ТАЛАНТ И ПОЧВА

Почему одной гениальности мало: русские открытия, упущенные возможности и фальсификация как реванш

Историческое исследование

Ты и убогая,

Ты и обильная,

Ты и могучая,

Ты и бессильная,

Матушка-Русь!

Н. А. Некрасов. «Кому на Руси жить хорошо»

 

 

Содержание

Введение. Формула, которую подтверждает история                                                                  3

Часть I. Приоритет, которого не было: анатомия фабрикации                                                     4

Часть II. Гении без среды: империя XVIII–XIX веков                                                                 5

Часть III. Забытые первыми: наука, написанная «в стол»                                                            6

Часть IV. Нефть: первенство есть, отрасли нет                                                                            7

Часть V. Свет и радио: цена отсутствия патента                                                                          9

Часть VI. Чистая наука работает — когда есть школа                                                               10

Часть VII. Великий исход: расцвет на чужбине                                                                         11

Часть VIII. «Русское первенство»: реванш как государственная программа (1948–1953)          13

Часть IX. Когда государство убивает: Вавилов, Лысенко и разгром наук                                 15

Часть X. Когда среда была: атом, космос и парадокс шарашки                                                 16

Часть XI. Витрина и пустота: экономика престижа                                                                   17

Часть XII. Почему среды не было: институциональный диагноз                                               18

Часть XIII. Проклятие изобилия: почему таланты жгут, как нефть                                           19

Часть XIV. «Я вас туда не посылал»: опора без взаимности                                                      21

Часть XV. Не приговор: как другие догоняли                                                                            24

Часть XVI. Анатомия среды: четыре опоры и семь исходов                                                      24

Часть XVII. Психология реванша: ресентимент вместо результата                                           25

Часть XVIII. Сегодняшний день: от равнодушия к имитации                                                    26

Заключение                                                                                                                               29

Источники и литература                                                                                                            31

 

 

Введение. Формула, которую подтверждает история

История ничему не учит, а только наказывает

за незнание уроков.

— В. О. Ключевский

Историю техники принято рассказывать как парад гениев: кто-то первым догадался, начертил, собрал — и мир изменился. Эта картина лестна и удобна, но она неверна. Открытие само по себе не меняет ничего. Между вспышкой идеи в голове одиночки и работающей отраслью, флотом, энергосистемой или рынком лежит длинная цепь, каждое звено которой способно погасить открытие бесследно. Гений — лишь первое звено. Дальше нужны научная школа, которая идею подхватит и разовьёт; патент, который закрепит право и превратит замысел в актив; капитал, который оплатит переход от лабораторного образца к серии; и организация — фирма, ведомство, менеджмент, — которая всё это соберёт и доведёт до потребителя.

Тезис настоящего исследования можно записать почти как формулу. Результат не равен таланту. Результат есть произведение таланта на среду: научную школу, правовую защиту, финансирование и организацию. А у произведения есть безжалостное свойство: если хотя бы один множитель равен нулю, обнуляется всё. Можно быть первым в мире — и не оставить следа, если рядом нет ни патентного поверенного, ни инвестора, ни промышленника, ни государства, которому это нужно.

Русская история даёт для проверки этого тезиса материал редкой чистоты. Здесь гениев было в избытке — а среды почти всегда не хватало. В этом и состоит главный парадокс: одна и та же страна оказывается и рассадником идей, и их губителем. Она рождает первооткрывателей щедрее многих — и она же с редким постоянством даёт им погибнуть: от бесхозяйственности, ведомственного равнодушия, отсутствия внятного патентного оборота и хронического недоверия власти к самостоятельному человеку. Изобретения умирали вместе с изобретателями, машины разбирали на металл, а таланты, не найдя применения дома, уезжали — и расцветали на чужбине, где среда была.

И у этого расточительства есть глубокая, почти парадоксальная причина, к которой мы придём в конце книги: богатство развращает. Страна, изобильная и недрами, и талантами, относится к тому и другому одинаково — как к неисчерпаемому, а значит, не подлежащему сбережению. Она губит таланты именно потому, что их рассаживает: изобилие ресурса оборачивается его проклятием, и главный ресурс, который так расточают, — человек.

У этого поражения есть и психологическое эхо, которое станет второй сквозной темой книги, — реванш. Упущенную возможность трудно признать; куда легче задним числом объявить себя первым. Там, где реальное первенство утрачено по вине среды, возникает соблазн вернуть его хотя бы на бумаге — присвоить, дописать, сфабриковать. Фальсификация приоритета — это реванш за упущенное и оправдание несделанного. И, как мы увидим, этот механизм из частного греха отдельных мистификаторов однажды вырос в государственную программу — а затем, в самом опасном своём изводе, превратился в анестезию, мешающую строить то, чего не хватает.

Путь этот мы пройдём хронологически и по возможности до конца — от полулегендарных полётов с колокольни до сегодняшней имитации инноваций. Мы увидим шесть способов потерять открытие и один-единственный способ его сохранить; мы разберём и тёмный полюс, где государство само убивает свою науку, и светлый, где оно, наконец дав среду, немедленно побеждает. И начнём с самого показательного: с того, как страна, не умеющая беречь настоящий приоритет, принимается его выдумывать.

Часть I. Приоритет, которого не было: анатомия фабрикации

Тьмы низких истин мне дороже

Нас возвышающий обман.

— А. С. Пушкин. «Герой»

Прежде чем говорить о подлинных открытиях, честное исследование обязано разобрать подделки. Иначе оно само превратится в пересказ мифов. И здесь видна закономерность, важная для всей темы: тяга фабриковать первенство — прямое следствие неумения его беречь. Пушкинская формула о возвышающем обмане, дорогом сердцу больше низких истин, описывает этот механизм точнее любого учебника. Там, где реальные достижения гибнут от равнодушия, обман становится утешением и реваншем.

Летающий холоп Никитка

Согласно распространённому рассказу, в царствование Ивана Грозного некий холоп Никита соорудил крылья из дерева и кожи, спрыгнул с колокольни и пролетел какое-то расстояние, а разгневанный царь якобы велел казнить дерзкого, а «богопротивную» машину сжечь — человек, мол, не птица, летать ему не положено. Сцена яркая, кинематографичная и давно вошла в школьный обиход.

Проблема в том, что у неё нет исторического источника. Единственная её основа — рукопись начала XIX века «О воздушном летании в России», приписываемая коллекционеру Александру Ивановичу Сулакадзеву. Ни одного независимого документа XVI века — приказного, летописного, иностранного — об этом эпизоде не существует. Историки относят рассказ о Никите к области литературной легенды, а не факта; и знаменитая «цитата» Грозного — не подлинный документ эпохи, а позднейшая стилизация.

Крякутной, который оказался Фурцелем

Ещё более поучительна история «подьячего нерехтца Крякутного», якобы в 1731 году поднявшегося в Рязани на наполненном горячим дымом шаре — за полвека до братьев Монгольфье. В советское время этот сюжет стал хрестоматийным символом русского приоритета в воздухоплавании: Крякутному посвятили почтовую марку 1956 года, в Нерехте у памятника ему принимали школьников в пионеры, имя попало в энциклопедии.

Источник всё тот же — рукопись Сулакадзева, коллекционера, за которым числится множество подлогов. Когда в начале 1950-х годов рукопись поступила в Библиотеку Академии наук СССР, исследование записи в инфракрасных лучах дало ошеломляющий результат. Под словами «нерехтец Крякутной фурвин» проступил первоначальный текст: «немец крещёный Фурцель». Ни русского подьячего, ни города Нерехты в исходной записи не было — речь шла о крещёном иностранце. Правка, превращавшая немца в русского, была внесена другой рукой, предположительно на рубеже XIX–XX веков.

Но и это не спасает эпизод. Сам «крещёный немец Фурцель» тоже документально не подтверждён: записки деда Сулакадзева, на которые тот ссылался, никогда не были найдены, а фамилия «Фурцель», как заметили исследователи, образована от грубого немецкого глагола — по-видимому, авторская шутка мистификатора. Историки квалифицируют всю историю как двойную фальсификацию, окончательно разобранную в публикации 1958 года. Разоблачённая полвека назад, легенда продолжает жить: памятники Крякутному ставят и в XXI веке.

Вывод части I. Фабрикация приоритета — не курьёз, а симптом и реванш. Общество, систематически теряющее свои подлинные достижения, компенсирует утрату мифом: реванш дешевле реформы. Пока это дело отдельных мистификаторов вроде Сулакадзева. Но запомним имя Крякутного и подложные рукописи — мы встретим их снова в Части VIII, когда выдумка о первенстве станет государственной доктриной. А сейчас посмотрим, сколько подлинных русских приоритетов было утрачено именно потому, что беречь их было некому.

Часть II. Гении без среды: империя XVIII–XIX веков

…Может собственных Платонов

И быстрых разумом Невтонов

Российская земля рождать.

— М. В. Ломоносов. Ода 1747 года

Ломоносовская ода обещала державе собственных Платонов и Ньютонов. Земля их действительно рождала. Беда почти всегда была одна: изобретение опережало возможности страны его удержать. Не хватало не таланта, а того, что идёт после таланта.

Андрей Нартов: станок, который забыли

Механик Петра I Андрей Константинович Нартов создал в первой трети XVIII века токарно-копировальные станки с механизированным суппортом — самодвижущимся держателем резца, который освобождал руку человека и обеспечивал точность. Суппорт — одно из ключевых изобретений в истории машиностроения: именно он позднее сделал возможным массовое производство. Нартовские станки восхищали Европу, часть их сохранилась в музеях. Но после смерти Петра интерес к ним угас, разработки не были подхвачены промышленностью, которой в нужном виде попросту не существовало, и суппорт пришлось «переизобретать» в Англии десятилетия спустя — уже как основу индустриальной революции. Приоритет остался за Россией; индустрия — за Британией.

Иван Ползунов: машина, которую разобрали

В 1763 году теплотехник Иван Иванович Ползунов на Алтае спроектировал паросиловую машину — по сути, один из первых в мире двухцилиндровых паровых двигателей непрерывного действия для заводских нужд. Машину построили к 1766 году. Ползунов умер от чахотки за несколько дней до её пуска, в возрасте 38 лет. Двигатель проработал считаные недели, успел окупить затраты, затем сломался — и его никто не стал чинить. Установку забросили, а позже разобрали. Спустя годы паровую машину в мире связали с именем Джеймса Уатта, чей двигатель попал в среду, готовую его принять: британскую промышленность, патентную систему и капитал. Ползунов имел гениальную конструкцию — и не имел ничего из остального.

Черепановы: паровоз, проигравший лошади

Крепостные механики Нижнетагильских заводов Ефим Алексеевич и Мирон Ефимович Черепановы построили в 1834 году первый в России паровоз и рельсовый путь для него. Это было подлинное инженерное достижение мирового уровня. Но паровоз возил руду на коротком заводском участке, а на предложение расширить применение владельцы и управляющие ответили равнодушием: гужевая перевозка на лошадях казалась дешевле и привычнее, овёс был свой. Магистральное железнодорожное строительство в России началось позже и на импортной технике. Черепановская машина осталась заводским курьёзом, а сами изобретатели — крепостными, чья свобода зависела от господской милости. Запомним эту деталь: несвобода изобретателя ещё вернётся к нам в Части XII как одна из глубинных причин русского бесплодия.

Вывод части II. Три великих изобретения — суппорт, паровая машина, паровоз — родились в России не позже, а иногда и раньше, чем на Западе. Все три не дали отрасли. Причина одна и та же: не было промышленной среды, финансового механизма и организационной воли, которые превратили бы образец в производство. Гениальность сработала. Всё, что идёт после неё, — нет.

