нарушен, наблюдается следующее: военный моряк-ветеран встаёт и отдаёт честь проходящим частям — стоя; главнокомандующий продолжает сидеть. Это и есть момент, когда парад как текст пишет: «новая власть наблюдает за тем, как старая страна показывает себя».

Существенно, что одновременно на трибуне сидят и иностранные гости — там, где раньше стояли. В традиции западных парадов сидеть допустимо: королевские смотры в Британии, парад на Елисейских полях, инаугурационные шествия в США — везде главы государств могут сидеть. У нас принято было стоять, потому что наша традиция ритуала — литургическая, а не театральная. Литургию принимают стоя; театр смотрят сидя. Когда в 2008–2011 годах кресла окончательно вошли в кадр, парад из литургии стал спектаклем. Не оценка, а констатация: жанр изменился.

И ещё одно — самое важное. У парада много смыслов; один из них — отдание чести памяти павших в строю. Единого строя живых и мёртвых. Это очень глубокая мысль, которой нельзя пренебречь. Парад — это не только смотр живых, это поминовение мёртвых. Шеренги, проходящие по Красной площади 9 мая, идут от имени тех, кто не дошёл; и трибуна, принимающая их, отдаёт честь и тем, и другим одновременно. Мёртвые ходят в этих строях, как духовные единицы, видимые сердечному взгляду. Стоять перед этим единым строем живых и мёртвых — единственно достойная поза. Сидеть перед ним, имея возможность стоять, — значит выпадать из их строя, отделяться от них креслом, ставить между собой и ними физическую границу. И эта граница читается всеми, кто умеет видеть. Сидеть к ним спиной — непристойно; и сидеть к ним лицом, но в кресле, — тоже непристойно, если ты можешь стоять.

Жанровое смещение влечёт за собой и смещение восприятия. Зритель спектакля имеет право не выходить «на бис»; зритель литургии — обязан причаститься. Парад советского типа предполагал причащение взгляда; постсоветский парад предлагает аплодисменты. Зрителю спектакля можно зевать, посматривать в смартфон, прятаться в плед. Участнику литургии — нет. Когда лидер позволил себе зевнуть, плед накинуть, к ветерану повернуться вполоборота, — он негласно разрешил это всем: следующий парад уже снимается с дрона и монтируется как трейлер. Текст потерял шрифт; смысл стал жидок.

Командующий Воздушно-десантными войсками генерал армии Василий Филиппович Маргелов — легендарный «дядя Вася», как звали его десантники, — говаривал: «Сбили с ног — сражайся на коленях. Стоять не можешь — лёжа наступай». Неофициальный девиз ВДВ; кодекс, по которому десантник продолжает бой в любом положении тела. На коленях — сражайся. Лёжа — наступай. А тут — на параде Победы, который и есть продолжение того же боя в форме ритуала, — начальники выступают сидя. И встают только для того, чтобы произнести речь. Произнесли — сели обратно. Маргелов, в чьей биографии Днепр, Херсон, орден Суворова и более двадцати лет командования десантниками, отправил бы такого принимающего в казарму на перевоспитание. Потому что если по маргеловскому кодексу даже лёжа нужно наступать, то уж стоя на параде — стой.

У иностранцев принято сидеть. Ну и мы присядем — не в храме же. Всё куплено, за всё уплачено. Можно и посидеть полюбоваться. Эта внутренняя реплика — точная диагностика. Для нынешней правящей страты Красная площадь не храм; для них это сценическая площадка, на которой удобно сидеть, потому что входной билет давно куплен. И потому, что они привыкли быть в положении зрителя: их природная среда — переговорная, конференц-зал, авиалайнер, не казармы и не окопы. Они учились править, не воюя; они принимают парад как директор театра принимает свою же постановку. С интересом, но без священного страха.

VII. Сердюков и барабанщики. Анонс и завершение разгрома

Реформа Вооружённых сил, проводившаяся с 2008 по 2012 год при министре обороны Анатолии Сердюкове, оставила в военной памяти страны рану, до сих пор не зажившую. В ходе этой реформы значительная часть военных училищ была ликвидирована, а часть — слита с военными академиями (переименованными в военные учебно-научные центры — ВУНЦы), став их филиалами. Уволено около восьмидесяти процентов полковников и семидесяти процентов майоров; ликвидирован прапорщицкий и мичманский корпус; форма от Юдашкина внесла гламурную ноту в облик армии, под которой солдаты замерзали в реальных условиях. В 2015 году правительство Медведева частично восстановило шесть училищ, ранее объединённых с академиями, признав ошибку — но не отменив систему.

Парад — это особый жанр текста, в котором отражается состояние армии. И в этом тексте Сердюковской эпохи появились странные пропуски. Свидетельство офицера Казанского суворовского училища: «Пока Сердюков был у власти, со знамёнами не ходили; с новым министром обороны снова начали». Свидетельство барабанщиков Московского военно-музыкального училища: их рота, традиционно открывавшая парад с 1940 года, в годы реформы то появлялась, то исчезала из открывающих расчётов. Эти детали — пунктуация большого текста: где-то поставили точку с запятой, где-то убрали тире.

Семиотика подсказывает: когда из текста убирают зачинающий знак — это не случайность, а редактура. Когда Сердюков убрал барабанщиков с открытия парада, это был анонс разгрома военных училищ. Анонс, предупреждение: что-то будет упразднено. И действительно: училища были упразднены вскоре. Когда барабанщики были возвращены — с приходом Сергея Шойгу на пост министра в 2012 году, — это было объявление того, что разгром завершён. Не «прекращён», а «завершён»: то, что хотели разрушить, разрушено; то, что осталось, можно показывать. Барабан возвращён как заглавная буква вернувшегося параграфа; но параграф — другой, с переписанным содержанием.

Школа сохранилась. Училище есть; имени Халилова, с тридцатого декабря две тысячи шестнадцатого года. Барабанщики снова открывают парад. Но реформа сделала своё: офицерский корпус прорежен, традиции военной семиотики прошлого пересмотрены, штатные расписания изменены. Парад выглядит как раньше — но это «как раньше» имеет другой подтекст. Так же, как реставрированный иконостас может быть собран из новых досок: внешне восстановлен, внутренне — иной. Барабанщики на параде после реформы — это барабанщики восстановленного, а не сохранённого. Между «восстановлено» и «сохранено» — целая историческая бездна, и она читается в шаге.

VIII. Парад при олигархическом режиме. Гордость без победителей

Олигархический режим в полит-теоретическом смысле есть режим, при котором фактическая власть принадлежит узкой группе крупных собственников капитала, формально опосредованной государственной бюрократией. Россия 2000–2020-х годов в значительной мере подпадает под это определение: ведущие банки, сырьевые корпорации, металлургические и оборонные предприятия принадлежат ограниченному кругу лиц, чья совокупная политическая воля выражается через высшее государственное руководство. Парад при таком режиме закономерно изменяется: он становится демонстрацией не государства, а консенсуса элит относительно государства.

Гордимся Победой — но без упоминания имён победителей. Маршалов перечисляют редко и не первым делом; Сталина — почти никогда; ленинский Мавзолей закрыт. Не случайность и не «забывчивость», а структурный выбор олигархического этоса. Тот, кто пришёл к собственности через приватизацию начала 1990-х, не может идентифицироваться со Сталиным — даже формально. Сталин — символ государства, принимавшего у общества всю собственность и распоряжавшегося ею от имени народа. Олигарх — фигура противоположная. Поэтому Сталин — табу; не из идеологического неприятия, а из социального самочувствия.

Отсюда характерная для эпохи смесь высокого пафоса и низкой опрятности символов. Знамя Победы выносят впереди — но красное знамя страны, что выиграла войну, ставится рядом с триколором, у которого отдельные акции в этой войне не было. Гимн исполняется советский с новыми словами Сергея Михалкова — а вокруг звучит лозунг о «России, которую мы потеряли», о Николае II, о белом движении. Это попытка слепить три разных канона в один — советский, имперский и постсоветский, — без признания их непримиримости. Парад при олигархическом режиме есть попытка проговорить три гимна разом. Получается невнятица; и именно эта невнятица закрывается драпировкой.

Архитекторы этой невнятицы известны поимённо. «Семья» — Таня Дьяченко, Валя Юмашев — у подножия ельцинского кресла. Толя Чубайс с ваучерной приватизацией, Боря Березовский с медийной империей — рядом; им помогали Егор Гайдар, автор шоковой терапии, и Борис Немцов, нижегородский губернатор, ставший вице-премьером. Все вместе они заложили под олигархический режим такой крепкий фундамент, что его не может развалить своим казнокрадством целый взвод минобороновских генералов под управлением заместителя министра Тимура Иванова, арестованного в апреле 2024 года за взятку в миллиард рублей с лишним. За Ивановым последовали аресты ещё шести генералов, затем отставка самого Шойгу — а здание стои́т. Олигархизм, построенный в девяностые, оказался прочнее армии, которая в нём размещена. Совместная деятельность архитекторов и их подрядчиков — суть. Результат реформ. Очевидный текст тридцатилетия. Остальное — контекст, антураж, камуфляж.

Камуфляж — включая и парад. Под звуки салюта всё было украдено и переоформлено: с государства и народа — на кучку ловких дельцов. У Лермонтова — «жадною толпой стоящие у трона»; здесь уместнее сказать: жадною толпой столпившиеся у тромба. У трона — стоят; у тромба — закупоривают. Частный капитал, каким он сложился в России девяностых и нулевых, работает как тромб в сосуде: он не движет кровь, а останавливает её. Сосуды развития экономики великой и могучей прежде страны закупорены; и парад, проходящий по Красной площади мимо этого тромба, идёт по декорации, за которой стоит не государство, а холдинг. И холдинг этот — крепок; настолько крепок, что даже генеральское воровство ему не вредит, а лишь подтверждает: внутри олигархической системы воровство не аномалия, а функция.

И есть в этой эпохе ещё одна сильная лирическая нота, прорезающая невнятицу. В 1990-е годы поэт Андрей Мингалёв пишет на музыку марша Василия Агапкина «Прощание славянки» — того самого марша, что играл оркестр под управлением самого Агапкина на параде 7 ноября 1941 года, — новый текст с подзаголовком «Встань за Веру, Русская земля!». В этом тексте есть две строки, которые не нуждаются в комментарии для всякого, кто прожил девяностые: «Но ты жертвою подлости стала / Тех, кто предал тебя и продал». Эти строки — диагноз эпохи, поставленный поэтом задолго до того, как историки и философы попытались осмыслить произошедшее. «Предал» — это об отречении от государства, в котором ты служил и поднимался по карьерной лестнице; буквальное и юридически точное слово для речи Бориса Ельцина 17 июня 1992 года в Конгрессе США, где он торжественно отрёкся от партии, в которой состоял на руководящих постах. «Продал» — это о приватизации, о «залоговых аукционах», о том, как государственная собственность за бесценок перешла к узкому кругу олигархов, среди которых не было ни одного, поднявшего эту собственность из руин. Двумя словами Мингалёв уложил все девяностые: предательство и продажа.

Прочтём эту лирическую вершину в нашей оптике. Марш Агапкина — мелодия, родившаяся в 1912 году на Балканских событиях, исполнявшаяся в Первую мировую, запрещённая в советские годы, вернувшаяся в 1943-м одновременно с возвратом погон, прозвучавшая в фильме «Летят журавли» (1957) в сцене проводов добровольцев и через это вернувшая себе массовую популярность. Эта мелодия пережила и царскую Россию, и Гражданскую, и советское государство, и постсоветский распад. Когда Мингалёв в 1990-е надевает на неё новый текст, он совершает акт исторического свидетельства: старая мелодия видит новое поражение и отзывается на него. Жертвой подлости стала не абстракция, а конкретная Россия 1990-х — страна, обезоруженная не в бою, а присягой и приватизацией. Этот текст не вошёл в государственный канон; его поют на патриотических концертах, но не на официальном параде. И это — ещё один диагностический знак. Государство не зовёт Мингалёва на трибуну, потому что Мингалёв слишком прямо называет то, что государство хочет закрыть драпировкой.