Часть III. Забытые первыми: наука, написанная «в стол»

Мой дар убог, и голос мой негромок…

— Е. А. Баратынский

В допромышленную, допатентную эпоху у открытия был свой особый убийца — немота. Идею, не переведённую на язык, который читает мир, и не подхваченную влиятельной школой, ждала участь тихой рукописи «в стол». Русская наука рано научилась открывать и поздно — быть услышанной. Три судьбы показывают это с беспощадной наглядностью.

Иван Кулибин: гений, умерший в долгах

Нижегородский самоучка Иван Петрович Кулибин (1735–1818) — почти легендарная фигура русской изобретательности. Он собрал знаменитые часы-яйцо с крошечным театром внутри, поднёс их Екатерине II и был взят заведовать механическими мастерскими Академии наук. Его проекты опережали время: одноарочный деревянный мост через Неву пролётом почти в триста метров, модель которого в одну десятую натуральной величины успешно выдержала испытания и была одобрена самим Леонардом Эйлером; прожектор с зеркальным отражателем; семафорный оптический телеграф; протезы; лифт; самодвижущиеся экипажи. Почти ничего из этого не было построено и внедрено. Мост так и остался моделью, изобретения — диковинами при дворе. Кулибин умер в бедности, распродав имущество ради уплаты долгов; на похороны деньги собирали, продав его же настенные часы. Гений был; спроса на него — не было.

Василий Петров: электрическая дуга, написанная по-русски

Физик Василий Владимирович Петров (1761–1834) построил одну из крупнейших для своего времени гальванических батарей — около двух тысяч медно-цинковых пар — и в 1802 году открыл электрическую дугу, ясно указав на её способность плавить металлы и давать свет. Он описал открытие в книге, изданной по-русски в 1803 году. И книга эта осталась в Европе непрочитанной. Несколькими годами позже британец Гемфри Дэви независимо продемонстрировал дугу — и в мировую историю электротехники вошёл именно он. Приоритет Петрова подлинен; но заявлен он был на языке, которого научная Европа не читала, и не подкреплён ни международной публикацией, ни школой, способной его отстоять. То, что позднее для собственности сделает патент, для научного первенства делала международная огласка, — и русская наука была слаба и в том, и в другом.

Николай Лобачевский: геометрия, признанная после смерти

Казанский математик Николай Иванович Лобачевский (1792–1856) совершил один из величайших переворотов в истории мысли — построил неевклидову геометрию, отказавшись от аксиомы о параллельных. На родине его встретили насмешкой: появился анонимный издевательский отзыв, официальная наука новшества не приняла. Великий Гаусс в частных письмах восхищался Лобачевским и добился его избрания в Гёттингенское учёное общество — но публично за него не вступился. Признание пришло лишь спустя десятилетия после смерти. Здесь идея, в отличие от машины Ползунова, уцелела — рукопись не разберёшь на металл; но и она годами оставалась немой, а слава запоздала и пришла в основном из-за границы.

Вывод части III. Кулибин, Петров, Лобачевский были первыми — и остались забытыми первыми. В эпоху до патентов и заводов открытие губила немота: публикация «в стол» по-русски, отсутствие международного канала и влиятельной школы. Это тот же дефицит среды, только на самой ранней его стадии — коммуникационной. А как только появляется патентное право, тот же дефицит принимает новую форму, к которой мы и переходим.

Часть IV. Нефть: первенство есть, отрасли нет

Сжигать нефть в топке — всё равно

что топить печь ассигнациями.

— Приписывается Д. И. Менделееву

Нефтяная история — идеальная иллюстрация разрыва между приоритетом открытия и лидерством в отрасли. Менделеев, возмущавшийся тем, что ценнейшее химическое сырьё жгут в топках, как ассигнации, точно уловил суть русского отношения к собственным богатствам: обладать — не значит распорядиться. Именно с нефти часто начинают разговор о русском первенстве, и здесь важно быть предельно точным.

Биби-Эйбат, 1846–1848

На Апшеронском полуострове близ Баку, входившем тогда в состав Российской империи, в 1846 году была пробурена разведочная скважина на нефть глубиной 21 метр — ударным способом, с применением деревянных штанг. Промышленная скважина на том же месторождении Биби-Эйбат была доведена до нефти в 1847–1848 годах; сохранилась докладная записка наместника Кавказа графа Воронцова министру финансов от 14 июля 1848 года, сообщающая, что скважина пробурена и нефть найдена. Это более чем на десятилетие раньше знаменитой скважины Эдвина Дрейка в Пенсильвании (1859), которую западная традиция долго считала первой в мире. Приоритет Российской империи здесь во многом обоснован и подтверждён документально.

Честность требует двух уточнений. Во-первых, авторство этого успеха оспаривается специалистами: идею углублять нефтяные колодцы бурением приписывают чиновнику Горного ведомства Василию Николаевичу Семёнову (предложение 1844 года); организацию разведочного бурения — майору Корпуса горных инженеров Алексееву; непосредственное руководство работами — горному инженеру Николаю Воскобойникову. Спор «Семёнов или Воскобойников» тянется десятилетиями. Во-вторых, часть публикаций раздувает роль Семёнова до масштабов, которые сами историки нефти считают мифотворчеством, — и это ещё одно напоминание, как тонка граница между защитой первенства и его фабрикацией.

Почему выиграл Дрейк

Ключевой факт: Дрейк опоздал по дате — но именно с его скважины началась мировая нефтяная индустрия. Не потому, что американцы бурили лучше, а потому, что вокруг Пенсильвании мгновенно возникла среда: земельный и биржевой ажиотаж, приток частного капитала, юридическая инфраструктура собственности, конкуренция компаний. За два десятилетия это выросло в отрасль, а затем в Standard Oil — организационную машину, определившую мировой рынок. Бакинская нефть тоже дала бум, но позже, во многом на иностранных капиталах (Нобели, Ротшильды), и в рамках откупной, а не свободной предпринимательской системы, долго сдерживавшей развитие.

Шухов: патент есть, а индустрии нет

И всё же можно возразить: хорошо, скважина — это не изобретение с патентом. Возьмём же случай, где патент был. Владимир Григорьевич Шухов (1853–1939) — инженер ослепительного дарования: первый российский магистральный нефтепровод, нефтехранилища, гиперболоидные башни (та, что на Шаболовке, и та, что в порту Кобе, пережившая разрушительное землетрясение 1995 года). И среди его патентов — крекинг нефти, термическое расщепление тяжёлых фракций для получения бензина, запатентованный вместе с помощником Гавриловым в 1891 году, за два десятилетия до американца Уильяма Бартона (патент США 1913 года).

Патент был — а индустрии не возникло. Шуховская установка осталась экспериментальной; Россия не построила на её основе производства. Первый же промышленный крекинг создал в 1913–1916 годах Бартон при поддержке Standard Oil на заводе в Уайтинге, штат Индиана, — и к 1920 году в США работали сотни таких установок, а массовое производство бензина стало основой автомобильной эры. Ирония достигла предела в 1923 году, когда делегация американской компании Sinclair Oil приехала консультироваться в Москву — и Шухов без труда показал ей, что заокеанские «новинки» есть лишь модификация его патента тридцатилетней давности. Промышленный крекинг в СССР построили лишь в 1934 году. (Оговоримся: расхожая формула про «первую в мире промышленную установку 1891 года» преувеличена — установка была опытной; подлинно то, что приоритет на принцип и патент принадлежал Шухову, а отрасль выросла за океаном.)

Новосильцев: фонтан и разорение

Отдельная и подлинная страница — отставной полковник Ардалион Николаевич Новосильцев, который в 1860-е годы вёл механическое бурение на Кубани, в долине реки Кудако, и в 1866 году получил там нефтяной фонтан. Но Новосильцев вкладывал в дело собственные средства, боролся с бездорожьем, отсутствием сбыта и оборотного капитала — и разорился, не дожив до того, чтобы его начинание превратилось в устойчивый бизнес. Талант и смелость были; финансовой и организационной опоры — не было.

Вывод части IV. Нефть добавляет к тезису решающий нюанс. Мало иметь приоритет открытия (скважина) — им лидерство в отрасли не гарантируется. Но, как показывает Шухов, мало иметь даже патент: без капитала, организации и рыночного спроса патент тоже остаётся бумагой, а индустрию строит тот, у кого эти множители есть. Побеждает не тот, кто раньше воткнул бур или подал заявку, а тот, кто выстроил вокруг этого систему.

Часть V. Свет и радио: цена отсутствия патента

Что имеем — не храним,

потерявши — плачем.

— Русская пословица

Во второй половине XIX века патент из желательного превращается в решающий множитель. Изобретение, не закреплённое правом и не превращённое в фирму, проигрывает почти автоматически, каким бы первым оно ни было. Пословица про то, что имеем и не храним, становится точным описанием русской патентной беспечности.

Русский свет, погасший в чужих руках

Павел Николаевич Яблочков в 1876 году создал «электрическую свечу» — дуговую лампу простой конструкции. Успех был громким: «русский свет» освещал улицы Парижа и Лондона, о нём писала вся Европа. Но дуговая свеча была технологическим тупиком, а параллельно шла гонка за лампой накаливания. Александр Николаевич Лодыгин ещё в 1874 году запатентовал в России лампу накаливания с угольным телом и впоследствии первым предложил вольфрамовую нить — решение, дожившее до XX века.

Победителем же вышел Томас Эдисон. Не потому, что изобрёл лампу «из ничего» — он усовершенствовал уже существовавшую идею, — а потому, что построил вокруг неё полную систему: патенты, электростанцию, сеть, компанию, сбыт. Лодыгин, не найдя дома ни капитала, ни промышленного спроса, уехал за границу, работал в США и продал свои патентные права крупным корпорациям, включая General Electric. Русский приоритет в лампе накаливания реален — но лампочка в мире называется эдисоновой, потому что Эдисон владел не идеей, а средой вокруг идеи.

Попов и Маркони: первенство против организации

7 мая 1895 года Александр Степанович Попов продемонстрировал прибор для регистрации электромагнитных волн — грозоотметчик, а по существу первый радиоприёмник; эту дату в России отмечают как День радио. Попов был выдающимся физиком, но работал в рамках военно-морского ведомства, публиковал результаты академически и не оформлял их как коммерческий патент.

Гульельмо Маркони заявил о своих опытах позже, но действовал иначе. В 1896 году он подал патент в Великобритании, немедленно основал компанию, привлёк капитал, построил коммерческую радиосвязь и к началу XX века фактически монополизировал рынок, а в 1909 году получил Нобелевскую премию. Вопрос о научном приоритете между Поповым и Маркони спорен и, вероятно, не имеет однозначного ответа. Но вопрос о лидерстве в радиосвязи решается однозначно: его выиграл тот, у кого были патент, фирма и капитал. Попов имел первенство; Маркони имел систему.

Вывод части V. С появлением патентного права разрыв между открытием и результатом стал непреодолимым без юридической и организационной оболочки. Яблочков, Лодыгин и Попов — блестящие первые. Эдисон и Маркони — победившие вторые. Разница не в гениальности, а в патенте, фирме и капитале. Заметим и другое: именно эти подлинные приоритеты — Попова, Лодыгина — позднее станут любимым материалом для реванша.

Часть VI. Чистая наука работает — когда есть школа

Земля — колыбель человечества,

но нельзя вечно жить в колыбели.

— К. Э. Циолковский

Может показаться, что тезис касается только техники и коммерции, а фундаментальная наука живёт по иным законам. Отчасти да: научное открытие не требует патента и завода. Но и ему нужна среда — научная школа, каналы публикации, международное признание. Где эта среда есть, русский вклад закрепляется прочно; где её недостаёт, признание запаздывает на десятилетия. Три судьбы — Менделеева, Циолковского и Павлова — размечают весь этот диапазон.

Менделеев: успех, вписанный в мировую науку

Периодический закон Дмитрия Ивановича Менделеева (1869) — пример полноценного, неоспоримого мирового приоритета. И причина его прочности показательна: закон был немедленно опубликован, разослан ведущим химикам, а его предсказательная сила подтвердилась открытием предсказанных элементов. Менделеев работал внутри сложившейся мировой научной среды, говорил на её языке и был ею услышан. Это открытие не «потерялось», потому что было кому его подхватить.

И всё же даже здесь видны пределы отечественной среды. В 1880 году Менделеев не был избран в Императорскую академию наук — эпизод, вызвавший общественное возмущение и обнаживший разрыв между реальным научным весом учёного и косностью официальных институтов. Гений получил мировое признание почти вопреки, а не благодаря родной бюрократии.

Павлов: как выглядит победа

Иван Петрович Павлов (1849–1936) — тот случай, где среда сработала полностью, и потому его стоит рассмотреть особо: он — образцовое доказательство тезиса «от противного». Учение об условных рефлексах принесло ему в 1904 году Нобелевскую премию — первую в истории России. Почему Павлов победил там, где Циолковский ждал, а Петров был забыт? Потому что у него было всё, чего им не хватало: большая лаборатория и школа учеников, институциональная опора (Институт экспериментальной медицины), постоянная международная коммуникация и признание. Даже после революции, несмотря на его открытую критику большевизма, советская власть особым декретом 1921 года защитила и профинансировала его исследования — потому что мировой престиж Павлова был активом, которым не разбрасываются. Павлов доказывает тезис с положительной стороны: когда школа, финансирование и международное имя есть, русская наука не только совершает открытие, но и удерживает первенство.

Циолковский: идея, опередившая страну

Константин Эдуардович Циолковский — глухой учитель гимназии из Калуги — заложил теоретические основы космонавтики: вывел зависимость, связывающую скорость ракеты с истечением газов и запасом топлива, обосновал реактивный принцип космического полёта, продумал многоступенчатые ракеты. При жизни он десятилетиями работал в почти полной изоляции, на собственные скудные средства, без лаборатории и институциональной поддержки, а его труды долго воспринимались как чудачество. Признание пришло поздно, а практическая реализация его идей началась уже в советское время — усилиями конструкторских бюро, то есть организаций, которых у самого Циолковского никогда не было. Запомним это: идеи калужского учителя воплотит человек по фамилии Королёв — и как именно это произойдёт, мы увидим в Части X.

Вывод части VI. Чистая наука продуктивна и способна давать бесспорное мировое первенство. Но и она нуждается в сопровождении — школе, публикации, институтах. Павлов победил и удержал победу, потому что среда была; Менделеев победил почти вопреки бюрократии; Циолковский ждал признания десятилетиями, потому что среды дома почти не было. Идея сама по себе не гарантирует ни признания, ни воплощения.

Часть VII. Великий исход: расцвет на чужбине

Нет пророка в своём отечестве.

— Евангельская формула

XX век довёл русский парадокс до предела. Революция, гражданская война и последующее недоверие к самостоятельной личности вытолкнули из страны множество талантов. И многие из них, не сумев состояться дома, состоялись за границей — там, где нашлась среда: частный капитал, патентное право, корпорация, спрос. Их судьбы — прямое доказательство тезиса, поставленное самой историей, и буквальная иллюстрация того, что пророка нет в своём отечестве.

Игорь Сикорский: от «Ильи Муромца» до курятника на Лонг-Айленде

В Российской империи Игорь Иванович Сикорский был звездой: уже в 1913 году он построил первые в мире многомоторные самолёты — «Русский витязь» и тяжёлый бомбардировщик «Илья Муромец», опираясь на мощности Русско-Балтийского вагонного завода и внимание военного ведомства. Здесь среда, пусть и хрупкая, была. Революция её уничтожила. В 1919 году Сикорский эмигрировал в США и начал с нуля.

Первые американские годы были отчаянными. Основанная им в 1923 году фирма Sikorsky Aero Engineering Corporation ютилась на птицеферме под Нью-Йорком; сотрудниками были такие же эмигранты, работавшие почти даром, а детали для первого самолёта собирали на свалках — в дело шли даже уголки от железных кроватей. Государство здесь ни при чём: фирму спас частный человек и русская диаспора. Композитор Сергей Васильевич Рахманинов, придя в ателье конструктора, выписал ему чек на 5000 долларов (по нынешним меркам — порядка ста тысяч) и согласился числиться вице-президентом компании, придав ей вес и престиж. В 1929 году окрепшая фирма вернула Рахманинову вложенное с процентами.

Дальше — мировая слава: пассажирские «клипперы», а затем первый практичный серийный вертолёт одновинтовой схемы, ставший основой целой индустрии. Показательна и оборотная сторона: в СССР имя Сикорского долго замалчивалось, его достижения приписывали безымянной «группе молодых авиаторов», а самого конструктора именовали «недобитым белоэмигрантом». Родина сначала не смогла его удержать, а затем отказалась его признавать.

Владимир Зворыкин и Борис Розинг: телевидение между Архангельском и RCA

У истоков электронного телевидения стоит русская школа. Ещё в 1907–1911 годах петербургский физик Борис Львович Розинг предложил использовать электронно-лучевую трубку для приёма изображения и получил патенты в ряде стран — это был концептуальный прорыв. Его учеником в Технологическом институте был Владимир Козьмич Зворыкин.

Дальше пути учителя и ученика трагически разошлись — и разошлись ровно по линии среды. Зворыкин эмигрировал в США, попал в корпорацию RCA, где президент Дэвид Сарнов (тоже выходец из Российской империи) поверил в электронное телевидение и вложил в него огромные средства. Результатом стали иконоскоп и кинескоп — основа телевидения XX века. Розинг же остался в СССР, в 1931 году был выслан, оказался в Котласе, затем в Архангельске, и умер в ссылке в 1933 году. Один и тот же научный исток дал в Америке индустрию, а дома — смерть в ссылке. Разница — исключительно в среде.

Лев Термен: терменвокс, шарашка и «Златоуст»

Судьба Льва Сергеевича Термена соединяет обе стороны парадокса в одной биографии. В 1920 году он изобрёл терменвокс — первый массовый электронный музыкальный инструмент, на котором играют, не касаясь его, движением рук в электромагнитном поле. В США, куда он перебрался в конце 1920-х, изобретение получило коммерческую жизнь: патент, лицензию корпорации RCA, концерты, известность. Затем Термен вернулся в СССР — и попал под каток репрессий, оказавшись в «шарашке», тюремном конструкторском бюро. Там, уже как заключённый, он создал знаменитое пассивное подслушивающее устройство «Златоуст», спрятанное в подаренном американскому послу гербе. Один и тот же человек на Западе был предпринимателем от техники, а дома — бесправным арестантом, чьи изобретения принадлежали ведомству. (Мы ещё встретим Термена в Части X — в той же тюремной шарашке, где будет сидеть Королёв.)

Георгий Гамов: невозвращенец и трижды нелауреат

Георгий Антонович Гамов (1904–1968) — один из крупнейших физиков-теоретиков XX века и, возможно, самый яркий из потерянных Россией умов. Ещё в 1928 году он объяснил альфа-распад через квантовое туннелирование; позже создал теорию «горячей Вселенной» — раннюю версию Большого взрыва — и предсказал реликтовое излучение; а в 1954 году, через год после открытия двойной спирали ДНК, первым поставил проблему генетического кода, предположив, что тройки азотистых оснований кодируют аминокислоты. В двадцать восемь лет он стал одним из самых молодых членов-корреспондентов Академии наук СССР.

И этот человек рвался из страны, как из клетки. Когда в 1931 году его не выпустили на конгресс в Рим, а замысел собственного института положили под сукно, Гамов начал готовить побег. Летом 1932 года он вместе с женой попытался переплыть на байдарке Чёрное море — из Крыма к турецкому берегу; помешал шторм. Вырваться удалось лишь в 1933 году: назначенный советским делегатом на престижный Сольвеевский конгресс в Брюсселе и с трудом выхлопотавший разрешение взять с собой жену, он попросту не вернулся — став «невозвращенцем», что по советским законам той поры каралось смертной казнью. В 1938 году его лишили звания члена-корреспондента (восстановили посмертно лишь в 1990-м).

На Западе он расцвёл — в США, куда попал ровно в тот момент, когда американская наука превращалась в мирового лидера. И горькая деталь венчает историю: работы Гамова принесли Нобелевские премии множеству его коллег и последователей, но не ему самому — его так и прозвали «трижды нелауреатом». Родина не просто потеряла его; она вычеркнула его имя, а мир, приютивший его, увенчал его идеями чужие головы. Тот же приговор среды: гений уцелел, лишь сменив страну.

Вывод части VII. Формула «российская школа плюс западный капитал и организация равно результат» в XX веке становится почти буквальной. Сикорский, Зворыкин, Термен рождены и обучены русской инженерной традицией — но реализованы средой, которую нашли за границей. Родина дала им талант и школу и отняла всё остальное: капитал, право, признание, а иногда и свободу. Вскоре она попытается вернуть себе хотя бы славу — задним числом.

Часть VIII. «Русское первенство»: реванш как государственная программа (1948–1953)

«Россия — родина слонов» — название

несуществующей брошюры, ходившее в народе

на рубеже 1940–1950-х годов.

— Советский анекдот

Всё, о чём говорилось выше, — упущенные приоритеты, проигрыш по среде, исход талантов — копилось в национальном сознании как незаживающая обида. И на рубеже 1940–1950-х годов эта обида впервые получила государственное оформление. Реванш за упущенное перестал быть частным делом мистификаторов и стал официальной политикой.

Кампания и её механика

В 1948–1953 годах в СССР развернулась кампания «борьбы с космополитизмом» и «низкопоклонством перед Западом». У неё было несколько измерений; здесь нас интересует одно — научно-приоритетное. (Заметим сразу: у кампании была и другая, куда более мрачная сторона — она являлась частью широкой репрессивной политики позднего сталинизма; это её измерение выходит за рамки настоящего очерка, посвящённого судьбе научного первенства.)

Суть приоритетной кампании была проста: каждому значимому достижению западной науки и техники надлежало противопоставить отечественного первооткрывателя, а всякое признание иностранного приоритета объявлялось «низкопоклонством». Радио — Попов, а не Маркони. Лампа накаливания — Лодыгин, а не Эдисон. Паровая машина — Ползунов, а не Уатт. Самолёт — Можайский, а не братья Райт. Учёные, по свидетельствам историков науки, нередко искренне включались в эти розыски забытых русских первооткрывателей; но задавала тон не научная истина, а идеологическая разнарядка. Именно тогда и родился знаменитый народный анекдот про «Россию — родину слонов», высмеивавший превращение приоритета в манию.

Как раздувают реальное: случай Можайского

Фабрикация работает не только чистой выдумкой, как с Крякутным, но и раздуванием подлинного — и случай контр-адмирала Александра Фёдоровича Можайского показывает это лучше всего. Можайский — фигура реальная и достойная: он спроектировал и на собственные средства построил один из первых в мире натурных самолётов с паровым двигателем, получил русскую привилегию (патент) на летательный аппарат ещё в 1881 году, а когда военное ведомство охладело к затее, продолжал работу сам. Это подлинная и, по-своему, печальная история изобретателя без поддержки.