И всё же: можно ли назвать сегодняшний парад фальшью? Нет; он не фальшь — он редактура. Текст всё ещё содержит большие куски подлинного. Знамя Победы поднимают; имена городов-героев называют; ветераны — пока живы — на трибунах; военная техника прошла настоящий путь — от советских разработок до новых российских; в небе идут самолёты той же школы. Парад остаётся подлинным в материале, но смещённым в редакции. Он — палимпсест: на старом тексте написан новый, и кое-где старый ещё проступает, особенно в дни, когда у власти не получается забыть до конца.

IX. Чтение и непрочитание. Что видит глаз, что слышит ухо

Парад — это текст. История его пишет. Мы всегда читаем — иногда прочитываем, и тогда некоторым становится понятно. Эта формула — несущая конструкция всякого разговора о ритуале. Она содержит в себе важное различие: читать и прочитывать. Читать — значит видеть знаки. Прочитывать — значит складывать их в смысл. Зрительский опыт ограничен чтением; герменевтический — прочитывает.

Большинство зрителей парада в России последних двадцати лет читает. Они видят: красиво, мощно, музыка, форма, техника. Они даже могут заметить детали — драпировку, кресло, отсутствие барабанщиков. Но они не прочитывают: не соединяют деталь с историей детали, не складывают сноску о Сердюкове со сноской о 17 июня 1992 года, не видят в синем цвете либеральной палитры намёк на присягу. Чтение без прочитывания — это потребление; прочитывание — соавторство. Парад делается смыслом только в момент, когда зритель прочитывает.

Властная редактура парада в постсоветские годы рассчитана именно на чтение без прочитывания. Это её главный риторический приём: создать зрелище, в котором поверхность остаётся узнаваемой («всё как раньше»), а смысл подменён. Драпировка стесняет читателя так, чтобы он не задумался; кресло устраивает его так, чтобы он не возмутился; «Бессмертный полк» отвлекает его от пантеона; вереница исторических реконструкций маскирует разрыв с историей. Цель — чтобы между текстом и смыслом образовалась мягкая дистанция, нечитаемое поле. Никакого открытого подавления; только «деликатное» редактирование.

Но герменевтика — упрямая работа. Тот, кто хочет прочитать, прочитает. Парад как текст содержит достаточно деталей, чтобы расшифровать его при желании. Сидит ли первое лицо или стоит; что за спиной — пантеон или ширма; какого цвета ширма; кто открывает строй — барабанщики или знаменосцы без барабанов; в каких выражениях диктор говорит о войне; называются ли имена Сталина, Жукова, Конева. Эти детали — как метки на полях рукописи. Они позволяют восстановить редактуру и вернуть текст к исходному смыслу. Не для того, чтобы спорить с эпохой, а для того, чтобы видеть.

Видеть есть акт. Не ничего-не-делание, а делание невидимого видимым. Писать о параде — и значит совершать этот акт. Шесть строк диктовки о трёх парадах — это шесть параграфов, в которых упакован огромный исторический материал. Раскрытие этого материала — задача всякого нынешнего чтения. И если хотя бы в одном читателе эта работа провоцирует следующее: «А ведь верно, я не задумывался об этом», — задача выполнена.

X. 7 ноября 1941. Литургия посреди пожара

Чтобы измерить высоту канона, нужно знать, где он берёт начало. Канонический парад Победы 24 июня 1945 года — не первый текст. Перед ним был другой парад, который и стал, в сущности, его прологом и метафизическим оригиналом: парад 7 ноября 1941 года. Тот, что прошёл, когда линия фронта стояла в семидесяти-ста километрах от Красной площади. Тот, который не должен был состояться по всем нормальным правилам военного риска и который состоялся вопреки ним и потому стал главным учебником ритуала на весь ХХ век.

Хроника проста и страшна. Шестого ноября в Москве — торжественное заседание по случаю 24-й годовщины Октября. Из соображений безопасности оно проведено не в Большом театре, а на станции метро «Маяковская» — глубочайшей на тот момент, служившей одновременно бомбоубежищем. Сталин произносит короткую речь, заканчивая её формулой, которая войдёт в школьные хрестоматии: «Наше дело правое — победа будет за нами». Седьмого ноября в восемь часов утра — парад. Перенесён с десяти часов на восемь по соображениям безопасности; о переносе времени узнают единицы, и звукооператорская группа киностудии не успевает к началу. Принимает парад отозванный с фронта маршал Семён Михайлович Будённый. Командует начальник Московского гарнизона генерал-лейтенант Павел Артемьев. На Мавзолее — Сталин, Молотов, Каганович, Микоян, Берия, Маленков, Щербаков, Кузнецов, Косыгин. По всему Союзу транслируется в прямом эфире.

Перед парадом, ночью, по приказу Сталина с Мавзолея снимают маскировку — фанерные конструкции, изображавшие то ли деревенский дом, то ли торговое здание. Расчехляют и зажигают рубиновые кремлёвские звёзды, которые с октября стояли укрытыми. Пантеон, спрятанный от взгляда чужого пилота, открывают — для своего солдата. Эта последовательность — снятие маскировки накануне, парад утром, новая маскировка после — диагностически важна. Текст, написанный одним этим жестом, читается так: даже под угрозой бомбардировки мы стоим на своём священном месте и говорим из него, кто мы. Между двумя слоями фанеры — час литургии.

Двадцать восемь тысяч четыреста шестьдесят семь человек личного состава. Девятнадцать тысяч пехотинцев. Пятьсот сорок шесть кавалеристов. Двести тридцать две автомашины. Сто шестьдесят танков. Сорок процентов участников — ополченцы, в недавнем прошлом мирные москвичи. В небе никого: из-за метели авиация не поднималась; для защиты с воздуха с фронтов было снято пятьсот пятьдесят истребителей. Сильный снегопад, плохая видимость — впервые работающие в пользу обороны. Сводный оркестр под управлением Василия Агапкина — того самого автора «Прощания славянки» — играет военные марши. Парад длится двадцать пять минут. После парада многие части идут прямо на фронт; некоторые — той же ночью.

С трибуны Мавзолея говорит Сталин. Это его первая публичная речь с трибуны Мавзолея на параде; до того он на парадах не говорил — стоял за спинами других. Семиотически это решение колоссально: лидер вышел из шеренги к микрофону в момент крайней опасности. Он берёт на себя слово, потому что слово в этой ситуации тяжелее любого боевого приказа. Из-за сдвига времени и отсутствия звукооператоров речь не записана с синхронным звуком. Двадцать седьмого ноября в Георгиевском зале Большого Кремлёвского дворца строят фанерный макет трибуны Мавзолея, открывают окна (чтобы у Сталина шёл пар изо рта, как на морозе), и Сталин речь повторяет — для съёмки. Так рождается двойная плёнка: подлинная речь — без камеры; камерная речь — без подлинного дня. Документальный фильм «Разгром немецких войск под Москвой» (1942), снятый Леонидом Варламовым и Ильёй Копалиным, получает Сталинскую премию первой степени, а в 1943 году — «Оскар» за лучший документальный полнометражный фильм. Под американским названием «Москва наносит ответный удар» этот фильм поднимет дух союзников и впечатает кадры парада 1941 года в мировую культурную память.

Прочтём этот парад в нашей оптике. Это литургия в наичистейшем виде — событие, в котором ритуал, риск, жертва и смысл совпадают без зазора. На сидение нет даже технической возможности: на Мавзолее негде сидеть; и в военной этике никто не позволит себе сесть, когда через час эти войска пойдут умирать. Пантеон открыт; никакой драпировки; маскировка снята. Знамёна не закрыты цветами или фанерой — они подняты в полный рост. Имя «Ленин» на Мавзолее — видно. Никто не стесняется ни системы, ни вождя, ни знамени, ни флага. Слова говорятся прямо в микрофон, без интонации «нравится ли вам?», а с интонацией «вот наша правда; запомните её».

Параду 7 ноября 1941 года не нужно объяснений. Он сам себе объяснение. Это и есть тот эталон, против которого должны быть выверены все последующие парады — особенно те, в которых появляются драпировка, кресло, плед, недосказанные имена. Сравнение жестокое; и оно нужно. Не для того, чтобы стыдить нынешних начальников, а для того, чтобы понимать масштаб того, что было утрачено в редактуре. Тот, кто принимает парад в кресле перед фанерным щитом, должен иметь в виду, что в стилистике подлинной литургии его на трибуне не было бы вовсе. На Мавзолее можно было только стоять; и говорить — только о своих.

XI. Календарь парадов. От 7 ноября к 9 мая

Парад как текст пишется не только пространством Красной площади, но и календарём. И в этом календаре в течение ХХ века произошла самая глубокая редакторская правка из всех: дата основного государственного парада была перенесена с 7 ноября на 9 мая. Это не косметика; это смена основания государства. До 1991 года державная литургия имела два пика: 9 мая (с 1965 года, при Брежневе) и 7 ноября — годовщина Октябрьской революции, идентификатор советского государства как такового. После 1991 года 7 ноября исчезает из официального ритуала, а 9 мая, оставаясь, переосмысляется.

Календарная история советского парада тоньше, чем принято думать. Главный парад Победы 1945 года был лишь один — 24 июня. После него с 1948 по 1964 годы 9 мая в СССР не было даже выходным днём; парады по этому случаю не проводились. Основным военно-политическим парадом был 7 ноября — годовщина Октября. Именно на нём в 1957 году впервые на Красную площадь выехали баллистические ракеты — Сергей Королёв превратил парад в форму атомного манифеста. Хрущёв и Брежнев принимали 7 ноября стоя, как Сталин принимал стоя 24 июня 1945-го. В шестьдесят пятом году, к двадцатилетию Победы, Брежнев — единственный ветеран-фронтовик во главе государства за всю послевоенную историю — возвращает 9 мая в государственный календарь как праздничный день и проводит юбилейный военный парад. Так в советском календаре устанавливаются два сакральных пика: ноябрьский — посвящён основанию государства, майский — победе государства.

Последний советский парад 7 ноября состоялся в 1990 году. Горбачёв выступал с трибуны Мавзолея — лишь второй случай за всю историю, когда глава государства говорил с Мавзолея 7 ноября; первым был Сталин в 1941-м. Парад завершился покушением на Горбачёва — финальная глава одного текста и зачин другого. В 1991-м парадов на Красной площади не было; в 1992-м, 1993-м, 1994-м — тоже.

Возвращение состоится в 1995 году — но уже на 9 мая, а не 7 ноября. И в этом календарном выборе — целая идеологическая декларация: 9 мая удобно постсоветскому государству, потому что оно соединяет всех — независимо от отношения к коммунизму, советскому строю, Ленину, революции. Победа над фашизмом — общенациональный консенсус, нашедший своих сторонников и среди коммунистов, и среди монархистов, и среди либералов. 7 ноября же — разделительная дата: одни празднуют, другие траур. Поэтому новый календарь оставляет 9 мая и убирает 7 ноября. В 1996 году президент Ельцин объявляет 7 ноября «Днём согласия и примирения» — попытка переинтерпретировать неудобную дату; в 2005 году календарь сдвинулся ещё раз: 4 ноября становится «Днём народного единства» в честь освобождения Москвы от поляков в 1612 году, что окончательно вытеснило 7 ноября из официального оборота.

Календарь — это сетка идентичности. Какие даты ты помнишь, тем и являешься. До 1991 года советский гражданин был тем, кто помнит Октябрь. После 1991-го постсоветский гражданин есть тот, кто помнит Победу, забыв (или сделав вид, что забыл) Октябрь. Семиотика «Дня народного единства» — отдельный сюжет: это попытка дать стране сакральную дату, которая опирается не на ХХ век, а на XVII, переписав историю государства, сделав его наследником Минина и Пожарского, а не Ленина и Сталина. Парад как текст в этой переписке участвует напрямую: он маркирует точку, в которой пишущая рука эпохи заменяет одну дату другой. Когда 7 ноября 2000 года на Красной площади провели «исторический марш» в честь парада 1941 года, это была попытка отчасти вернуть забытое — но не как ритуал государства, а как историческую реконструкцию. Чтобы зрители увидели «как было», но не подумали, что «так есть».