Но что именно произошло на испытаниях под Красным Селом (около 1882–1885 годов), достоверно неизвестно: чертежи и документы бесследно исчезли, а историки авиации (В. Б. Шавров, А. А. Дёмин) сходятся в том, что аппарат в лучшем случае на мгновение отделился от земли — из-за наклонного разгонного настила, экранного эффекта и удачного порыва ветра — после чего накренился и сломал крыло. Устойчивого управляемого полёта не было. Советская же пропаганда позднесталинских лет превратила этот «подскок» в «первый в мире полёт самолёта, состоявшийся в России раньше братьев Райт». Реальную, но скромную попытку очистили от всех оговорок и отчеканили из неё «первенство». Это и есть фабрикация второго рода — не выдумать несуществующее, а раздуть существующее до неправды.

Где правда встречается с подлогом

Драматизм кампании в том, что она смешала подлинное с фальшивым — и тем скомпрометировала первое. Приоритеты Попова, Лодыгина, Ползунова реальны и заслуживали спокойной защиты. Но рядом с ними в научный оборот триумфально вернулись откровенные подделки. Именно в эти годы вымышленный Крякутной снова стал героем — и получил в 1956 году собственную почтовую марку. Тогда же в научной литературе принялись цитировать сфабрикованное писателями Константином Бадигиным и Борисом Шергиным «Хождение Ивана Новгородца» — подложный документ, якобы доказывавший открытие Шпицбергена древними новгородцами. Подделка и факт шли под одним знаменем, и в глазах внешнего наблюдателя факт заражался недоверием от соседства с подделкой.

Оценку этому дал сам историк подлогов. Член-корреспондент РАН В. П. Козлов — тот, чьими работами разоблачён Сулакадзев, — прямо называет «дутые национальные приоритеты» одним из столпов политики и идеологии сталинизма рубежа 1940–1950-х годов. Реванш за упущенное стал не метафорой, а инструментом государственной идеологии.

Интеграция российского в советское

У кампании была и глубокая, не сводимая к анекдоту функция — историческая сшивка. Большевизм начинал с отрицания старой России: имперское прошлое числилось по разряду отсталости и реакции. Но нации нужна преемственность, а сверхдержаве — родословная. И «русское первенство» стало тем швом, которым дореволюционную Россию пришили к Советскому Союзу.

Механизм был элегантен. Ползунов, Яблочков, Попов, Лодыгин, Можайский, Менделеев, Циолковский — фигуры сплошь имперские, дворяне, чиновники, офицеры — задним числом национализировались в единый пантеон предков советской техники. Империю, которую отрицали, посмертно присвоили как кладовую приоритетов. Российское интегрировалось в советское не через признание преемственности элит или институтов, а через миф об общем первенстве: мол, всё великое изобрели «мы» — и до 1917 года, и после. Так поражение обращалось в родословную, а обида — в гордость.

Вывод части VIII. Сталинская приоритетная кампания — кульминация темы реванша. Механизм, который в Части I был частным грехом Сулакадзева, здесь стал государственной программой: упущенное первенство возвращали задним числом, реальное раздували, подлинное мешали с подложным, а имперское прошлое присваивали как склад достижений. Но у этой же эпохи было и второе, ещё более страшное лицо: пока одной рукой государство сочиняло себе первенство, другой оно уничтожало собственную живую науку. К этому тёмному полюсу мы и переходим.

Часть IX. Когда государство убивает: Вавилов, Лысенко и разгром наук

Революция, подобно Сатурну,

пожирает своих детей.

— Приписывается П. Верньо, эпоха Французской революции

До сих пор мы говорили о том, как открытие гибнет от равнодушия, немоты, отсутствия капитала или патента. Но есть полюс мрачнее равнодушия — активное уничтожение. Здесь государство не просто не даёт среды; оно целенаправленно выжигает её по идеологическим соображениям, убивая не только идеи, но и людей. Это «Россия-губитель» в самом буквальном смысле.

Вавилов против Лысенко

Николай Иванович Вавилов (1887–1943) был признанным мировым лидером биологической науки: генетик, ботаник, географ, организатор грандиозных экспедиций, создатель крупнейшей в мире коллекции семян культурных растений. Ему противостоял агроном Трофим Денисович Лысенко (1898–1976), отвергавший гены и законы Менделя (презрительно — «гороховые законы»), обещавший власти быстрые чудеса в сельском хозяйстве и получивший поддержку Сталина.

Развязка была трагической. По доносам Лысенко и его окружения Вавилов был арестован в 1940 году, обвинён во вредительстве и шпионаже (против него использовали даже его давнюю работу в лаборатории Бэтсона в Англии), приговорён к расстрелу с заменой на двадцать лет — и умер от истощения в саратовской тюрьме 26 января 1943 года. Мировой величины учёный погиб от голода в застенке. А в августе 1948 года печально знаменитая сессия ВАСХНИЛ официально объявила классическую генетику «продажной девкой империализма»: свыше трёх тысяч биологов были уволены, кафедры и институты переведены на «мичуринское учение», учебники переписаны. Целая наука была разгромлена указом.

Связь с реваншем — и цена

Разгром генетики — не отдельный сюжет, а прямое продолжение предыдущей части. Генетиков обвиняли ровно в том же «низкопоклонстве перед иностранщиной» за ссылки на зарубежных учёных; «передовую» биологию назвали именем покойного селекционера Мичурина, чтобы придать ей отечественную родословную. Та же кампания, что сочиняла русское первенство, уничтожала русскую генетику. Мания приоритета и погром науки росли из одного идеологического корня.

Та же логика коснулась и кибернетики, объявленной на рубеже 1940–1950-х «реакционной лженаукой» — и это заклятие затормозило советскую вычислительную технику ровно в момент её рождения. А позднее, уже в 1960-е, ту же участь — гибель не от расстрела, а от бюрократического саботажа — пережил грандиозный проект академика Виктора Глушкова ОГАС: общегосударственная сеть управления экономикой, опережавшая своё время, была похоронена ведомственным сопротивлением и аппаратными интригами. Идею не запретили — её просто заволокли согласованиями до смерти.

Вывод части IX. Это самый тёмный способ погубить открытие: не проглядеть его, а уничтожить — вместе с автором — во имя идеологии. Государство здесь не пассивно отсутствует как среда, а активно её выжигает. Цена — не только человеческие жизни, но и десятилетия отставания в целых областях: в биологии и в вычислительной технике. И тем поразительнее контраст со следующей частью, где то же самое государство, захотев результата, вдруг даёт всё — и немедленно побеждает.

Часть X. Когда среда была: атом, космос и парадокс шарашки

…Здесь будет город заложён

Назло надменному соседу.

— А. С. Пушкин. «Медный всадник»

Теперь — решающее доказательство тезиса, без которого вся книга была бы несправедлива. Если беда России только в дефиците среды, то стоит этой среде появиться — и результат должен последовать немедленно, при тех же самых людях. Именно это и произошло, как только государство, вступив в холодную войну, решило, что результат ему жизненно необходим. Оно дало всё сразу — капитал, организацию, мобилизованную научную школу и всепоглощающую цель — и получило мировое первенство. Причём нередко от тех самых людей, которых незадолго до этого пытало и убивало.

Королёв: от Колымы до Гагарина

Сергей Павлович Королёв воплощает этот парадокс с невыносимой ясностью. В 1938 году он был арестован по ложному доносу, на допросах ему сломали челюсть (последствия этого позже сыграют роль в его гибели на операционном столе), прошёл Колыму, затем тюремные конструкторские бюро — «туполевскую шарашку» и казанское ОКБ по ракетным двигателям, — и был освобождён лишь в 1944 году, без реабилитации. Человек, которого государство едва не расстреляло, в 1946 году был поставлен главным конструктором ОКБ-1 и получил под свою идею практически неограниченные ресурсы. Итог известен всему миру: 4 октября 1957 года — первый искусственный спутник Земли, 12 апреля 1961 года — первый человек в космосе. Реабилитировали Королёва только в 1957 году, накануне триумфа; имя его до самой смерти оставалось государственной тайной. Так теоретические уравнения калужского учителя Циолковского обрели плоть — руками бывшего заключённого, которому наконец дали среду.

Курчатов, Капица, Лебедев

Атомный проект под руководством Игоря Васильевича Курчатова — та же модель: закрытые города, целые институты, приоритетное финансирование, концентрация лучших умов — и результат мирового уровня, первая советская атомная бомба (1949) и термоядерный заряд (1953). Пётр Леонидович Капица прошёл иной, но родственный путь: тринадцать лет он работал у Резерфорда в Кембридже, был задержан во время визита в СССР в 1934 году и не выпущен обратно — но власть построила для него Институт физических проблем и даже выкупила его кембриджское оборудование, и он продолжил работать на мировом уровне (сверхтекучесть гелия; Нобелевская премия 1978 года). Показательно и его мужество: позднее Капица отказался участвовать в атомном проекте и поплатился отстранением и домашним арестом — но именно он, выступая за границей, публично говорил, что руководитель запуска первого спутника достоин Нобелевской премии, хотя имени назвать было нельзя. Наконец, Сергей Алексеевич Лебедев построил в 1950–1951 годах МЭСМ — первую действующую вычислительную машину с хранимой программой в континентальной Европе, а затем серию БЭСМ: советская вычислительная техника, пока её питали ресурсами, была вполне конкурентоспособной.

Вывод части X. Это и есть окончательное доказательство формулы, поставленное самой историей. Талант никогда не был переменной — переменной всегда была среда. Как только СССР дал все опоры сразу — капитал, организацию, школу, цель, — он в считаные годы вышел на мировое первенство в самых сложных областях. Но у этого триумфа две горькие оговорки. Во-первых, среду дали под принуждением и часто тем самым людям, кого перед этим ломали. Во-вторых, дали её лишь ради военно-престижных целей — и почти никогда ради обычной, гражданской, повседневной жизни. Из этой второй оговорки вырастает следующая глава.

Часть XI. Витрина и пустота: экономика престижа

Российская власть должна держать свой народ

в состоянии постоянного изумления.

— Приписывается М. Е. Салтыкову-Щедрину

Из предыдущей части следует важный структурный вывод: советское государство умело давать среду — но давало её точечно, в нескольких избранных областях, которые можно было выставить как витрину превосходства. Это и есть экономика престижа: концентрация ресурсов там, где рождается парадный триумф, при бессилии почти во всём остальном.

Ракеты и балет

Витрина составлялась из вещей, которыми можно ослепить: космос, ядерное оружие, военная техника, олимпийский спорт, шахматы, балет. Именно это высмеяла знаменитая песня Юрия Визбора шестидесятых годов (приведём её мысль своими словами, не цитируя): да, у нас нехватка самых простых вещей, зато мы делаем ракеты, перекрываем великие реки и опережаем планету в балете. Формула точна как диагноз: витринный триумф предъявляется как компенсация бытового бессилия. За фасадом первенства в космосе тянулись хронический дефицит, очереди, низкое качество ширпотреба и технологическое отставание в самых обыденных изделиях.

Почему витрина не растекается

Ключевой вопрос: почему блеск немногих престижных областей не распространялся на всю экономику? Потому что диффузия требует ровно тех институтов, которых не было: рынка, который переносит новшество из отрасли в отрасль ради прибыли; собственности и конкуренции, вознаграждающих того, кто внедряет; обратной связи от потребителя, которого в дефицитной экономике можно было игнорировать. Витрина держалась на прямом государственном приказе и неограниченном финансировании узкой цели — а этот механизм в принципе не умеет растекаться вширь. Показателен закат советской вычислительной техники: после мирового по уровню старта Лебедева в 1960–1970-е годы был принят курс на копирование американской архитектуры IBM (серия ЕС ЭВМ) вместо развития собственных линий — и это заморозило отрасль в положении вечно догоняющего. Несколько престижных суперкомпьютеров и бортовых машин прекрасно уживались с гражданской вычислительной пустыней.

Вывод части XI. Экономика престижа — это реванш, вынесенный на уровень целой страны. Витрина заменяет широту. И она самоподдерживается: миф о первенстве (Часть VIII) и подлинные парадные триумфы (Часть X) вместе создают иллюзию, будто система работает, — и тем снимают давление, которое заставило бы строить недостающую среду. Величие немногих витрин служит анестезией для бессилия во всём прочем.

Часть XII. Почему среды не было: институциональный диагноз

«Воруют.»

— Приписывается Н. М. Карамзину — в ответ на просьбу одним словом описать, что происходит в России

Мы много раз повторили: не хватало среды. Пора назвать причины этого дефицита — иначе вся книга останется перечнем печальных случайностей. Между тем никакой случайности здесь нет: отсутствие среды было закономерным следствием определённого устройства общества. Соберём нити воедино.

Первая причина — самодержавный строй и недоверие к самостоятельному лицу. Веками инициатива в России исходила сверху, от государства; человек, начинающий дело сам, — предприниматель, независимый изобретатель — был подозрителен. Государство удерживало монополию на почин и право первым начинать. Вторая — крепостное право и несвободный труд: Черепановы были крепостными. Общество, владеющее собственными людьми, не выращивает свободного, мобильного среднего класса собственников, который только и превращает изобретения в предприятия. Третья — необеспеченность собственности и слабость права: без надёжной, защищённой законом собственности (включая интеллектуальную) вкладываться в тиражирование изобретения нерационально, а закон был подчинён власти. Отсюда, кстати, и карамзинское «воруют» — точный диагноз бесхозяйственности, при которой беречь чужое (и общее) незачем.

Четвёртая причина — академическая, а не коммерческая культура: русская наука блистала в открытии и публикации, но пренебрегала патентом, фирмой, рынком — той машинерией, что превращает идею в актив. Петров публиковал по-русски, Попов — академически. Пятая — отсутствие независимого финансового слоя: не было ни венчурного капитала, ни независимых банков, готовых финансировать рискованное масштабирование; капитал был либо государственным, либо отсутствовал. (Оттого-то так ярко и выделяются исключения из Части VII: частные деньги Рахманинова и диаспоры, корпорация RCA — всё это работало на чужбине, а не дома.) Шестая, обобщающая, — государственная монополия на инициативу с двумя режимами отказа: когда государство равнодушно, изобретения гибнут (имперский период); когда государство заинтересовано, оно может дать всё — но лишь принудительно и лишь ради собственных, обычно военных, целей (советский период). В обоих случаях самостоятельная гражданская экосистема новаторства так и не складывается.

Экономисты различают институты включающие (защищённая собственность, открытая конкуренция, верховенство права, широкое участие) и извлекающие (власть и рента сосредоточены наверху). Среда, превращающая гения в результат, — это и есть набор включающих институтов; извлекающий порядок их не выращивает. Русские институты были устойчиво извлекающими — и потому дефицит среды был не невезением, а системным продуктом. Вывод части XII: отсутствие среды нужно объяснять не чередой равнодушных чиновников, а устройством, которое таких чиновников порождало.

Часть XIII. Проклятие изобилия: почему таланты жгут, как нефть

Легко нажито — легко прожито.

— Русская пословица

Мы объяснили отсутствие среды устройством власти и права. Но под институциональным диагнозом лежит ещё один пласт, глубже и парадоксальнее, и лучше всего он формулируется так: богатство страны определяет расточительное отношение к её ресурсам — а главный ресурс есть человек и его таланты. Изобилие развращает. Бедность заставляет беречь; избыток позволяет жечь.

Экономисты давно описали «ресурсное проклятие»: страны, купающиеся в природных богатствах, нередко развиваются хуже бедных сырьём соседей. Лёгкая рента снимает необходимость строить институты, диверсифицировать хозяйство, изобретать. Россия — хрестоматийный случай: океан нефти и газа, руды, леса, воды и земли. И это изобилие узаконило мотовство. Менделеевский образ из Части IV — жечь нефть в топке, как ассигнации, — здесь ключевой: когда сырья кажется бесконечно много, его не экономят, потому что незачем.

Но тот же закон — и это самое важное — распространяется на главный ресурс, человеческий. Россия всегда была рассадником талантов: она рождала первоклассные умы в почти абсурдном изобилии, и вся эта книга — тому реестр. И именно потому, что таланта было девать некуда, к нему и относились как к расходному материалу. Дефицит заставил бы дрожать над каждым; изобилие позволяет сжигать. Зачем выстраивать бережные институты ради одного гения, если земля рожает нового каждый год? Зачем удерживать Сикорского, когда есть безымянная «группа молодых авиаторов»? Зачем чинить машину Ползунова, беречь Вавилова, не выпускать за границу Гамова, вызволять из лагеря Королёва — если на смену придут другие? Страна, бедная талантами, обязана лелеять каждого; страна, тонущая в них, может позволить себе их жечь.

Это переворачивает привычную жалобу. Беда России не в том, что ей чего-то недостаёт — талантов у неё в избытке, — а в том, что их слишком много, чтобы их ценить. «Рассадник» и «губитель» — не два разных лица страны, а причина и следствие: она губит таланты именно потому, что их рассаживает. Изобилие ресурса и есть его проклятие. Россия разбрасывается людьми по той же причине, по которой сжигает попутный газ в факелах, — потому что и то, и другое кажется неисчерпаемым.

И контраст доказывает правило. Страны, бедные и сырьём, и людьми, были вынуждены сделать человека своим единственным ресурсом — и потому построили всю ту среду, которой у России не было. Япония, Швейцария, Израиль, Сингапур, послевоенные Южная Корея и Тайвань не имели ни нефти, ни просторов; у них не было права терять ни одного человека. Их бедность недрами обернулась богатством в обращении с талантом: образование, защита интеллектуальной собственности, институты, удерживающие и вознаграждающие каждый ум. Скудость сырья стала матерью среды; тот, кому нечего жечь, учится беречь. Как именно они это сделали — в следующей части.

У проклятия изобилия есть коварное свойство: оно само себя прячет. Поскольку страна всё рождает новых гениев, потери невидимы — на место погибшего или уехавшего встаёт следующий, и система никогда не чувствует цены, а значит, и не реформируется. Изобилие, порождающее растрату, её же и маскирует — как и миф о первенстве, это ещё одна анестезия, о которой речь впереди. Оттого и сегодняшний исход кажется терпимым: талантов ведь много, пусть едут. Но изобилие — не бесконечность. Леса были «неисчерпаемы», пока не поредели; и человеческий ресурс можно истощить за век непрерывного сжигания — эмиграцией, унынием и разрушением тех самых институтов, что таланты воспроизводят.

«Бабы ещё нарожают»: человек как изобилие

До сих пор мы говорили о таланте. Но в самом грубом, буквальном виде проклятие изобилия касалось не одарённости, а человеческой жизни как таковой. Веками небережливое, пренебрежительное отношение к человеку оправдывалось коротким и страшным присловьем: «бабы ещё нарожают». Им, по преданию, отмахивались от потерь военачальники, посылая людей в лобовые атаки; той же логикой, по существу, оправдывались и крепостное бесправие, и лагерная арифметика, и любое иное обращение с человеком как с расходным, восполнимым материалом. Счёт тот же, что нефти и лесу: ресурс мнится неисчерпаемым — значит, вести ему учёт незачем. Народ понимался не как ценность, которую берегут, а как изобилие, которое можно тратить.

Матрица небрежения: привычка, пережившая изобилие

Здесь и таится самый мрачный поворот темы — и он опровергает оптимизм предыдущих страниц. Проклятие изобилия несло в себе, казалось, собственное лекарство: иссякнет ресурс — и дефицит заставит беречь. Но с человеком этого не случилось. Сегодня, при «отрицательном росте населения» — устойчивой убыли народа, — прежнее оправдание испарилось: рожают уже не «ещё», а всё меньше. А небрежение осталось. Пренебрежение к тому, что ещё Ломоносов, а позднее Солженицын называли «сбережением народа», из следствия изобилия превратилось в чистую привычку и традицию — в матрицу небрежения, работающую уже вхолостую, по инерции, безо всякого изобилия за спиной.

Мышление дефицита, выходит, не включается само собой, стоит изобилию кончиться, — потому что небрежение успевает окостенеть в культуру. Привычка жечь переживает то богатство, которое её породило. Страна, разучившаяся беречь человека тогда, когда людей было много, не начинает беречь его автоматически, когда их становится мало: она просто продолжает — теперь уже себе в убыток, вычитая из собственного будущего.

«Люди — вторая нефть»: человек как форма наживы

Авторская оценка. Старое присловье получило и новую, откровенно экономическую редакцию. Циничная формула, получившая хождение в публицистике последних лет, — «люди — вторая нефть»: человек мыслится как сырьё, из которого государство и приближённый к нему капитал качают ренту так же, как качают нефть из скважины. Это уже не отмашка полководца, а тезис того, что критики называют варварским капитализмом, — уклада, где человек оказывается не целью и не ценностью, а формой наживы: источником налога, дешёвого труда, административного и коррупционного дохода. Приведённые формулы — характеристики из общественной полемики и авторская оценка, а не бесспорный факт; но сам сдвиг языка показателен. Ресурсный взгляд на человека никуда не делся — он лишь сменил словарь: от «бабы нарожают» к «второй нефти», от расходного материала к извлекаемому активу.

У всякого товара есть курс — и у этого тоже. Самое горькое, что цену человеку выставили давно, и выставили точнее всех те, кто на этой «бирже» шёл дешевле прочих. Босяцкое, острожное, лагерное присловье назвало котировку раньше любых экономистов: «судьба индейка, а жизнь копейка». Это не только фатализм отчаявшихся — это прейскурант. Если люди и впрямь «вторая нефть», то фольклор обездоленных есть валютный курс этой биржи, а копейка — её твёрдая котировка. И страшнее всего, что оценку вывел не палач и не идеолог, а сам товар: человек с самого дна империи знал себе цену и назвал её — копейка. Расходный материал сам себя уценил, потому что усвоил взгляд, которым на него смотрели сверху.

Круг замкнулся. То же извлекающее устройство, что два века назад не давало состояться таланту (Часть XII), сегодня и к самому человеку относится как к месторождению. И проклятие изобилия обернулось худшей своей формой: изобилия давно нет, а привычка тратить человека — есть.

Вывод части XIII. Самая глубокая причина, по которой среду так и не построили, в том, что она никогда не казалась нужной: и талант, и сам человек, как нефть, чудились бездонными, а бездонное не берегут — «бабы ещё нарожают». Россия — губитель, потому что мнила себя неистощимым рассадником; изобилие и есть проклятие. Но у проклятия оказался жестокий довесок: небрежение пережило изобилие. Сегодня, при убыли народа, тратить человека уже не только грешно, но и самоубийственно, — а привычка тратить осталась, сменив оправдание с «нарожают» на «вторую нефть». Лекарство прежнее — мышление дефицита, отношение к каждому человеку как к невосполнимому; но принять его теперь труднее, ибо бороться приходится не с изобилием, а с окостеневшей матрицей небрежения. Главный ресурс — человек; страна, которая его сбережёт, спасётся, а та, что продолжит жечь его на исходе, вычтет из будущего себя.