Сдвиг с 7 ноября на 9 мая — это и сдвиг от литургии основания к литургии победы. У основания всегда есть автор: ему присягают. У победы автора нет — она «общая». В первом случае ритуал требует имени; во втором — обходится без имени. Парад при олигархическом режиме охотно играет вторую партию, потому что в ней не нужно никому присягать. «Победа» — обстоятельство; «Октябрь» — обязательство. Государство, не желающее обязательств, предпочитает обстоятельства. И потому 9 мая выгоден олигархическому режиму больше, чем 7 ноября. Это не идеологический выбор — это выбор удобства. Календарь редактируется в сторону безымянности.

Но проблема глубже безымянности. Россия до сих пор не может определить, сколько ей лет, с какой точки считать своё происхождение. От Гардарики — «страны городов», как звали её скандинавы? От Рождества Христова? От крещения Руси Владимиром в 988-м? От воцарения Рюрика? От династии Романовых? А может быть, от исторического залпа «Авроры», положившего начало новой эры? Дмитрий Медведев, будучи президентом, сформулировал иначе: в новогоднем обращении 1 января 2011 года он сказал, что в наступившем году России исполнится только двадцать лет. Двадцать. Трёхлетний президент двадцатилетней страны. Этой формулой тысячелетняя история обрезана по живому; всё, что до 1991 года, — не наше, чужое, другое государство. И если стране двадцать лет, ей не нужен канон — ей достаточно протокола. Не нужен Мавзолей — достаточно фанеры. Не нужно стоять — можно сидеть: молодые страны не обременены традицией.

А ключ к пониманию столь вялой и невнятной реакции России на всё, что с ней происходит, как раз и лежит в этом непонимании собственного возраста. Россия по праву могла бы встать в один ряд с такими державами многотысячелетней истории, как Иран, Индия, Китай — цивилизациями, которые в результате своего долгого развития сформулировали принципы сегодняшнего поведения. У каждой великой цивилизации эти принципы свои, но общее — неспешная, незеркальная реакция на происходящее в мире. Столько видели-перевидели персы, индийцы и китайцы за века своего существования, что происходящее на международной арене кажется им суетой и мельтешением. Их культуры видели всякое; опыт побед у них не меньше, чем опыт поражений; из этих великих опытов сделаны такие мощные уроки и выводы, что сегодня им всё нипочём. Мы видим, как сражается многотысячелетний Иран с двухсотпятидесятилетним американским гигантизмом — и Иран побеждает мудростью, которую не понять тем, кто делает ставку на деньги, силу и технологии. У Ирана свой культурный ответ на все вызовы.

Россия могла бы поступать так же — если бы знала, кто она. Молодящаяся красотка? Старая умудрённая дама? Древняя ведунья? Пока она не ответит на этот вопрос, её парады будут оставаться невнятными — потому что невнятен тот, кто их принимает. Парадный канон определяется возрастом цивилизации: тот, кто помнит тысячу лет, стоит на трибуне иначе, чем тот, кто помнит двадцать. Тот, кто помнит Калиту, ведёт себя иначе, чем тот, кто помнит только приватизацию. И в этом непонимании, сколько же лет матушке России, — корень той растерянности, с которой страна принимает свои парады: то сидя, то стоя, то в кресле, то без, то с драпировкой, то без — словно примеряя чужие возрасты, не находя своего.

XII. Горбачёв. Предательство как пролог

Чтобы понять, почему парад в 1995 году вернулся уже двойным, почему с 2005-го пантеон закрыли фанерой, а с 2008-го главнокомандующий сел в кресло, — нужно вернуться к фигуре, с которой всё началось. Эта фигура — Михаил Сергеевич Горбачёв. Не первая жертва эпохи и не последний её герой; а тот, при ком советский парад как литургия был оборван на полуслове, и тот, кто закрыл собой возможность его восстановления в прежнем виде. Если ельцинская присяга в Конгрессе США 17 июня 1992 года была актом идеологической капитуляции, то горбачёвская политика 1989–1991 годов была её прологом: страну сдали без боя. Без подписи. Без письменных гарантий. Без хотя бы какой-нибудь юридически оформленной услуги в ответ на ту услугу, которой пользовался Запад целое десятилетие.

Хроника финала, выстроенная в виде парадов и не-парадов, проста. Седьмого ноября 1990 года прошёл последний советский парад на Красной площади. Горбачёв на Мавзолее. И — известный эпизод: на площадь прорвался гражданин по фамилии Александр Шмонов с обрезом, попытался выстрелить в Горбачёва, выстрел был сделан вверх, в милиционера. Покушение демонстративно неудачное, но семиотически — последний парад советской власти прошёл под прицелом гражданина. Через два месяца — события в Вильнюсе и Риге, январь 1991-го. Через девять — путч, арест ГКЧП и указ Ельцина о приостановлении КПСС, август 1991-го. Через тринадцать — Беловежское соглашение, 8 декабря 1991-го. Двадцать пятого декабря 1991 года Горбачёв подписывает указ о сложении полномочий президента СССР; над Кремлём спускают красный флаг с серпом и молотом и поднимают триколор. От последнего советского парада до спуска флага — четырнадцать месяцев.

Между этими двумя точками — главное действие. Объединение Германии. Третьего октября 1990 года прекращает существование ГДР, западногерманская конституция распространяется на территорию бывшей восточногерманской республики. Двенадцатого сентября 1990 года в Москве подписан Договор об окончательном урегулировании в отношении Германии — так называемый «Договор два плюс четыре» (две Германии плюс четыре державы-победительницы во Второй мировой войне: СССР, США, Великобритания, Франция). Этот договор — главный документ постсоветской геополитики; от его содержания, или вернее — от того, чего в нём нет, — зависело всё, что произошло дальше. И не оказалось в этом договоре одного: юридически закреплённого обязательства Атлантического альянса не расширяться на восток.

А ведь были — устные обещания. Девятого февраля 1990 года, через три месяца после падения Берлинской стены, государственный секретарь США Джеймс Бейкер в разговоре с Горбачёвым в Москве произнёс знаменитую формулу: «ни дюйма на восток». По воспоминаниям участников и по рассекреченным американским архивам, Бейкер повторил эту фразу трижды в течение одного разговора. Министр иностранных дел ФРГ Ганс-Дитрих Геншер ещё 31 января 1990 года в Тутцинге заявил: «НАТО должна отказаться от расширения своей территории на восток, то есть приближения к границам Советского Союза». Подобные заверения давали Гельмут Коль, Маргарет Тэтчер, Джон Мейджор, Франсуа Миттеран. Документы Архива национальной безопасности при Университете имени Джорджа Вашингтона, рассекреченные в 2017 году, показывают: более тридцати таких устных обещаний прозвучало в 1990–1991 годах от лидеров Запада советскому руководству. И ни одно из этих обещаний не было зафиксировано в письменном виде в договорах.

Главная драма горбачёвской дипломатии. Лидер, желавший войти в историю как примиритель, удовлетворился словом — там, где должна была стоять подпись. Юридическая фиксация есть единственный язык, на котором государства разговаривают между собой через десятилетия. Устное обещание живёт до конца разговора; договор живёт до денонсации. Когда в 1999 году НАТО приняло Польшу, Венгрию и Чехию; в 2004-м — Болгарию, Румынию, Словакию, Словению, Литву, Латвию, Эстонию; в 2009-м — Албанию и Хорватию; в 2017-м — Черногорию; в 2020-м — Северную Македонию; в 2023-м — Финляндию; в 2024-м — Швецию, — никаких юридических аргументов у Москвы не нашлось, кроме обращения к памяти о словах Бейкера. Слова Бейкера остались в архивах; границы НАТО — на земле. И между этими двумя реальностями — пропасть, которую создал лично Горбачёв тем, что не настоял на договоре.

Объединение Германии Горбачёв пережил как личное счастье; об этом он говорил в интервью многократно. И, очевидно, был готов подписать любые условия ради того, чтобы оно состоялось. Когда хочешь чего-то очень сильно, в дипломатии теряешь то, что мог бы выторговать. А Горбачёв хотел сильно. И — характерное обстоятельство — соглашался платить за объединение из своего кармана. Точнее, из кармана советской страны. Германия выделила СССР по различным договорённостям сумму порядка двенадцати миллиардов марок на обустройство выводимых войск, в том числе более восьми миллиардов марок на строительство жилья для семей офицеров. Эти деньги — главный финансовый итог объединения с советской стороны. Но и эти деньги, доставшись уже постсоветской России, до Армии в значительной мере не дошли — растворились в коррупционных схемах ельцинской эпохи. Россия в итоге получила, по разным оценкам, лишь около трёхсот восьмидесяти пяти миллионов долларов из общей суммы компенсаций и это после оставления в Германии огромного военного имущества стоимостью в десятки миллиардов.

Главная же цена была заплачена не деньгами, а людьми. Западная группа войск, до 1989 года — Группа советских войск в Германии, на момент начала вывода насчитывала более полумиллиона военнослужащих с семьями, шесть армий, двадцать две дивизии, более ста двадцати трёх тысяч единиц вооружения и боевой техники. Это было самое мощное оперативно-стратегическое объединение Советских Вооружённых сил, дислоцированное в непосредственной близости от рубежей НАТО, и одно из самых боеспособных формирований мира. Вывод начался в 1991 году при Горбачёве, продолжился при Ельцине и завершился 31 августа 1994 года, когда Главнокомандующий ЗГВ генерал-полковник Матвей Бурлаков последним вылетел из Германии. Прощальный военный парад в Берлине, в Трептов-парке, у памятника советскому Воину-освободителю, принимал Борис Ельцин совместно с канцлером ФРГ Гельмутом Колем. Эта подробность стоит того, чтобы её зафиксировать: 31 августа 1994 года советский (теперь уже российский) генерал в последний раз стоял на трибуне в Берлине, у памятника тому, кто брал этот город в 1945-м. Кольцо замкнулось. И — оборвалось.

А куда выводили? Соединения и части были выведены, говорится в энциклопедических справках, «фактически в чистое поле». Это эвфемизм; за ним — реальность палаточных городков в открытой степи, отсутствия казарм, отсутствия жилья для офицерских семей, многомесячных невыплат денежного довольствия, продажи имущества «налево», коррупционных скандалов вокруг распродажи техники. Большинство прославленных частей, имевших боевые знамёна с фронтовыми отличиями Великой Отечественной, после возвращения в Россию были расформированы. Военная история, накопленная за полвека, была списана как избыточная. И это не «случилось»; это сделали — те, кто не торговался при объединении Германии, и те, кто принимал военных в России без обустройства. Вот конкретное, документированное предательство — не словом, а фактом. Армия, которая в 1945-м расписалась на Рейхстаге, через сорок девять лет в палатке стояла под Уралом без зимней формы. И ей объясняли, что так нужно — для общего европейского дома.

Великий Советский Союз пал так же, как и Берлинская стена — в одночасье. И так же, как пали те завоевания, которые ежегодно подтверждались парадами 7 ноября и 9 мая. Парад — это материальное доказательство существования государства; когда его невозможно провести, государства тоже нет. С 1991 по 1994 годы парадов на Красной площади не было ни 7 ноября, ни 9 мая. Это четыре года тишины. Четыре года без литургии. И когда в 1995 году парад вернулся — он вернулся уже двойным, уже на Поклонной горе, уже с прикрытой цветами надписью «Ленин», уже с президентом, который три года назад в Конгрессе США объявил о победе одной стороны и поражении другой. Между 7 ноября 1990 и 9 мая 1995 — пять лет; и это пять лет, которые сделали наш парад тем, чем он стал.

Личная судьба Горбачёва после ухода — отдельный знак эпохи и отдельный текст в нашем общем чтении. На президентских выборах 1996 года он набрал 0,5 % голосов — социологически нулевой результат. Финансирование Горбачёв-фонда оказалось проблемой. И в 1997 году Горбачёв снялся в коммерческой рекламе американской сети пиццерий Pizza Hut. Сюжет ролика, снятого в Москве на Красной площади и в пиццерии возле Кремля, был прост и унизителен: бывший президент СССР со своей внучкой Анастасией Вирганской входит в пиццерию; их узнают; за соседним столиком отец и сын спорят о Горбачёве. Сын: «Из-за него у нас все эти беспорядки». Отец: «Из-за него у нас политическая свобода». Мать-семейство примиряет: «Из-за него у нас столько еды». Сам Горбачёв пиццу не ел — он выторговал у рекламщиков это условие; пиццу ела внучка. Бюджет ролика составил миллион долларов; Горбачёву заплатили сто пятьдесят тысяч; деньги пошли, по официальной версии, на Горбачёв-фонд. Журнал Time в 2010 году включил эту рекламу в список десяти самых позорных рекламных кампаний знаменитостей в истории.