Часть XIV. «Я вас туда не посылал»: опора без взаимности

Как аукнется, так и откликнется.

— Русская пословица

Ресурсный взгляд на человека оборачивается наконец определённым устройством связи между властью и народом — и связь эта надорвана с одной стороны. Рисунок её стар и узнаваем. В час беды — война, нашествие, катастрофа — власть обращается к народу как к родне: «сынки, выручайте». И народ отзывается, платит кровью, спасает державу. Но едва беда минует, тон меняется до неузнаваемости. Та же власть, что звала сынками, пожимает плечами: «я вас туда не посылал». От раненых, ветеранов, ликвидаторов чужих катастроф отрекаются как от чужих ровно в ту минуту, когда приходит счёт. Мобилизованы как родные — списаны как никто.

Это и есть опора на народ в её чисто извлекающем виде — однонаправленная. Власть опирается на народ, как на месторождение: черпает из него жертву, труд, терпение, самоё жизнь — и не возвращает ни защиты, ни заботы, ни даже признания. Тот же захватный жест, что мы видели по отношению к таланту и к человеку как «второй нефти», — только теперь в регистре общественной связи: взять и отречься. И здесь обнажается изъян, который точнее всего назвать так: опора на народ не может быть вечно односторонней. Канат, за который тянут с одного конца, не держит; связь, которая только берёт, — не связь, а упряжь.

«Договор, разорванный на деле»: три возвращения

Эту невзаимность легко принять за отвлечённость — пока не увидишь её в лицах вернувшихся. Три волны возвращения с трёх разных войн показывают, что перед нами не случай, а устойчивый рисунок.

Первое возвращение — пленные Великой Отечественной. Приказ Ставки № 270 от 16 августа 1941 года объявил сдавшихся в плен командиров дезертирами, а их семьи — подлежащими аресту; семьи попавших в плен красноармейцев лишались государственного пособия. Вырвавшихся из окружения и освобождённых прогоняли через проверочно-фильтрационные лагеря НКВД. Честности ради: расхожий образ, будто всех пленных «из немецкого лагеря гнали прямо в советский», неверен — большинство после проверки вернули в армию или направили в промышленность. Но из примерно 1,8 миллиона возвратившихся около 233 тысяч (порядка 13%) были отправлены в лагеря как «скомпрометировавшие себя в плену», а подозрение и клеймо легли на всех. Человека, честно попавшего в плен в катастрофе 1941 года, держава встречала не как своего, а как виновного.

Второе возвращение — искалеченные той же войной. Миллионы вернулись инвалидами; безногих на колёсных тележках народ прозвал «танкистами», лишившихся всех конечностей — «самоварами». А в июле 1951 года указы о борьбе с нищенством запустили милицейские зачистки городов: среди задержанных «нищих» инвалиды войны и труда составляли около 70%. Часть их оказалась в отдалённых домах-интернатах — на Валааме, в Горицах. Здесь нужна оговорка: тема окружена мифами, точные масштабы и степень принуждения спорны, а иные инвалиды уходили в такие дома сами, не желая быть обузой семье. Но задокументированное ядро жёстко: держава, победившая их руками, сочла их вид на своих улицах непорядком — и убрала своих самых искалеченных защитников с глаз долой.

Третье возвращение — «афганцы». Здесь невзаимность отчеканилась в готовую формулу. Вернувшихся из Афганистана в военкоматах и собесах встречали словами «я вас туда не посылал» — так, что они стали заголовком статьи в «Правде» ещё в 1987 году; самих ветеранов случалось звать «недобитками». Держава послала их выполнять «интернациональный долг», а по возвращении отреклась от долга перед ними. От Приказа № 270 до «я вас туда не посылал» — полвека, три войны и один и тот же жест.

Народ и власть держит вместе не извлечение, а взаимность — обоюдный договор. Народ даёт верность, труд и, на пределе, жизнь; но в ответ власть обязана давать защиту, суд по справедливости и признание — обязана держать слово перед теми, кто держал слово перед ней. Доверие ходит в обе стороны или не ходит вовсе. Как аукнется, так и откликнется: держава, которая встречает жертву словами «я вас туда не посылал», приучает свой народ, что вера — плохое вложение, — и народ усваивает урок.

Легитимность и её подделка

Почему это не просто жестокость, а изъян самого устройства? Потому что власть держится не на одной силе, а на договоре — на том, что политическая мысль от Гоббса и Локка до Руссо называет общественным договором: подданный отдаёт повиновение, а власть взамен даёт защиту и справедливость, и лишь исполнение этой встречной обязанности делает власть законной, а не просто сильной. Легитимность и есть имя взаимности. Власть, которая берёт повиновение и жертву, не давая взамен защиты и признания, законна лишь по форме; по существу она живёт в долг, который однажды предъявят к оплате.

У этой невзаимности есть, однако, ловкая подмена — мобилизационный миф. Вместо трудной, будничной взаимности власть предлагает дешёвое и жгучее единство перед лицом врага: сплотитесь, кругом враги, не время считаться. Такое единство пьянит, но оно поддельно: рождено не общей выгодой и доверием, а общим страхом, и потому выветривается, едва отступает угроза, — и требует всё новых врагов, чтобы держаться. Единство по договору созидательно и прочно; единство по тревоге хрупко и требует крови. Первое строят — второе жгут, как всё прочее.

Авторское размышление. Чтобы договор работал, нужно ещё одно, и об этом стоит сказать прямо: народ должен иметь возможность доверять правящим элитам и верить в них, — и лишь на этом взаимном доверии строится настоящее единство, не парадное, а живое. Но веры нельзя потребовать — её можно только заслужить, и заслужить именно взаимностью: элитой, которая относится к народу не как к топливу, а как к согражданам, которая связана тем же законом и отвечает за жизни, которые тратит. Там же, где элита требует веры, ничего не давая взамен, доверие истлевает, а с ним и единство: остаётся не нация, а население и его управляющие.

Доверие как пятая опора

И здесь тема замыкается на стержень всей книги. К четырём опорам среды — школе, патенту, капиталу, организации — приходится добавить пятую, невидимую, без которой не держатся остальные: доверие. Экономисты и социологи называют его социальным капиталом и давно показали, что общества делятся на общества высокого и низкого доверия и что первые богатеют, а вторые буксуют. Доверие — это то, что позволяет людям кооперироваться с чужими, вкладываться вдолгую, полагаться на слово и закон, а не на связи и обход. Там, где его нет, всякое дело облагается незримым налогом подозрения: договоры не держат, партнёров перепроверяют, капитал бежит — а таланты тоже.

А доверие рождается именно из взаимности — и гибнет от её нарушения. Держава, которая встречает своих словами «я вас туда не посылал», своими же руками производит общество низкого доверия: она учит каждого, что полагаться нельзя ни на кого, что верность наказуема, а осторожный эгоизм разумен. Так надорванный договор между властью и народом становится не отвлечённой несправедливостью, а вполне материальной причиной отсталости: без доверия не работают ни патент, ни капитал, ни организация. Успешные страны-догоняющие — послевоенные Япония, Корея, Скандинавия — строили не только заводы, но и доверие: предсказуемый закон, элиту, отвечающую за свои решения, договор, который держат. Доверие и есть та пятая опора, без которой остальные четыре повисают в воздухе.

И эта надорванная взаимность — не отдельная обида, а часть той же машины. Извлекающий порядок, который не берёг таланты, который видел в человеке «вторую нефть» и оценивал жизнь в копейку, — это тот же порядок, что принимает жертву народа и отрекается от неё. Всё это — выражения одного: власти, которая черпает из человека, не будучи перед человеком в ответе. Успешные страны-догоняющие, о которых пойдёт речь дальше, построили не только патенты и капитал, но и это: договор взаимных обязательств, элиту, связанную законом и подотчётную тем, кем правит. Такая взаимность и сама есть часть недостающей среды — невидимый институт, без которого не держатся видимые.

Вывод части XIV. Опора на народ, вечно односторонняя, — не опора, а эксплуатация: «сынки, выручайте» и «я вас туда не посылал» — две стороны одной невзаимности, повторявшейся от Приказа № 270 до афганских военкоматов. Договор, который только берёт, лишает власть законности по существу и производит общество низкого доверия, где не держатся ни патент, ни капитал, ни организация. Значит, доверие — пятая, невидимая опора среды, и рождается оно лишь из взаимности: народ верит и служит — власть защищает, судит по праву и держит слово. Веры и единства нельзя потребовать или подменить тревогой о врагах — их можно только заработать. Тот же ресурсный взгляд, что жёг таланты и ценил жизнь в копейку, разрывает и договор между властью и народом; и пока элита требует веры, ничего не давая взамен, единство останется декорацией, а «опора на народ» — фигурой речи, которой подпирают то, что держится лишь на инерции.

Часть XV. Не приговор: как другие догоняли

Дайте государству двадцать лет покоя…

и вы не узнаете нынешней России.

— П. А. Столыпин, 1909

Из институционального диагноза мог бы последовать фатализм: раз дело в вековом устройстве, значит, это судьба, а Россию «умом не понять». Но это неверно — и опровергается опытом других стран, начинавших с не меньшей отсталости и сознательно построивших недостающую среду. Отсталость не приговор, а гениальность не узкое место; узкое место — институты, которые можно возвести намеренно.

Япония эпохи Мэйдзи (с 1868 года) — феодальный опоздавший, который целенаправленно импортировал институты: патентный закон (1885), акционерные общества, современные университеты, массовую отправку студентов за границу. За считаные десятилетия страна прошла путь от копирования к собственным изобретениям. Не «национальный характер» и не судьба — сознательно построенная среда. Германия XIX века: исследовательский университет гумбольдтовского типа, промышленная лаборатория (химия красителей — BASF, Bayer), сильные патенты и техническое образование превратили раздробленную окраину в мирового лидера науки и индустрии; среду — университет, лабораторию, патент, банк — сконструировали. Послевоенные Южная Корея и Тайвань — крайние опоздавшие, которые выстроили среду (образование, права собственности, экспортную дисциплину, позднее — сильную защиту интеллектуальной собственности) и за одно поколение ворвались в технологический авангард (Samsung, TSMC). Наконец, США — та самая связка «патент плюс венчурный капитал плюс университет», которая раз за разом превращала талант иммигрантов (в том числе русских — Сикорского, Зворыкина, Сарнова) в мировые компании.

Вывод части XV. Тютчевское «умом Россию не понять» — красивая капитуляция, а не объяснение. Страны без всякого «особого пути» догоняли, построив среду, которой им недоставало, — независимо от характера и традиции. Значит, русская драма не мистична и не фатальна: она диагностируема, а диагноз предполагает лечение. Это переводит всю книгу из жанра плача в жанр диагноза.

Часть XVI. Анатомия среды: четыре опоры и семь исходов

Один в поле не воин.

— Русская пословица

Сведём накопленное в две сводки — опор среды и исходов. Сначала — четыре множителя, отсутствие любого из которых обнуляет результат.

Опора первая — научная школа: открытие должно быть кому передать (Менделеев, Павлов, Розинг как исток — против одиночек Циолковского, Петрова, Ползунова). Опора вторая — патент и право: они превращают идею в защищаемую собственность (Эдисон и Маркони против Лодыгина и Попова; и даже патент Шухова не спас без остального). Опора третья — капитал: переход от образца к серии стоит денег (Рахманинов и RCA, биржевой бум Пенсильвании, советские КБ — против безденежных Новосильцева, Ползунова, Черепановых). Опора четвёртая — организация: фирма, менеджмент, ведомственная воля, собирающие всё воедино (Standard Oil, компания Маркони, RCA, ОКБ-1 Королёва).