Семиотика этого ролика для нашего разговора — концентрированный диагноз. Бывший Верховный главнокомандующий, в чьих руках восемь лет были стратегические ракетные силы Советского Союза, тот, кто восьмого ноября 1990 года в последний раз стоял на трибуне Мавзолея, — через семь лет сидит в кафе на Красной площади, рядом с торговым символом эпохи, и его внучка ест на камеру американскую пиццу. Это финальный кадр горбачёвского текста: не победа, не поражение, не самоубийство, не суд, не покаяние — а коммерческая сделка ради финансирования личного фонда. Историческая ответственность сменяется на сто пятьдесят тысяч долларов. И самое жестокое в этом — что Горбачёв, кажется, искренне не понимал, в чём проблема. Он считал, что делает разумную вещь: международная знаменитость рекламирует продукт, получает гонорар, направляет в фонд. По западным меркам — обычная практика. Только Горбачёв был не «международной знаменитостью». Он был бывшим главой государства, которое из-за его действий перестало существовать.

Над ним смеялись. Над ним смеются до сих пор. И в этом смехе — реакция общества, понимающего, что произошло. Не презрение и не злость — а та форма насмешки, которой народ отвечает на тот вид предательства, который трудно назвать преступлением, потому что юридически он не преступление. Горбачёв не сдавал секретов, не получал в швейцарский банк миллионов от иностранной разведки, не давал письменных обязательств никому. Он сдал то, что нельзя оформить юридически: историческую инерцию. Великую страну, которая существовала по факту, — он сдал ради того, чтобы войти в учебники миротворцем. Парад как текст диагностирует этот тип предательства тем, что после 1991 года парад на Красной площади четыре года не проводился вовсе, а когда вернулся — стал собой только частично, с драпировкой имени, с креслом, со стесняющейся улыбкой. Между ним и парадом 24 июня 1945 года, который написал канон, — Горбачёв. Между ним и парадом 7 ноября 1941 года, который дал литургический эталон, — Горбачёв.

И последнее. Будем честны: Горбачёв не был злым человеком. Он действовал в логике своего поколения — позднесоветских аппаратчиков, искренне веривших, что договорённости с западными лидерами строятся на доброй воле и личных отношениях. Он перенёс эту логику с уровня обкомов на уровень мировой политики; и проиграл, потому что мировая политика никогда не строится на доброй воле. Вина структурная, не индивидуальная. Но в семиотике парада нет дифференциации: парад читает результат, не намерение. Результат — палатки за Уралом, имя Ленина за фанерой, главнокомандующий в кресле, и реклама пиццы как финал биографии того, кто всё это создал. И если у автора этих строк есть к Горбачёву одно главное претензие — то это не его наивность и не его искренность, а его неподписанность. Великие исторические повороты должны быть зафиксированы письменно; иначе они становятся материалом для предательства. Слова Бейкера — это не подпись. Объединение Германии произошло; нерасширение НАТО на восток — нет. Эта асимметрия и есть подпись горбачёвской эпохи. И она написана не его рукой, а её отсутствием.

XIII. Ельцин. Денщик на Поклонной горе

Если Горбачёв — пролог, то Ельцин — кульминация. И это вторая часть нашей политической трилогии. Горбачёв сдал страну своей неподписанностью; Ельцин сдал её своей подписанностью и подписанностью пафосной, искренней, убедительной до самозабвения. В этом и состоит главный парадокс ельцинской фигуры: он был не циником, а энтузиастом. Он не торговался, потому что искренне верил в новых хозяев. А цинизм, как ни странно, в дипломатии часто полезнее искренности: циник торгуется, а энтузиаст отдаёт. Ельцин отдавал.

И вторая особенность Ельцина — поразительная, граничащая с медицинским феноменом, тождественность тона. Тот же темперамент, тот же напор, тот же пафос звучали у него на съездах Коммунистической партии Советского Союза, когда он секретарствовал в Свердловском обкоме и потом в Московском горкоме; и в зале Политбюро, когда он шёл на конфликт с Горбачёвым в 1987-м; и в зале Конгресса США 17 июня 1992 года, когда он торжественно объявлял о падении «коммунистического идола». Один и тот же человек — с одной и той же интонационной палитрой — говорил в одних обстоятельствах: «Партия — это всё»; в других: «Партия — это идол, рухнувший навсегда». Различие — только в адресате; темперамент остаётся тем же. И именно эта тождественность тона говорит о Ельцине больше, чем любая идеологическая характеристика: он был оратором без внутреннего стержня, готовым с одинаковой энергией обслуживать любой устойчивый порядок, лишь бы порядок был и лишь бы этот порядок принимал его как своего.

А что значит — «принимал как своего»? В терминах нашей семиотической работы — значит: разрешал стоять рядом на трибуне. Ельцин был охотник до трибун. Он любил всё, что связано с публичной церемонией: микрофон, аплодисменты, поклоны, рукопожатия, выход к народу. Это известная биографическая черта, не оспариваемая ни друзьями, ни врагами. И в этом качестве он стал президентом нового государства, в котором практически все ритуальные формы старого государства потеряли смысл. Парад 9 мая 1995 года, к пятидесятилетию Победы — первый его шанс восстановить хоть какую-то церемониальную преемственность с прошлым. И он этим шансом воспользовался — но воспользовался в раздвоенном виде, о чём мы уже писали в главе IV. Часть парада прошла на Красной площади (ветераны, копия Знамени Победы, выступление Ельцина с Мавзолея, надпись «Ленин» прикрыта цветами); часть — на Поклонной горе (тяжёлая техника, иностранные гости, специально построенная сцена).

И вот тут — главное прочтение, которое автор настоящих строк предлагает: Поклонная гора 1995 года была устроена не для российского зрителя. Она была устроена для президента Соединённых Штатов Билла Клинтона. Он не был гостем; он был хозяином этой части парада — для него её и сделали. Парад на Поклонной есть парад, устроенный сюзереном для вассала, в котором роли разыграли наоборот по форме: вассал «принимает», сюзерен «гостит», — а по сути всё было прозрачно. Победитель в холодной войне приехал инспектировать побеждённого, и побеждённый показал ему, что у него осталось. Поклонная гора, открытая в апреле 1995 года, ещё не успевшая стать для большинства россиян «своей», без советских символов в центральной композиции, с обновлённой иконографией Победы — оказалась идеальной нейтральной площадкой для этой встречи. Не Красная площадь, где помешал бы пантеон. Не Кремль, где помешали бы царские залы. Поклонная — место без советского и без имперского прошлого, место с чистого листа. Именно туда и можно было привести нового хозяина.

Само имя «Поклонная гора» — а оно историческое, не выдуманное к 1995 году — на этой странице получает горький каламбур. Этимологически Поклонная гора в Москве — это место, откуда путешественники, подходя с запада, впервые видели Москву и кланялись её куполам. То есть «Поклонная» значит «место поклонения Москве». В мае 1995 года смысл перевернулся: это стало местом поклонения тому, кто пришёл с запада. Сюда же — в это же место, в эти же дни — приехал Клинтон, и российский президент кланялся ему, а не Москве. Поклонная гора, где поклонились либеральным и демократическим ценностям, готовы были отказаться от своих родовых отечественных, исконных, — поклонилась тому, перед кем считала нужным поклониться. Семиотика момента кричит: место с именем «поклонение» неотделимо от того, кому здесь поклоняются. В 1995 году поклонились — не своим.

Авторская формула, без которой эту главу нельзя было бы написать честно. Борис Ельцин на параде 9 мая 1995 года выглядел как пьяный денщик, который, провинившись перед барином, готов лизать сапоги милостивому барину, лишь бы доказать свою преданность и искренность. Это сильное сравнение; и оно требует расшифровки. Денщик — фигура русской военной литературы и быта; солдат при офицере, всегда младший, всегда подчинённый, но имеющий близость к своему господину. Денщик любит своего барина не за идею, а за позицию: барин его кормит, барин его одевает, барин его терпит. Денщик может быть пьяным и нерадивым — но он всегда знает, на чьей он стороне; и если барин милостив — денщик ему благодарен до слёз. Ельцин в 1995-м был именно такой фигурой: благодарный пьяный денщик. Не равноправный партнёр и не побеждённый враг — а вассал, нашедший себе сюзерена и пытающийся выслужиться. Его поведение в эти дни — постоянные импровизации, неловкие хлопки по плечу Клинтона, тосты не к месту, плохая дикция — всё это читается единой строкой: пьяный денщик старается понравиться барину. И барин снисходительно улыбается, потому что барин знает: денщик его, никуда не денется.

Рифма, которой не было бы ни в каком романе, потому что жизнь сочиняет грубее романа. Помните Берлин 7 сентября 1945 года: Жуков в парадном мундире, пятьдесят два танка ИС-3, предостережение от «Немыслимого», четыре национальных гимна, двадцать тысяч берлинцев аплодируют победителю. А теперь — Берлин 31 августа 1994 года: тот же город, тот же Трептов-парк, тот же памятник советскому Воину-освободителю. Прощальная церемония вывода Западной группы войск. На площади — оркестр берлинской полиции. К оркестру, покачиваясь, подходит президент Российской Федерации Борис Николаевич Ельцин. Отбирает у дирижёра палочку. Размахивает руками, имитируя дирижирование. Немецкие музыканты старательно играют, ориентируясь не на него, а на настоящего дирижёра, пытающегося спасти положение из-за его могучей спины. Потом Ельцин хватает микрофон и затягивает «Калинку-малинку». Охрана пытается его оттащить; он отталкивает охранника; едва не попадает под автобус. Замгоссекретаря США Строуб Тэлбот потом запишет: «Ельцин соглашался на любые уступки, главное — успеть между стаканами». Пьяный денщик куражится. Минута, как ему кажется, удали и славы — реально вечность позора. На веки проклятости. Между Жуковым на белом коне в Берлине 1945-го и Ельциным с дирижёрской палочкой в Берлине 1994-го — сорок девять лет; и эти сорок девять лет написали самую горькую из всех строк нашего парадного текста.

Здесь мы подходим к важной этической формуле, которой автор настоящих строк хотел бы закрепить эту главу. А ведь проигрывать тоже нужно с достоинством. С чувством национальной чести. И тогда это честь и достоинство становятся основой для сборки и пересборки. Не бывает вечных побед — но и не бывает вечных поражений; всё зависит от того, как поражение прожито. Если из поражения делаются выводы — победа не за горами. Если же поражение проживается как Ельцин в 1995-м, в позе пьяного денщика, — победа не вернётся никогда, потому что нечего возвращать. У того, кто потерял достоинство, нет того, к чему можно возвращаться. И в этом смысле претензия автора к Ельцину — не столько политическая, сколько именно этическая: можно проигрывать; нельзя проигрывать недостойно. Достойное поражение оставляет возможность будущего; недостойное — закрывает её.

Прежде чем перейти к парадному контексту — нужна одна большая иллюстрация ельцинской капитуляции, которая редко всплывает в работах о его правлении, но которая по своему смысловому весу превосходит даже расстрел парламента 1993 года. Это так называемое соглашение ВОУ-НОУ, или «Мегатонны — в мегаватты», подписанное в Вашингтоне 18 февраля 1993 года. По этому документу Россия обязалась в течение двадцати лет переработать пятьсот тонн оружейного высокообогащённого урана — то самое количество, которое эквивалентно примерно двадцати тысячам ядерных боезарядов, — в низкообогащённый уран и поставить его в США в качестве топлива для американских атомных электростанций. Со стороны России соглашение готовила и подписывала комиссия, которой руководил Виктор Черномырдин; со стороны США — комиссия вице-президента Альберта Гора. Поэтому соглашение в обиходе называют «протоколом Гора-Черномырдина» (или «комиссией Гора-Черномырдина», поскольку это было целое двухстороннее правительственное соглашение). Меморандум о транспарентности к соглашению был подписан Черномырдиным и Гором лично в Вашингтоне 2 сентября 1993 года. Покупателем урана стала американская корпорация USEC (United States Enrichment Corporation) со штаб-квартирой в Бетесде, штат Мэриленд.