Теперь — обобщающая типология. Все случаи книги укладываются в семь исходов, и лишь один из них — успех:

— Способ первый: умереть вместе с изобретателем. Ползунов — машину после его смерти разобрали.

— Способ второй: быть убитым равнодушием и привычкой. Черепановы (лошадь дешевле паровоза), Нартов (некому передать станок), Кулибин (мост так и не построили).

— Способ третий: потеряться без права, патента или международного канала. Петров (дуга, изданная по-русски), Попов (радио, опубликованное академически), Яблочков и Лодыгин (без коммерциализации), крекинг Шухова (патент был, индустрии — нет).

— Способ четвёртый: эмигрировать и расцвести на чужбине. Сикорский, Зворыкин, Термен, отчасти Лодыгин.

— Способ пятый: быть уничтоженным государством по идеологии. Вавилов и генетика, кибернетика, ОГАС Глушкова; ссылка Розинга.

— Способ шестой: быть сфабрикованным или раздутым ради реванша. Никита, Крякутной, «Хождение Ивана Новгородца»; раздутый до «первого полёта» Можайский.

— Способ седьмой, единственный счастливый: быть обеспеченным средой — и победить. Менделеев и Павлов (при дореволюционной школе); Курчатов, Королёв, Капица, Лебедев (при советской мобилизации). Ровно то же, что для Запада было нормой (Эдисон, Маркони).

Вывод части XVI. Шесть первых способов — это всё разновидности отсутствия среды: недосмотр, безденежье, бесправие, изгнание, уничтожение или подмена реального мифом. Седьмой, единственный успешный, — присутствие среды. Каждый случай книги укладывается в эту схему без остатка. Один в поле не воин: гений без четырёх опор проигрывает шестью способами и выигрывает одним.

Часть XVII. Психология реванша: ресентимент вместо результата

На зеркало неча пенять,

коли рожа крива.

— Народная пословица (эпиграф к «Ревизору»)

Осталось разобраться с психологической пружиной, которую мы назвали реваншем, — потому что это не просто дурная привычка, а механизм, и притом самовоспроизводящийся. У него есть точное имя: ресентимент — бессильная обида того, кто не может сравняться с соперником и потому переоценивает: мы не проиграли, нас обокрали; мы всё равно были первыми. Сочинение первенства — интеллектуальная форма ресентимента: оно превращает боль упущенной возможности в удовольствие воображаемого превосходства.

Но вот главное и самое опасное. Фальсификация — не только симптом поражения, но и его причина.Миф «мы всё изобрели первыми» действует как анестезия: он снимает то самое чувство нехватки и ту скромность, которые только и заставляют строить недостающую среду. Общество, убеждённое, что оно уже первое, не видит причин возводить патенты, финансы и институты — то есть именно то, чего ему недостаёт. Так реванш увековечивает породившие его условия: получается замкнутый круг. И противоположный пример показателен: готовность Японии эпохи Мэйдзи честно признать свою отсталость и начать с копирования стала предпосылкой того, что она превзошла. Признать кривизну в зеркале — условие того, чтобы её исправить; пенять на зеркало — способ остаться кривым.

Витрина из Части XI подливает в этот круг топлива: подлинные парадные триумфы — космос, балет — «подтверждают» миф и углубляют анестезию. А сегодняшнее тиражирование давно разоблачённых легенд, памятники вымышленным героям и парадные проекты работают всё по той же схеме — они утешают, освобождая от труда над настоящим.

Вывод части XVII. Реванш опасен не тем, что оскорбляет истину, а тем, что усыпляет волю к строительству. Симптом становится причиной: миф о первенстве обезболивает нехватку среды — и тем гарантирует, что среда так и не появится. Разорвать круг может только смирение перед фактом: мы были богаты талантами и бедны средой — и второе, а не выдуманное первенство, и есть настоящая работа.

Часть XVIII. Сегодняшний день: от равнодушия к имитации

Хотели как лучше, а получилось как всегда.

— В. С. Черномырдин, 1993

Было бы утешительно считать всё описанное принадлежностью прошлого. Но проблема среды не исчезла — она видоизменилась, и стоит честно обозначить её современные формы, отделив факты от авторской оценки. Афоризм Черномырдина о благих намерениях и привычном результате схватывает эту преемственность лучше любого трактата.

Фактическая сторона — продолжающийся исход, и у него есть измеримый масштаб. Столетнюю его историю удобно прочесть между двумя символическими точками — философским пароходом и айтишным исходом.

От философского парохода до айтишного исхода

Символически исход открывается осенью 1922 года — «философским пароходом». Список высылаемых Ленин правил лично; около 225 виднейших интеллектуалов — философов, профессоров, экономистов, инженеров — были выдворены за границу, крупнейшая партия примерно в 160 человек ушла из Петрограда на двух немецких пароходах, а расстрел был заменён изгнанием как «предусмотрительная гуманность». Но пароход был лишь видимой верхушкой: после 1917 года страну покинула, по оценкам, примерно четверть всех учёных и преподавателей высшей школы — в общей эмигрантской волне в один-два миллиона человек, той самой, что унесла Сикорского и Зворыкина.

«Железный занавес» отток заморозил; в 1970-е его чуть приоткрыла «третья волна» — по преимуществу еврейская и диссидентская: за 1948–1986 годы страну легально, хотя нередко под принуждением, покинули около 290 тысяч евреев, 105 тысяч немцев и 52 тысячи армян (пик пришёлся на 1979 год — свыше 51 тысячи), а на Западе оказались Солженицын, Бродский, Ростропович, Нуреев. По-настоящему же шлюз распахнула Перестройка: только в 1988 году правом на выезд воспользовались более 180 тысяч человек — начало «лавины». Девяностые дали крупнейший научный исход в истории страны: по разным оценкам, за десятилетие эмигрировало порядка 45 тысяч учёных (много больше, чем в 1920-е), по пять-шесть тысяч в год, а занятость в науке рухнула примерно до 40% от уровня 1990 года. Талант не исчезал — он пополнял чужие лаборатории и фирмы.

У новейшей волны есть собственное имя — «айтишный исход». После февраля 2022 года и особенно сентябрьской мобилизации оценки — спорные и политически заряженные — расходятся широко: от 40–70 тысяч ИТ-специалистов за первые недели (данные РАЭК) до, если считать всех уехавших, около 420 тысяч за первое полугодие (Росстат) и нескольких сотен тысяч — по ряду сообщений, вплоть до миллиона — после объявления мобилизации. Венское исследование Complexity Science Hub оценило, что за январь–октябрь 2022 года страну покинула примерно четверть ведущих ИТ-специалистов. Власти подчёркивают, что многие затем вернулись (называя две трети и более), независимые оценки возвращений скромнее, а истинный масштаб остаётся предметом спора.

Каковы бы ни были точные числа — а они яростно оспариваются, — рисунок за век не меняется. От философа, высланного под конвоем в 1922-м, до программиста с билетом в один конец в 2022-м механизм один: талант, который родная почва не питает (или прямо изгоняет), укореняется на чужой. Пароход и посадочный талон — одна и та же дверь. Страна исправно рождает семя и исправно вывозит урожай.

Те же волны удобно свести в короткий перечень — с оговоркой, что «вторая», 1940-х годов, была не утечкой умов, а военным перемещением (пленные, остарбайтеры, невозвращенцы), и потому здесь опущена:

— Первая, «белая» (1917–1920-е). Всего один-два миллиона человек, среди них около четверти учёных и профессуры; «философский пароход» — примерно 225 высланных. Направления: Франция, Германия, США, Китай.

— «Третья», диссидентская и еврейская (середина 1960-х — 1988). Около 290 тысяч евреев, 105 тысяч немцев и 52 тысячи армян за 1948–1986 годы; пик 1979-го — свыше 51 тысячи. Направления: Израиль, США, Германия.

— Постсоветская (1990-е). Порядка 45 тысяч учёных за десятилетие; занятость в науке упала примерно до 40% от уровня 1990 года. Направления: США, Израиль, Германия, страны ЕС.

— Военно-мобилизационная, «айтишный исход» (2022–). 40–70 тысяч ИТ-специалистов за первые недели; по данным Росстата — около 420–670 тысяч всех выехавших за 2022 год; по подсчётам The Bell — порядка 650 тысяч осевших. Направления: Армения, Казахстан, Грузия, Израиль, Сербия, Турция.

Куда утекали: география исхода

У исхода есть и устойчивая география — карта того, где русский талант находил почву. Историческая ось известна: белая эмиграция осела во Франции, Германии, США и Китае (Сикорский и Зворыкин — в Америке); «третья волна» шла прежде всего в Израиль, США и Германию; постсоветская — туда же плюс страны ЕС. Выходцы из бывшего СССР к тому же стали крупнейшей эмигрантской группой современной Германии (на 2017 год — около 2,75 миллиона, из них свыше миллиона — уроженцы России).

Волна 2022 года перекроила карту под давлением закрытых границ и виз. По сводкам принимающих стран (подсчёты The Bell и проекта «Если быть точным»), к 2024 году осевших россиян больше всего приняли Армения (около 110 тысяч), Казахстан и Израиль (примерно по 80 тысяч), Грузия (около 74 тысяч), затем США (48 тысяч), Германия (36 тысяч), Сербия (30 тысяч) и Турция (28 тысяч). Всего, по этим оценкам, из России с начала 2022 года уехали и не вернулись порядка 500–670 тысяч человек — самая массовая эмиграция за двадцать лет; при этом власти называют долю вернувшихся около 60%, а независимые оценки заметно ниже. Закавказье и Средняя Азия для многих стали лишь пересадочным узлом: к 2023–2024 годам Грузия и Турция потеряли около половины приехавших, а неожиданным центром притяжения и лучшим примером интеграции оказалась Сербия.

Быстрый и медленный исход: айтишники и академия

У сегодняшнего исхода два темпа. Есть быстрый, шумный, заметный — «айтишный»: сотни тысяч человек за считаные месяцы, вывоз целыми компаниями, чартеры и переполненная Анталия. И есть медленный, тихий, почти незаметный — академический. По подсчётам исследователя Андрея Ловакова, из России уехали 1465 учёных в 2022 году и 1938 в 2023-м — больше, чем в любой год наблюдений с 1997-го; за январь–май 2024-го страну сменили ещё 1133 активных члена академического сообщества, а приезжали за эти годы лишь сотни. Рядом с айтишными эти числа кажутся скромными, но они бьют по самому воспроизводству науки: уезжают молодые и продуктивные, тогда как средний возраст сотрудников многих институтов РАН давно перевалил за шестьдесят. Быстрый исход виден сразу; медленный подтачивает будущее исподволь.

Цена: во что обходится утечка

Точную денежную цену утечки назвать трудно — надёжных оценок нет, и всякая цифра шатка. Но структурные следы измеримы. Занятость в науке держится около 40% от уровня 1990 года; исследователей в России примерно 50 на 10 тысяч занятых — втрое меньше, чем в странах — научных лидерах (оценка президента РАН, 2019). По абсолютному числу выходцев, живущих за рубежом, Россия входит в первую тройку мира (порядка 10–11 миллионов, по данным ООН). А сам механизм утечки асимметричен по определению: страна-донор несёт экономический, культурный, а порой и политический ущерб, тогда как принимающие страны даром получают готовый, дорого выученный интеллектуальный капитал. Россия десятилетиями выступает донором — оплачивает образование тех, кто создаёт стоимость за её пределами: от вертолётов Сикорского и телевидения Зворыкина до поисковика Брина.

Сергей Брин: от московской квартиры до Google

Самый наглядный современный пример — Сергей Михайлович Брин (родился в Москве в 1973 году), сооснователь Google. Его отец, математик Михаил Брин, мечтал стать астрономом, но эти области в СССР были для евреев практически закрыты; в аспирантуру его не пустили по национальному признаку, диссертацию пришлось готовить и защищать в частном порядке, за границу не выпускали. Вернувшись в 1977 году с математической конференции в Варшаве, где он увидел, насколько иначе живёт и ценится учёный на Западе, он объявил семье, что нужно уезжать. После подачи заявления на выезд обоих родителей уволили; семья едва сводила концы с концами, пока в 1979 году визу наконец не одобрили. Шестилетнего Сергея увезли в США.

Дальше — знакомая уже по этой книге развязка, только в декорациях цифровой эпохи. Отец стал профессором математики в Мэрилендском университете, мать — исследователем в Центре космических полётов NASA. Сергей окончил университет за три года, поступил в Стэнфорд, в 1995 году познакомился там с Ларри Пейджем — и в 1998 году они основали Google, выросший в одну из самых влиятельных компаний мира; первые сто тысяч долларов венчурных денег дал сооснователь Sun Microsystems ещё до того, как фирма была юридически оформлена. Университет, венчурный капитал, открытая конкуренция — та самая среда, которой не было дома. Сам Брин признавался, что не уверен, добился бы он такого, останься семья в России.

Симметрия исчерпывающая. Родители уехали ровно от того, что убивало русские таланты два века: от закрытых, «извлекающих» институтов, отсекающих человека по происхождению, — а расцвёл их сын там, где нашлась среда. Как Сикорского подняли диаспора и RCA, а Гамова — американские университеты, так Брина подняли Стэнфорд и Кремниевая долина. Между летающим холопом Никитой из первой части и основателем Google — одна и та же формула, только с разными знаками: там, где нет среды, гибнет даже гений; там, где она есть, побеждает даже эмигрантский мальчик из московской трёхкомнатной квартиры.

Авторская оценка. Если прежде главным врагом открытия были равнодушие и косность — идею просто не замечали, — то сегодня к ним добавляется механизм иного рода: имитация инновационной деятельности, когда решает не качество разработки, а близость к распределению средств, а внедрение движется не спросом, а административной и коррупционной рентой. Это суждение — не документированное обвинение в адрес конкретных лиц, а обобщённая характеристика системного риска, о котором давно говорят и экономисты, и сами участники технологического рынка. В такой среде обнуляется уже не первый множитель (талант в стране есть), а связка «право — капитал — честная организация»: результат снова не достигается, но по новой причине.

Никуда не делся и реванш. Разоблачённые полвека назад мифы о первенстве продолжают тиражироваться, памятники вымышленным героям ставят и в наши дни, а привычка утешаться прошлым величием исправно замещает трудную работу над настоящим. Историческая болезнь не излечена, а лишь сменила симптомы: раньше среда отсутствовала — теперь она нередко подменяется имитацией, а нехватку по-прежнему заглушают мифом. И в том, и в другом случае произведение таланта на среду даёт ноль.

Заключение

Умом Россию не понять…

В Россию можно только верить.

— Ф. И. Тютчев

Мы прошли путь от вымышленных полётов с колокольни до сегодняшней имитации инноваций, и на всём его протяжении подтверждались две сплетённые закономерности. Первая: Россия почти никогда не испытывала недостатка в гениях — она испытывала недостаток среды, превращающей гениальность в результат. Вторая: утрату этой среды она раз за разом переживала не как повод для реформы, а как обиду, требующую реванша, — и потому склонна была возвращать себе первенство задним числом, вплоть до прямого подлога, который затем сам становился препятствием к работе над настоящим.

Нартов, Ползунов, Черепановы имели изобретения мирового уровня и не имели промышленности. Кулибин, Петров и Лобачевский были забыты первыми — по-русски, «в стол». Бакинские инженеры пробурили первую скважину, а Шухов запатентовал крекинг — и всё же нефтяную индустрию построили другие. Яблочков, Лодыгин и Попов проиграли Эдисону и Маркони, вооружённым патентом и капиталом. Циолковский десятилетиями ждал признания; Павлов же победил и удержал победу — потому что у него была школа. Сикорский, Зворыкин и Термен состоялись за границей, потому что дома им дали талант, но отняли всё остальное. Вавилова государство уморило в тюрьме, а генетику и кибернетику разгромило указом. И то же государство, захотев результата, дало Королёву и Курчатову всё — и получило спутник и бомбу. А там, где нечем было гордиться по праву, гордость сочиняли — от летающего Никиты до раздутого Можайского — и возводили это в доктрину, выставляя напоказ витрину из ракет и балета.

Вывод исследования прост и жёсток. Результат есть произведение таланта на среду — на научную школу, патентное право, капитал и организацию. Обнуление любого множителя обнуляет всё. Атом и космос доказали это с полной силой: талант был всегда, переменной всегда была среда. А глубже всего — то, что эту среду не строили, потому что не чувствовали нужды: изобильная и недрами, и умами, страна жгла и то, и другое как бесконечное, и главным, что она расточала, был человек. И там, где среду всё же построили, строили не только патент и капитал, но и доверие — взаимный договор между властью и народом, ту пятую, невидимую опору, без которой не держатся остальные четыре. А значит — и это последнее, что стоит сказать вопреки Тютчеву — Россию как раз можно понять умом. Её парадокс не мистичен: он раскладывается на институциональный диагноз, а диагноз предполагает лечение, которое другие опоздавшие страны себе прописали и провели. Россия остаётся одновременно рассадником идей и их губителем; но это не судьба, а выбор. И пока реванш будет казаться дешевле реформы, миф — проще среды, а витрина — надёжнее институтов, страна будет и дальше оставаться тем, чем была всегда: богатой талантами и бедной почвой, на которой они всходят.

 

 

Источники и литература

Настоящий очерк носит обзорно-аналитический характер; фактические сведения основаны на общедоступных исторических и справочных материалах, в том числе:

— Нефть и Шухов: К. А. Пажитнов, С. М. Лисичкин — очерки по истории нефтяной промышленности; материалы о бурении на Биби-Эйбате (1846–1848) и споре об авторстве (Семёнов / Воскобойников / Алексеев); о патенте В. Г. Шухова на термический крекинг (1891) и патенте У. Бартона (1913), о консультации делегации Sinclair Oil в Москве (1923) и запуске промышленного крекинга в СССР (1934).

— Фабрикации и приоритетная кампания: В. П. Козлов, «Хлестаков отечественной „археологии“…» и его оценка «дутых национальных приоритетов»; экспертиза рукописи А. И. Сулакадзева (публикация 1958 г.); материалы о кампании «борьбы с космополитизмом» (1948–1953), анекдоте «Россия — родина слонов», подложном «Хождении Ивана Новгородца» (К. Бадигин, Б. Шергин) и марке 1956 г.; А. С. Сонин о советской физике и «космополитизме».

— Можайский: материалы о самолёте А. Ф. Можайского и привилегии 1881 г.; оценки историков авиации В. Б. Шаврова и А. А. Дёмина о том, что аппарат в лучшем случае кратковременно оторвался от земли, а не совершил устойчивого полёта.

— Забытые первыми: биографические материалы об И. П. Кулибине; о В. В. Петрове (электрическая дуга, 1802) и Г. Дэви; о Н. И. Лобачевском (неевклидова геометрия) и К. Ф. Гауссе.

— Разгром наук: С. Резник и другие материалы о Н. И. Вавилове (арест 1940, гибель в саратовской тюрьме 26 января 1943) и Т. Д. Лысенко; о сессии ВАСХНИЛ 1948 г.; о запрете кибернетики; о проекте ОГАС В. М. Глушкова.

— Атом и космос: материалы о С. П. Королёве (арест 1938, шарашки, ОКБ-1, спутник 1957, реабилитация 1957; Я. Голованов); об И. В. Курчатове; о П. Л. Капице (Кембридж, задержание 1934, Институт физических проблем, Нобелевская премия 1978); о С. А. Лебедеве (МЭСМ, 1950–1951); А. И. Солженицын, «В круге первом» (о шарашках).

— Эмиграция и наука: об И. И. Сикорском и участии С. В. Рахманинова в Sikorsky Aero Engineering Corporation (1923–1929); о Б. Л. Розинге (ссылка, Архангельск, 1933) и В. К. Зворыкине (иконоскоп, RCA, Д. Сарнов); о Л. С. Термене; о П. Н. Яблочкове, А. Н. Лодыгине, А. С. Попове и Г. Маркони; о Д. И. Менделееве (периодический закон; неизбрание в Академию наук, 1880); об И. П. Павлове (Нобелевская премия 1904; декрет 1921 г.); о К. Э. Циолковском; об А. К. Нартове, И. И. Ползунове и Черепановых.

— Сравнительный и концептуальный аппарат: о патентном законе Японии эпохи Мэйдзи (1885) и модернизации; о гумбольдтовском университете и промышленных лабораториях Германии; об индустриализации Южной Кореи и Тайваня; о различении «включающих» и «извлекающих» институтов (в духе работ Д. Аджемоглу и Дж. Робинсона); о понятии ресентимента (Ф. Ницше, М. Шелер).

— Утечка мозгов и эмиграция: о «философском пароходе» 1922 г. (около 225 высланных, список правил лично Ленин) и первой, «белой», волне (1–2 млн, около четверти учёных); о «третьей волне» 1960-х–1980-х (оценки: ≈290 тыс. евреев, 105 тыс. немцев, 52 тыс. армян за 1948–1986; М. Тольц, данные «Демоскопа», РИА); об эмиграции учёных в 1990-е (порядка 45 тыс. за десятилетие; данные МИД, МВД, работы А. Г. Аллахвердяна; занятость в науке ≈40% от уровня 1990 г.; ≈50 исследователей на 10 тыс. занятых — оценка президента РАН, 2019); об академической эмиграции 2022–2024 гг. (подсчёты А. Ловакова); о выезде 2022 г. (РАЭК — 40–70 тыс. ИТ-специалистов; Росстат — ≈420 тыс. за первое полугодие и 668 тыс. за 2022 г.; The Bell и «Если быть точным» — ≈500–670 тыс. осевших и разбивка по странам; Forbes, «Новая газета. Европа», Complexity Science Hub Vienna; данные ООН по диаспоре). Все цифры оценочны, расходятся у разных источников и политически чувствительны.

— Эпиграфы: Н. А. Некрасов, А. С. Пушкин, М. В. Ломоносов, Ф. И. Тютчев, Е. А. Баратынский, В. О. Ключевский, К. Э. Циолковский, П. А. Столыпин, приписываемые Н. М. Карамзину и М. Е. Салтыкову-Щедрину афоризмы, народные пословицы (из общедоступных сочинений и устной традиции); строки Ю. Визбора (песня «Зато мы делаем ракеты», 1964) в тексте пересказаны, а не цитируются дословно.

Оценочные суждения, в особенности в Частях XIII, XIV и XVIII, принадлежат автору исследования и обозначены в тексте как таковые. По ряду сюжетов (авторство первой скважины; научный приоритет Попова и Маркони; детали испытаний самолёта Можайского) в историографии сохраняются обоснованные разногласия, что специально оговорено.

Вам есть что рассказать?

Обратитесь в редакцию

Борев Владимир

• Журналист международник.
• Главный редактор журналов: Видео АСС, Наркомат, АнтиДоза. Главный редактор газеты:  Советник Президента
• В настоящее время фермер сыродел ремесленник. деревня Масловка. РФ.
• Автор 5 монографий и более 500 научных публикаций.

Поделиться