Прочтём этот документ глазами нашей герменевтики. Уран, обеспечивавший стратегическую безопасность Советского Союза в течение десятилетий — пятьсот тонн, из которых СССР собирал свою ядерную триаду, — был по бросовой цене отдан в распоряжение страны, которую совсем недавно эта ядерная триада сдерживала. Программа была реализована полностью: первая поставка ушла в США в мае 1995 года, последняя — 14 ноября 2013 года, когда из санкт-петербургского порта в США отплыло судно с характерным именем Atlantic Navigator. Двадцать лет российский Минатом, а затем «Росатом», перерабатывал и поставлял уран. Общая стоимость сделки оценивается в разных источниках от десяти до семнадцати миллиардов долларов. Именно эта цифра породила знаменитую претензию критиков, прозвучавшую в публичной дискуссии 2000-х: «наш триллион долларов в оружейном уране продали за десять миллиардов». Триллион — это, конечно, риторическая фигура; но соотношение порядка действительно поражает. Стратегический ресурс мирового уровня был оценён по логике вторсырья. И — главное — стратегически передан туда, куда страна, его произведшая, передавать его никак не должна была.

Сам Сергей Кириенко, тогдашний глава «Росатома», в декабре 2013-го защищал сделку, утверждая, что «договорённости были построены на условиях взаимной выгоды» и что соглашение «было выгодно России, выгодно США и выгодно тем коммерческим компаниям, которые участвуют в реализации контракта». Возможно, в краткосрочной коммерческой логике это так; российские предприятия получили работу, инфраструктура переработки была сохранена, какие-то деньги поступили в бюджет. Но в стратегической логике — это была одна из самых характерных и крупных сделок ельцинской эпохи: то, что отцы и деды берегли как материальную гарантию суверенитета, продано за коммерческую плату, и продано в страну, которая в эти же годы расширяла НАТО на восток в нарушение устных обещаний Бейкера 1990 года, разворачивала противоракетную оборону, расширяла геополитическое присутствие в постсоветских республиках.

И тут — поразительный исторический парадокс, который превращает эту главу в не только обвинительную, но и пророческую. Победившая в холодной войне Америка, многие десятилетия пользуясь дешёвым российским ураном, утратила собственные компетенции по обогащению. В нулевые и десятые годы XXI века американская атомная промышленность оказалась в зависимости от российских поставок: USEC, единственный американский коммерческий обогатитель, фактически разорился; завод в Падуке, Кентукки, закрылся в 2013 году; новый завод в Огайо так и не вышел на коммерческие мощности; американские атомные электростанции продолжали покупать обогащённый уран у России и через российские каналы и продолжают это делать до сих пор, несмотря на политические санкции. Парадокс в том, что страна, которую сдали и от которой получили дешёвую безопасность, оказалась нужнее, чем казалось. Когда в феврале 2024 года Конгресс США принял закон о запрете импорта российского низкообогащённого урана, ему пришлось вводить переходный период до 2028 года, потому что без российского урана американские АЭС встанут. Россия снова — великая атомная держава; и не «снова», а «всё это время», просто эта правда стала видна только тогда, когда американская гордость нанесла удар по американской же зависимости.

Это и есть то, что автор настоящей работы называет технологией Ивана Калиты. Иван I Данилович Калита, великий князь Московский с 1325 по 1340 год, потерпевший от давления монгольского ига, долгое время тихо сидел на своём столе, исправно платил Орде дань, добивался от ханов ярлыков для себя и для митрополита, переманил митрополита Петра в Москву, наладил сбор дани со всех русских земель в свою казну (отсюда прозвище «Калита» — кошель), копил силу. И накопив — передал её наследникам, которые через сорок лет после его смерти при Дмитрии Донском впервые открыто выступили против Орды и одержали первую крупную победу на Куликовом поле. От Калиты до Куликова поля — четыре поколения; от Калиты до окончательного свержения ордынского ига при Иване III в 1480 году — семь поколений. Вот стратегия терпения, накопления и времени; стратегия, в которой поражение текущего дня — материал для победы завтрашнего. Прямо противоположная стратегия «бери всё сразу, упивайся победой» приводит к головокружению, и победа в холодной войне может обернуться последующим поражением в виде утраты компетенций, как и случилось с Америкой в области обогащения урана.

Великая матрица русского государства. Ванька-встанька. Птица Феникс. Распадается — собирается. Падает — встаёт. Сгорает — восстаёт из пепла. Эта матрица проявила себя и в случае с Иваном Калитой, превратившим даннические отношения с Ордой в инструмент накопления, и в случае с обогащением урана в постсоветские десятилетия, когда наследники проданного при Ельцине стратегического ресурса воссоздали ту же ресурсную ценность заново — теперь не в виде боезарядов, а в виде технологий, поставок, рынка, политического веса. В этой матрице есть и спокойствие, и неизбежность: страна, которая сегодня выглядит сданной, через десятилетие может оказаться единственной, у кого осталось то, что нужно всем; страна, которая сегодня кажется победителем, через десятилетие может обнаружить, что её победа есть её утрата. Парад — текст, и в этом тексте всегда будет место для возвращения. Падают империи; русская империя, в той или иной её форме, имеет странную привычку подниматься заново.

Ельцин этого не понимал. Он жил в логике короткого выигрыша: показаться милому барину, получить от барина похвалу, унести с трибуны минуту аплодисментов. Историческая дистанция — для него была пустотой. Он видел рукоплескания в Конгрессе США 17 июня 1992 года и слышал в них вечную легитимизацию своей роли. Через тридцать с лишним лет от этих рукоплесканий не осталось ни слова в официальных американских речах; российскому президенту, кем бы он ни был, в Конгрессе США сегодня не аплодируют, а пишут санкции; и история отвернулась от ельцинских поклонов. Парад на Поклонной горе 9 мая 1995 года остался в архивах как материал, на котором лучше всего иллюстрировать понятие «эпоха унижения»; и эта эпоха уже отошла. Россия за прошедшие тридцать лет не «вернулась к величию» — это публицистическая фраза; но Россия вернулась к достоинству, что важнее. Достоинство — это категория ежедневного жеста; величие — категория исторической перспективы. Без первого не бывает второго. И в этом смысле фигура Ельцина — наглядное предостережение. Над ним смеются меньше, чем над Горбачёвым; ему не приписывают рекламу пиццы и танцев под микрофоны Pizza Hut. Но именно поэтому смех над Ельциным звучит горше: он не клоун, он трагическая фигура несостоявшегося достоинства. Он мог бы проиграть с честью; вместо этого он проиграл как пьяный денщик. И эта поза — главное, что он оставил в истории парада.

Глава XII (Горбачёв) — это пролог: страну сдали без подписи. Глава XIII (настоящая, Ельцин) — это кульминация: страну сдали с пафосной подписью. Дальше последуют главы XIV–XX — про последствия: парад 2010 как несостоявшийся брак с НАТО, «Бессмертный полк» как компенсаторное движение, «Оборонсервис» Сердюкова как корпоративная фаза, биографический Хелёнув, поэтические Бродский с Окуджавой, музыкальный Агапкин с Мингалёвым и заключительное «Бери шинель — пошли смотреть». Все эти главы — следствия пролога и кульминации. И в каждой из них видна траектория от того, что отдали Горбачёв и Ельцин, к тому, что можно было бы собрать заново, если бы это собирание шло технологией Калиты — терпеливо, спокойно, без потери достоинства. Парад — это текст; и если читатель этого текста хочет, чтобы следующие его главы были написаны на чисто русском почерке, ему стоит помнить, какой стиль не работает: стиль пьяного денщика на Поклонной горе.

XIV. 9 мая 2010. Несостоявшийся брак с НАТО

Парад 9 мая 2010 года — отдельный знаковый текст в постсоветской истории ритуала. Шестьдесят пятая годовщина Победы. Принимает парад президент Дмитрий Медведев — Путин ещё премьер-министр; глава государства сидит на трибуне в кресле, под щитом из фанеры. Командует парадом министр обороны Анатолий Сердюков. На Красной площади — одиннадцать тысяч сто тридцать пять военнослужащих, сто шестьдесят одна единица военной техники, сто двадцать семь самолётов и вертолётов. И впервые в истории — иностранные подразделения союзников по антигитлеровской коалиции: США, Великобритании, Франции и Польши. К ним присоединились войска тринадцати стран в общей сложности, в том числе СНГ.

Распределение по подразделениям читается как открытый текст. От Франции — лётчики эскадрильи «Нормандия-Неман»: то самое подразделение, что воевало в составе советской авиации в годы войны, — единственный по-настоящему сильный мост к 1945-му. От Великобритании — солдаты второй роты первого батальона Уэльского полка, без прямой связи с фронтами Великой Отечественной, но с участием в высадке в Нормандии. От США — военнослужащие второго батальона восемнадцатого пехотного полка, высаживавшегося в Нормандии и участвовавшего в открытии Второго фронта в 1944 году. От Польши — рота почётного караула Войска Польского. Параллельно, в один и тот же день, парады прошли в Москве, Киеве и Минске; во всех трёх столицах рядом шли украинские, белорусские и российские войска. От Украины на московский парад привезли курсантов Академии сухопутных войск имени гетмана Петра Сагайдачного, базирующейся во Львове.

Прочтём этот парад. Он есть попытка реинтегрировать историческую коалицию, проговорить миф об «общей Победе» так, чтобы Россия, Запад и постсоветские союзники оказались внутри одного литургического жеста. Барт сказал бы: это натурализация одного политического выбора — выбора «открытости» и «партнёрства с Западом», который к 2010 году в Москве официально декларировался как стратегический курс. Парад работал в этом курсе, легитимизируя его через ритуал. Иностранные подразделения шли по Красной площади как доказательство того, что историческое прошлое подкрепляет нынешнее партнёрство. Это был миф; и как любой миф, он требовал, чтобы все участники в него поверили.

Беда в том, что вера не получалась — даже на собственно церемониальном уровне. Бо́льшая часть лидеров Запада не приехала. Барак Обама отказался лично; премьер Британии Гордон Браун — после поражения лейбористов на выборах; премьер Италии Берлускони и президент Франции Саркози — сослались на финансовый кризис. Приехал только канцлер Германии Ангела Меркель — единственный заметный лидер западного мира на трибуне. Парад иностранных солдат шёл — а лидеров, которые могли бы публично заверить «общую Победу», на трибунах не было. Литургия совершалась без присутствия партнёров; обе стороны разыгрывали свои роли вполне формально.

Этот парад — апофеоз и одновременно начало конца постельцинской «открытости». Внутри России на параде впервые за многие годы появилась бронетехника на Красной площади — её не было с конца восьмидесятых из-за состояния грунта (об этом сообщили официально, но возвращение тяжёлой техники было также символическим). За тяжёлой техникой — стратегические ракетные комплексы «Тополь-М», «Искандер». В небе истребители выстраивали в фигуру цифру «65». Закрывали парад пилотажные группы «Русские витязи» и «Стрижи». Двусоставный текст: подача внешняя — мы открыты к союзникам, и подача внутренняя — но при этом стратегические силы у нас есть и готовы. Двойная адресность ритуала — типичная для всякой переходной эпохи.

Через четыре года Крым и Донбасс закроют эту страницу окончательно. На параде 2015 года в честь семидесятилетия Победы войска США, Британии, Франции, Польши на Красной площади уже не пройдут. Их места займут подразделения Азербайджана, Армении, Китая, Индии. Параллельные парады в Киеве и Минске — последние такие «коалиционные» — навсегда уйдут в архив; украинские курсанты, которые в 2010-м чеканили шаг по Красной площади, через десятилетие будут на той стороне фронта. Парад как текст оказался опережающим: миф «общей Победы» 2010-го через четыре года получит решительное опровержение в реальной геополитике. Лотман писал о том, как культурные тексты «предсказывают» развитие событий — потому что отражают глубинные тенденции до их явного выхода на поверхность. Парад 2010 года был именно таким опережающим текстом и его быстрое опровержение показало, насколько хрупким был сам миф, на который он опирался.

XV. Бессмертный полк. Личное родство против гражданства

«Бессмертный полк» — отдельный длинный текст в общем тексте парадной эпохи. Его необходимо прочесть внимательно, потому что он одновременно есть и самое подлинное явление в постсоветской культуре памяти, и самый показательный пример того, что олигархический режим умеет делать с подлинным: огосударствлять, не отменяя. Понимание «Полка» позволяет диагностировать механизм редактирования смыслов в его наиболее гибкой форме.

Хроника проста. В 2011 году в Томске трое журналистов местной телекомпании ТВ-2 — Сергей Лапенков, Сергей Колотовкин, Игорь Дмитриев — заметили, что всё меньше ветеранов выходит 9 мая. Идея была элементарна и точна: пусть на главную улицу выйдут не только ветераны сами, но и их потомки — с портретами тех, кто уже не может выйти. Девятого мая 2012 года в Томске прошла первая колонна — около шести тысяч человек, неся фотографии родственников-фронтовиков. Движение получило название «Бессмертный полк». Был написан Устав, в котором инициаторы зафиксировали принципы: некоммерческое, неполитическое, негосударственное гражданское движение. В 2013 году акция распространилась на сто двадцать городов; в 2014-м — на пятьсот городов и семь стран; в 2015-м, к семидесятилетию Победы, стала общероссийской.

Девятого мая 2015 года в Москве шествие возглавил президент Владимир Путин с портретом своего отца-фронтовика Владимира Спиридоновича Путина. По разным оценкам, в этот день в шествии в столице приняли участие от трёхсот до пятисот тысяч человек. Президент дал «Полку» официальную легитимность; шествие переросло в государственное мероприятие. И именно в эти дни в мае 2015 года основатели движения опубликовали открытое письмо Путину о «мягком захвате» — формализации низовой инициативы через структуры Общероссийского народного фронта и Общественной палаты, через назначение «координаторов на окладе, с записью в трудовой книжке». Авторы письма прямо сообщали: движение, родившееся снизу, переводят в подотчётный, бюрократический режим. Это было крайне характерное письмо: основатели публично запротестовали против огосударствления своего детища, но огосударствление пошло своим чередом, и теперь «Бессмертный полк» в значительной мере — государственная акция с государственной риторикой и государственной логистикой.

Что мы читаем в этом тексте? Прежде всего — компенсаторный механизм. На самом параде имена больше не произносятся с трибуны: Сталин не называется, Жуков, Конев, Рокоссовский упоминаются формально, в перечне маршалов; ленинский Мавзолей закрыт. Имена пропали из главного литургического центра; и тогда они возвращаются «снизу» — на портретах в руках идущих. Каждый человек несёт «своё» имя — имя деда, прадеда, бабушки-фельдшерицы, дяди-разведчика. Имена возвращаются — но в виде россыпи частных имён, а не как иерархия имён государства. Компенсация своеобразная. Государство не называет — народ называет за него. Государство снимает с себя ответственность за коллективную память — народ берёт её на свои плечи поимённо.

С точки зрения индивидуальной этики это великое явление. Десятки миллионов людей несли портреты своих родственников; в 2022 году по данным МВД в шествии по всей стране приняли участие двенадцать миллионов человек. За эти годы создан огромный массив семейных историй — миллионы оцифрованных фотографий, биографических справок, наградных листов. Память, которая в советское время держалась на государственной системе мемориалов и в семейных альбомах, получила новый канал — низовое массовое шествие. Это безусловная цивилизационная ценность. Но семиотика и герменевтика тут двусоставны.

Со стороны структурного смысла «Бессмертный полк» работает в логике, удобной олигархическому режиму. Личное родство замещает гражданскую принадлежность. «Я несу деда» постепенно становится этически выше, чем «мы несём государственный смысл войны». Я индивидуализируюсь — государство деперсонализируется. Я обретаю «своё» — государство теряет «общее». Когда человек проходит с портретом, он совершает священный личный акт и не нуждается в том, чтобы государство называло имена Сталина или Жукова: ведь мой дед, ефрейтор такой-то, для меня важнее. В этой подмене скрыта тонкая, но мощная редактура. Память государства подменяется суммой памятей семейных. Семейная память не противоречит государственной — но она и не нуждается в ней. И когда государство называет только Победу без победителей, шествие «Полка» это компенсирует — но компенсирует так, что государству можно дальше не называть.

Бахтин писал, что переход от литургического хорового слова к слову частному, индивидуальному — характерный признак Нового времени, обмирщения, эпохи романа. «Бессмертный полк» в этой логике есть «роман» там, где раньше была «литургия». Каждый идёт со своим героем; общего пантеона уже не нужно. Это глубоко модерное явление; и оно вполне соответствует логике олигархической эпохи, в которой коллективная идентичность опасна для правящего класса, а сумма индивидуальных лояльностей — удобна. Лотман назвал бы это «индивидуализацией знака»: один и тот же ритуал собирается из миллионов разных значений, и потому не имеет единого центрального значения. Каждый — со своим прочтением; общего прочтения нет. Парад идёт; и пишется не одна строка, а двенадцать миллионов строк одновременно.

С 2022 года формат «Полка» как массового уличного шествия был фактически приостановлен по соображениям безопасности; шествия проводились в усечённом виде или онлайн. Это уже постдействие — но оно ясно показывает, насколько движение стало государственным: то, что зародилось как воля частных людей, теперь регулируется в зависимости от государственной целесообразности. Подлинное стало управляемым. Парадокс «Полка» в том, что движение, протестовавшее против огосударствления, в итоге было огосударствлено настолько, что и его рост, и его пауза диктуются «сверху». Лапенков, Колотовкин и Дмитриев из Томска создали движение, которое теперь существует без них.

XVI. Кода Сердюкова. «Оборонсервис» и завершение сюжета

Глава VII оставила сюжет Анатолия Сердюкова на полпути. Сюжет имеет коду и эта кода тоже читается как часть нашего общего текста. Шестого ноября 2012 года Владимир Путин отправил Сердюкова в отставку с поста министра обороны. В тот же день министром обороны был назначен Сергей Шойгу — губернатор Московской области, ранее руководивший МЧС. Решение об отставке Путин обосновал необходимостью «создать условия для объективного расследования всех вопросов, сложившихся вокруг Министерства обороны». Расследование шло вокруг дела «Оборонсервиса» — компании, через которую распродавалось имущество оборонного ведомства. Главной фигурой стала Евгения Васильева, в 2010–2012 годах глава Департамента имущественных отношений Минобороны и, по широко обсуждавшимся данным, близкая Сердюкову лично. Она получила пять лет колонии за хищение более восьмисот миллионов рублей; Сердюкову было предъявлено обвинение в халатности, повлекшей крупный ущерб, но в феврале 2014 года он попал под амнистию, объявленную к двадцатилетию Конституции, а в июне того же года Главная военная прокуратура полностью закрыла его уголовное дело.

Чему это учит нас в герменевтике парада? в первую очередь — порядку чтения причинно-следственных связей. Сердюков не «лично испортил» парад. Он был выдвинут на пост военного министра как менеджер новой формации: бизнес-биография (Ленинградский институт советской торговли, мебельный бизнес, налоговая служба), отсутствие военного образования, родственная связь с премьером Зубковым. Его поставили — потому что государство решило преобразовать армию в логике корпорации. Сокращение полковников, ликвидация прапорщиков, слияние училищ в ВУНЦы, аутсорсинг тыловых служб через «Оборонсервис», новая «модная» форма от Юдашкина — всё это работало в одной логике: меньше людей, больше функций, прозрачные бюджеты, отчётность, эффективность. Корпоративный подход к армии. Парад как ритуал в этой логике — несущественное украшение; зачинающий барабан можно убрать как «избыточный».

Отставка Сердюкова в ноябре 2012-го — это не отказ от реформы; это снятие фигуры, вокруг которой возникло слишком много шума. Шойгу частично откатил реформу в восприятии: вернул барабанщиков и знамёна, восстановил суворовцев на парадах, начал возвращать традиционные элементы (хотя реальное число восстановленных училищ к 2015 году — лишь шесть из десятков ликвидированных). На уровне ритуала всё «как раньше». На уровне структурном — большая часть сердюковских преобразований сохранилась: контрактники, ВУНЦы, штатные расписания.

Парад читает эту коду точно. С 2013 года рота барабанщиков снова открывает парад; с 2016 года Московское военно-музыкальное училище носит имя Валерия Халилова. Внешне восстановлена литургия. Но внутренне — уже работает корпоративная логика: парадные расчёты подбираются по эффективности, репетиции автоматизируются, спецтехника управляется как ИТ-сервисом, иностранные журналисты получают пресс-релизы за неделю. Сердюков ушёл — сердюковщина в значительной мере осталась. И на самом параде это видно: даже когда на трибуне сидит главнокомандующий в кресле, его поза — это не поза военачальника, это поза председателя совета директоров на торжественной презентации. Сердюковская парадигма «армия — корпорация» прорастает в позу, в манеру, в риторику.

Что стало с самим Сердюковым? Он не исчез. В последние годы он работает в Ростехе, рассматривался кандидатом в советы директоров крупных оборонных предприятий, включая Объединённую авиастроительную корпорацию. То есть человек, ушедший с поста министра обороны под коррупционный скандал, не был отстранён от военно-промышленного комплекса — он был перемещён внутрь него. Олигархический паттерн: внутри узкой группы кадры не теряются; они перераспределяются. И ещё одно: дело Васильевой — она получила реальный срок, отсидела часть, после чего была освобождена; Сердюков отделался амнистией. Иерархия наказания тоже семиотична: основной фигурант — на свободе, исполнительница — за решёткой. Это знак не только конкретного дела; это знак того, как в принципе устроена ответственность в нынешнем государстве. Парад это читает между строк: где есть консенсус элиты, там нет ответственности; где есть исполнители, там есть наказание.

XVII. Хелёнув. Деда всегда приглашали на парад

Эта глава — биографическое вкрапление в общую герменевтику. Её необходимость в том, что без личной памяти всякий разговор о параде остаётся абстракцией, разговором постороннего; а парад нельзя читать как посторонний — иначе всё прочитанное будет неполным. У автора этих строк парад, его звук, его пафос, его символика, его рамки — это семейный воздух. Дед автора по матери, Иван Лукич Туркель (9 октября 1903 — 6 апреля 1983), генерал-полковник авиации Советского Союза и генерал брони Польской Народной Республики, кавалер шести орденов Красного Знамени, в течение нескольких лет принимал военные парады в Варшаве — будучи командующим Военно-воздушными силами Войска Польского.

Хронология ясна. В декабре 1950 года генерал-лейтенант авиации Туркель был откомандирован в Войско Польское на должность командующего ВВС, оставаясь в кадрах Советской Армии. В этой должности он находился до ноября 1956 года, после чего вернулся в Москву на пост первого заместителя командующего Дальней Авиацией ВВС СССР, а затем стал её командующим. То есть полностью шесть парадов 9 мая в Варшаве — 1951, 1952, 1953, 1954, 1955, 1956 — он принимал лично или участвовал в их подготовке и проведении. Дворец Хелёнув (Helenów) под Варшавой — старая аристократическая резиденция, в послевоенные годы ставшая одной из резиденций высшего командования, — была семейным домом в эти годы. Дед получил в Польше звание генерала брони — это польский эквивалент генерала-полковника. Польское военное командование признало его как своего, и парады в Варшаве были его профессиональным трудом и личной литургией.

И — поскольку речь о личной памяти, скажу личное. Деда всегда приглашали на парад. Два раза в год: 9 мая и 7 ноября. Это было непременно; военный округ присылал приглашение заблаговременно, дед готовился, китель отглаживался, ордена доставали из бархатной коробки. Он часто брал меня с собой на гостевые трибуны. Эстетика, семиотика, пафос парада знакомы мне с детства — задолго до того, как я узнал слова «эстетика», «семиотика», «пафос». Раньше любой теории я знал, как пахнет лента генеральского ордена в день парада; как звучит сводный оркестр с подветренной стороны; как держит подбородок ветеран, к которому подходят с подарком; как стоит на трибуне человек, отвечающий лёгким наклоном головы каждой проходящей колонне. Это знание — не книжное; это знание тела и слуха, оно записывается в человека рано и навсегда.

И ещё одно знание — о строгой этике парада. У парада много смыслов; один из них, может быть, самый глубокий, — отдание чести памяти павших в строю. Единого строя живых и мёртвых. Это не риторика есть базовая истина любого военного ритуала. Шеренги, проходящие мимо трибуны, идут от имени тех, кто не дошёл; и трибуна, принимающая их, обязана видеть и тех, и других. Мёртвые ходят в этих строях, как духовные единицы; место их в строю никем не занято, но и никем не закрыто. Парад — это литургия памяти не меньше, чем парад мощи. И в этой литургии стоять надо столько, сколько можешь. Сидеть на параде имеет право только тот, кто стоять уже не может; для всех остальных стояние есть форма соучастия в этом едином строю. Сидеть, когда мимо проходят те, кто несёт незримых мёртвых, — значит отделять себя от этого строя; ставить кресло там, где должна быть только твоя выпрямленная спина.

Дед стоял. На каждом параде в Варшаве, и потом, после возвращения в Москву, на всех советских парадах, на которые его приглашали как почётного ветерана и генерал-полковника, — он стоял до конца. Поза его на трибуне была спокойной и собранной; никакого пафоса, никакой утомлённости. Он стоял внутри своего ритуала — литургии своей жизни, которой он отдал шесть с лишним десятилетий, от 1920 года, когда семнадцатилетним пришёл в РККА, до отставки в декабре 1968-го. И на гостевых трибунах рядом с ним стоял я, маленький, гордый и не до конца понимающий, но впитывающий каждую деталь: как звучит «Прощание славянки», как чётко идёт «коробка» суворовцев, как падает шинель на руку при отдании чести. Эти детали — мой персональный калибровочный набор; ими я с тех пор сверяю всё, что вижу на парадах.

Парад в Варшаве 9 мая 1955 года — десятилетие Победы — был для Польши и для всего Варшавского договора главным военно-политическим событием года. Туркель стоял на трибуне рядом с маршалом Константином Рокоссовским, тогдашним министром национальной обороны Польши (поляк по происхождению, советский маршал Рокоссовский служил в Польше с 1949 по 1956 год). Парад принимали стоя. Никаких драпировок. Никаких кресел. Никаких пледов. Польские военные оркестры играли советские марши, советские генералы стояли рядом с польскими офицерами, и на парадной площади у Дворца культуры и науки шли колонны польской и советской армий вместе. Это был апогей литургии Победы в её послевоенной форме: освободитель стоит на одной трибуне с освобождённым, и оба понимают, что свобода куплена общей кровью.

История ушла дальше и от этой формы, и от этой трибуны. В 1956 году Рокоссовский вернулся в СССР, в 1990-м Польша вышла из Варшавского договора, в 1993-м последний эшелон Северной группы войск покинул Польшу. Дворец Хелёнув стоит на своём месте, но связь с советским контекстом разорвана. Польша 2020-х видит советского освободителя 1945 года как оккупанта; в Варшаве сносятся памятники, переписываются учебники. Туркель там больше не «наш генерал»; он там, в лучшем случае, объект музейной справки.

Что это значит для нашего разговора о парадах? Это значит, что у парада есть длинная тень. То, что было сакральной литургией в 1955 году, в 2026-м может оказаться чужой памятью, требующей удаления. Парады побеждают пространство, но не побеждают время. Пройдёт тридцать-сорок лет, и нынешние смыслы тоже могут переписаться — в любую сторону. Это не повод к нигилизму; это повод к ответственности. Если ты сегодня сидишь в кресле перед фанерным щитом, ты должен иметь в виду, что внуки прочтут эту позу и сделают вывод. Не о тебе — о государстве, которое ты представляешь. Парад — текст, который перечитывают поколения. Хелёнув — резиденция, в которой я могу мысленно открыть окно и увидеть, как стоит дед, в кителе с орденами, готовясь к выходу на трибуну. Это — мера, по которой я меряю всё нынешнее. Эту меру я и предлагаю читателю.

XVIII. Шинель и барабан. Бродский и Окуджава

Парад как текст имеет своих параллельных авторов — поэтов. Поэзия пишет парад заранее, до того как государство соберётся его провести. И часто поэт точнее государства схватывает несущую конструкцию ритуала. В случае русской военной памяти у нас есть две вершинные точки лирического осмысления Победы и её ритуала: Иосиф Бродский в стихотворении «На смерть Жукова» (1974) и Булат Окуджава в песне «Бери шинель, пошли домой» (1975). Эти два текста, написанные с разницей в один год, дают полную лирическую партитуру той драмы, которую мы здесь разбираем — драмы памяти, имени и завершения. Они также рифмуются с моими собственными формулами — что неудивительно, потому что эта рифма не от меня, а от русского ХХ века.

Бродский писал «На смерть Жукова» в эмиграции, в Голландии, в июне 1974 года, узнав о смерти маршала. Жуков умер в опале — в опале он жил с 1958 года, отстранённый Хрущёвым и так и не возвращённый ни Брежневым (1968 «не позвали к Чехословакии»), ни последующими генсеками. Опала — это политическое состояние; для солдата это смерть до смерти. Бродский, сам сидевший в советском «архипелаге» в широком смысле — высланный, вычеркнутый, лишённый гражданства, — пишет о Жукове не как о победителе, а как о высланном победителе. Стихотворение публикуется в первом номере журнала «Континент» (1974), а затем входит во все собрания. Финальные строки — самые читаемые: «Маршал! поглотит алчная Лета / эти слова и твои прахоря. / Всё же, прими их — жалкая лепта / родину спасшему, вслух говоря. / Бей, барабан, и военная флейта, / громко свисти на манер снегиря». Образ снегиря — прямая аллюзия на оду Гавриила Романовича Державина «Снигирь» (1800), написанную на смерть Суворова. То есть Бродский, стоя над Жуковым, пишет на смерть Жукова как Державин писал на смерть Суворова: барабан и флейта — ритуальная пара провожающего полководца оркестра. У Державина было: «Что ты заводишь песню военну / Флейте подобно, милый снигирь?»; у Бродского — повторяющийся барабан как пунктуация на похоронах империи.

Прочтём эту строчку в нашей оптике. «Бей, барабан» — это не литературная фигура. Это прямой императив: ритуал должен совершиться, имя должно быть произнесено, барабан должен ударить, иначе уход полководца станет уходом без проводов. Бродский, проживающий парад своего детства из голландской квартиры, требует от истории, чтобы она дала Жукову достойный реквием — пусть «жалкую лепту» в виде стихотворения, но всё же. И в этой требовательности — тот же закон, что и в нашей герменевтике парада: барабан не может молчать; зачинающий знак не должен пропадать. Когда Сердюков убрал барабанщиков с открытия парада, он, сам того не зная, ударил по поэту, написавшему «бей, барабан». Когда Шойгу вернул барабан — он, тоже не зная, ответил на призыв Бродского. Литература знала это раньше государства; и парад — потайной образ литературного текста, а не наоборот.

Окуджава в 1975-м напишет «Бери шинель, пошли домой» — для фильма Гавриила Егиазарова «От зари до зари». Музыка — Валентина Левашова. Через два года песня попадёт в «Аты-баты, шли солдаты…» Леонида Быкова. Текст прост и страшен: «А мы с тобой, брат, из пехоты, / а летом лучше, чем зимой. / С войной покончили мы счёты, / бери шинель, пошли домой». Здесь шинель — символ; не одежда, а позывной для той части души, которая остаётся солдатской до конца. «Мы все — войны шальные дети, / и генерал, и рядовой» — общая позиция, которой нет в нынешней иерархии трибун. У Окуджавы генерал и рядовой — одно и то же сословие, сословие пехоты; в нынешней архитектуре парада генерал на трибуне в кресле, а рядовой на брусчатке — два разных мира.

Окуджава пишет финал войны — момент, когда нужно идти домой. Это тоже семиотический ход: парад победителей не отменяет необходимости вернуться. У русской поэзии «возвращение домой» — это не противопоставление подвигу, а его естественное завершение. Война не оканчивается победой; война оканчивается возвращением. И в этой логике вся послевоенная история русского человека есть длинное возвращение, прерываемое новыми войнами, опалами, переменами вех. Окуджава схватывает суть так точно, что его строка «бери шинель, пошли домой» становится для русского ХХ века неофициальным гимном демобилизации. Не парадного марша. Не «Прощания славянки». Именно «бери шинель» — слова, которые проговариваются после того, как все парады кончились.

Соединение этих двух поэтов в одну рамку — операция авторская. Бродский даёт барабан; Окуджава даёт шинель. Барабан — это вход в ритуал; шинель — это выход из войны. Парад начинается барабаном, заканчивается шинелью. И между этими двумя символами умещается весь русский опыт ХХ века: от Сталина на Мавзолее 7 ноября 1941 года, под звук артемьевского барабанного боя, — до возвращения солдата к матери, потерявшей сына на четыре года. В моей более ранней работе «Халат и шинель» формула финала — «Мир халату — ура шинели. Бери шинель, пошли домой». Эта формула стыкуется с настоящей работой: парад — литургия шинели, и его финал не на трибуне, а в передней, где солдат снимает форму, обнимает мать, садится за стол. Парад нужен; он — пунктуация русской истории. Но парад не должен прирастать к человеку как кресло прирастает к ягодицам. Парад есть вспышка; жизнь — это продолжение. И когда барабан ударил, шинель должна быть готова.

XIX. Прощание славянки. Агапкин, Мингалёв и провожающие

У парада есть свой голос — голос инструментальный, надличный, надтекстовый. Это голос военной музыки. И в русской истории есть одна вещь, которая для парада значит то же, что Знамя Победы для войны — «Прощание славянки». Марш, написанный Василием Ивановичем Агапкиным в 1912 году в Тамбове, в дни Первой Балканской войны, под впечатлением от прощания славянских женщин с уходящими на фронт сыновьями и мужьями. С тех пор за сто с лишним лет «Славянка» прошла через все войны, через все парады, через все вокзалы и стала, в сущности, неофициальной русской литургией расставания. Голос её знает каждый, кто хотя бы раз стоял на платформе и смотрел, как уходит дальний поезд. Эта мелодия и есть авторский голос всякого парада — голос, не нуждающийся в словах.

Семиотически марш — особый жанр. Это не музыка торжества и не музыка скорби, это музыка ухода. Уход — главный смысл марша. Парадный марш отличается от концертного именно тем, что его не слушают, а под него идут; и не просто идут, а идут куда-то — туда, откуда не всякий вернётся. Шаг под марш — особый шаг: он ритмически подчинён мелодии, и потому шагающий перестаёт быть отдельным телом, становится частью большего тела, движущегося вперёд независимо от воли каждого. Бахтин назвал бы это растворением индивидуального в карнавальном; Лотман — переходом из частной семиосферы в общую. Военный марш на параде — момент, когда каждый шагающий и каждый смотрящий становятся одним коллективным «мы». И «Прощание славянки» — самый сильный носитель этого «мы» в русской культуре.

История марша драматична и в самой себе складывается в текст о русском ХХ веке. В 1912 году Агапкин — двадцативосьмилетний штаб-трубач 7-го запасного кавалерийского полка в Тамбове. Поездки к славянским границам, провожания, музыка балканского региона — всё это входит в новый марш. Первое нотное издание — 1913 год, Симферополь, без слов: партитура «Прощания славянки» для духового оркестра. Под эту мелодию русские полки уходят на Первую мировую войну. В годы Гражданской войны марш звучит на обеих сторонах фронта, но особенно — в Белом движении, в войсках адмирала Колчака. Из-за этой «контрреволюционной» прописки в первые советские десятилетия марш фактически запрещён; его не играют официально, не исполняют на концертах, не упоминают в прессе. Запрет, впрочем, не убивает: «Славянка» живёт в военных оркестрах, в неофициальных репертуарах, в памяти.

И тут — главная деталь, ради которой эта глава пишется в нашей работе. Седьмого ноября 1941 года, в день, когда на Красной площади прошёл парад в семидесяти километрах от линии фронта, — сводным оркестром Московского гарнизона дирижировал именно Василий Иванович Агапкин. Тот самый Агапкин. Автор «Прощания славянки» — стоял перед оркестром в день, когда страна шла на тяжелейшую войну с шансом не победить. И — нет прямого свидетельства, что в этот день играли «Прощание славянки» (марш ещё формально считался полузапрещённым); по официальным версиям, играли «Интернационал», «Священную войну», другие революционные марши. Но Агапкин дирижировал. Это всё равно как если бы Пушкин держал в руках чернильницу в кабинете Сталина в ноябре сорок первого: невозможное оказывается возможным; разные эпохи смыкаются в одном жесте. И эта деталь — больше любой драпировки, больше любого кресла — указывает, какого качества был тот парад. Литургия 7 ноября 1941 года имела своего музыкального автора, и он был перед оркестром.

В 1943 году, когда уже шла битва под Курском и страна почувствовала перелом, цензурный статус «Прощания славянки» был де-факто снят. Марш зазвучал открыто: на парадах, в фильмах, в радиоэфире. В 1957 году Михаил Калатозов в фильме «Летят журавли» поставил «Славянку» как лейтмотив сцены проводов на войну и реабилитация стала полной, культурной, всенародной. С тех пор и по сей день под этот марш в России и в странах бывшего СССР провожают поезда дальнего следования (Москва — Владивосток, Москва — Пермь), демобилизованных солдат с воинской службы, новобранцев на присягу, военные корабли — в дальний поход. Марш стал универсальной мелодией прощания и обещания возвращения. Гимном Тамбовской области — родины Агапкина — он стал с 2002 года, со словами Александра Митрофанова.

Текстов к маршу несколько; ни один не был утверждён самим Агапкиным как канонический, потому что марш родился без слов и в основе своей остаётся инструментальным. Самый известный из советских текстов — Владимира Лазарева, 1984 год: «Наступает минута прощания, ты глядишь мне тревожно в глаза…» Это лирический, домашний, очень личный текст; в нём марш звучит как песня жены, провожающей мужа. Это — советское прочтение «Славянки»: о расставании двух людей в большой истории. Образ нежный, человечный, безусловный. И — отдельный текст, написанный в 1990-е годы Андреем Викторовичем Мингалёвым, известный по припеву «Встань за веру, русская земля!»: текст православно-патриотический, исповеднический, в духе постсоветского возрождения. Именно его поют Жанна Бичевская, Татьяна Петрова, Кубанский казачий хор.

Содержание мингалёвского текста — обвинительное. Россия в нём предстаёт как страна, попавшая в беду не извне, а изнутри: «Но ты жертвою подлости стала тех, кто предал тебя и продал». Одиннадцать слов этой строки содержат в себе всю драматургию русского ХХ века, как её видит автор настоящих строк. «Жертва подлости» есть образ страны, которая потерпела поражение не от внешнего врага, а от тех, кому доверяла. «Тех, кто предал тебя и продал» — это и есть субъектное обозначение виновных: не «обстоятельства», не «исторический процесс», а конкретные «те», совершившие два конкретных действия — предательство и продажу. Предательство: акт 17 июня 1992 года в Конгрессе США, о котором мы писали в главе IV. Продажа: приватизация 1990-х годов, через которую узкая группа лиц получила в собственность бо́льшую часть советского промышленного наследия. Под «теми» Мингалёв подразумевает именно их. Мингалёвская «Славянка» звучит как обвинительный акт; марш-обличение, марш-сетование, марш-плач.

И эта мингалёвская «Славянка» рифмуется с центральной идеей настоящей работы как ничто другое. Парад при олигархическом режиме есть парад страны, которую предали и продали. Драпировка пантеона — это знак сокрытия имён предателей. Кресло на трибуне — это поза тех, кто продал. Бессмертный полк есть компенсаторное движение тех, кто не хочет участвовать в подлости. И когда на параде 9 мая, в финале, после прохождения войск, оркестр играет «Прощание славянки», — играется именно эта двойная тоска: марш Агапкина 1912 года + текст Мингалёва 1990-х. Народное ухо слышит и то, и другое сразу. Парад заканчивается мелодией, которая для слышащего наполнена двумя смыслами: первый — гордость и проводы (Агапкин); второй — обвинение и плач (Мингалёв). И эта двойная тоска есть точная семиотика момента: страна и победила, и пострадала; и идёт парадом, и оплакивает себя.

Стоит обратить внимание: «Прощание славянки» на параде звучит, как правило, в самом конце — после прохождения войск, когда колонны уже расходятся. Это не случайная композиционная деталь, это семиотический выбор. Марш ставится на финал потому, что в нём — не торжество, а проводы. Парад прошёл; теперь — расставание. С чем расставание? С парадным днём; с теми, кто стоял на трибуне впервые и в последний раз; с теми, кто прошёл шагом и больше не пройдёт; и — глубже — с самой возможностью устроить парад. Каждый парад Победы — это, кроме прочего, прощание со следующим парадом: тот будет другим, потому что год пройдёт, ветеранов станет меньше, страна изменится. «Славянка» в финале каждого парада — это музыкальное напоминание, что всё ушло, и что то, что ушло, не вернётся. Парад — текст, но текст временный. Музыка Агапкина закрывает его как печать на конверте: запечатано, прочитано, отпущено.

Мингалёв — постсоветский автор, не классический. Его текст не входит в школьную программу; его не цитируют в учебниках; его не разбирают в институтах. Но именно эта вне-канонность делает его документом эпохи: он написал то, чего официальная литература позднесоветского и постсоветского периода не могла сформулировать так прямо. «Жертвою подлости стала тех, кто предал тебя и продал» — это не теза академического историка; это вопль очевидца. Хор Бичевской поёт это так, как пелось когда-то «Священная война» — но если «Священная война» звала на бой с внешним врагом, то мингалёвская «Славянка» зовёт на бой с внутренним предателем. Зов этот не материализуется в войну; он остаётся хоровым голосом без действия. Но именно потому он — один из самых точных диагнозов эпохи. В этом голосе — то самое прочтение парада, которое мы здесь предлагаем читателю; парад прочитан как текст, и прочитан с любовью, болью и обвинительной интонацией одновременно.

У нас есть три голоса, три ключа к параду: Бродский даёт барабан, Окуджава даёт шинель, Агапкин с Мингалёвым дают марш. Три инструмента, три ритуальных позиции: вход (барабан), уход домой (шинель), прощание на платформе (марш). Парад начинается барабаном — он бьёт зачин; парад длится в марше — он несёт колонны; парад заканчивается шинелью — солдат идёт домой. И между этими тремя моментами помещается всё то, что мы здесь читали: пантеон и его драпировка, стояние и сидение, имена и их забвение, литургия и её редактура. Когда вы в следующий раз услышите на параде первый удар барабана, потом мелодию «Прощания славянки», потом увидите расходящиеся колонны, — вспомните трёх поэтов. Они знают парад изнутри. И они подсказывают, как его читать.

XX. Заключение. Бери шинель — пошли смотреть

От парада 24 июня 1945 года до парада 9 мая 2025-го прошло восемьдесят лет. За эти восемьдесят лет страна прошла через коллективизацию памяти, оттепель, застой, перестройку, распад, шок, реставрацию, олигархический режим, специальную военную операцию. Парад как текст вмещает эту историю — сжато, афористически, в одной строке поведения первого лица и в трёх деталях драпировки. Вроде всё как всегда. Но две-три детали и мы понимаем: другая страна, иной строй. Олигархический режим. За всё заплачено. Можно сидеть. Любоваться. Нет сакрального чувства, где все стоят.

В нашем расширенном чтении мы прошли через двадцать прочтений. Триада 1945 года — Москва, Берлин, Харбин — дала канонический исток. Парад 7 ноября 1941 года показал литургический эталон, ниже которого нельзя опускаться. Календарь от 7 ноября к 9 мая зафиксировал смену основания государства — от «революции» к «победе». Год раздвоения 1995-го разрезал ритуал на две площадки и обнажил двоевластие смыслов. Драпировка с 2004–2005 годов закрыла имя Ленина за фанерой сине-голубых цветов. Сидячий парад с 2008 года превратил литургию в спектакль (за исключением единственного случая, когда сидеть простительно: когда стоять уже нельзя). Реформа Сердюкова прорезала школу барабанщиков и училищный корпус; кода «Оборонсервиса» показала, как реформа уцелела при падении реформатора. Парад 2010 года попытался поженить Россию с НАТО и был наказан реальной геополитикой через четыре года. «Бессмертный полк», родившись в Томске в 2012-м, стал компенсаторным каналом для имён, исчезнувших с трибуны, — но был быстро огосударствлен. И за каждым из этих текстов — литературный свидетель: Бродский с барабаном, Окуджава с шинелью, Державин с снегирём, Агапкин с маршем «Прощание славянки» 1912 года и Мингалёв с обвинительным текстом 1990-х о стране, ставшей «жертвою подлости тех, кто предал её и продал». И — в моей семейной памяти — дед Туркель в Хелёнуве, принимающий парад в Варшаве в гордые годы союзничества, ещё не знающий, что через тридцать лет от союзничества не останется и пуговицы.

Что делать с этим знанием — вопрос личный. Можно сокрушаться. Можно злиться. Можно требовать. Можно понимать. Автор настоящей работы выбирает понимание — потому что только понимание оставляет возможность будущего. Понимать — значит видеть структуру. Видеть структуру — значит знать, что её можно изменить. Парад как текст пишется и нами тоже: тем, что мы читаем, как читаем, что прочитываем и что произносим. Каждый читатель — потенциальный редактор следующего парада. Тихий редактор, домашний, но реальный.

И последнее. Об отношении к этому параду — нынешнему, в кресле, у драпировки. Не презрение. Не злость. Скорее — печальная внимательность. Печальная — потому что многое потеряно. Внимательная — потому что не всё. Знамя Победы выносят впереди. Барабанщики (теперь имени Халилова) бьют зачин. Идут солдаты — настоящие, не актёры. Над ними летит та же небесная синева, под которой шли в 1945-м. И где-то в глубине этого зрелища, под фанерной драпировкой, стоит ещё пантеон. Стоит — потому что его невозможно убрать совсем; только спрятать. А спрятанное — пусть на двадцать лет, пусть на тридцать — однажды покажется.

Мир — халату, ура — шинели. Бери шинель, пошли домой. И — добавим — пошли смотреть парад. Стоя. С прочитанным взглядом. Чтобы текст, написанный историей, нашёл наконец читателя, способного его прочитать. И чтобы в следующем поколении, если оно захочет, парад снова собирался не как спектакль, а как литургия. Не для гостей. Для своих. С открытым пантеоном. Со стоящим главнокомандующим. С барабаном, бьющим без сбоев. С шагом, ровным, как почерк школьного учителя начала ХХ века: твёрдым, ясным, без помарок. И — со снегирём, поющим на манер военной флейты. И — под звуки «Прощания славянки», которое всегда играют в самом конце, потому что парад — это всегда расставание. Над могилами всех, кто это нам оставил. Над спинами всех, кто будет это продолжать.

* * *

BeauRêve · Масловка, май 2026

Вам есть что рассказать?

Обратитесь в редакцию

Информационный портал Момент Истины является открытой дискуссионной площадкой. Мнение колумнистов и приглашенных гостей студии может не совпадать с позицией Редакции.

Источники материала:

редакция Момент Истины, фотоколлаж Момент Истины

Автор материала

Борев Владимир

Журналист международник.
Главный редактор журналов: Видео АСС, Наркомат, АнтиДоза. Главный редактор газеты: Советник Президента
В настоящее время фермер сыродел ремесленник. деревня Масловка. РФ.
Автор 5 монографий и более 500 научных публикаций.

Новости без цензуры
в нашем Telegram канале

Главное