СРЕДИННАЯ ЗЕМЛЯ

Колумнист: Борев Владимир
Редактор: Крылова Анна
СРЕДИННАЯ ЗЕМЛЯ СРЕДИННАЯ ЗЕМЛЯ

Владимир Ю. Борев

кандидат философских наук

кандидат искусствоведения

СРЕДИННАЯ ЗЕМЛЯ

География, арифметика, азбука и грамматика государственности

Школьные уроки истории, географии, арифметики, азбуки и грамматики, преподанные для верного понимания своеобразия Срединной Земли; с историко-культурологическим исследованием о Гардарике, Тартарии, Гиперборее и Хартленде, сиречь о земле трёх континентов; а равно с исследованием о том, как иноземные фамилии поступали на службу российскую, соединялись с нею, инкрустировались в неё и в ней растворялись; с росписью родов по землям их происхождения, с рассуждением о державах многих народов и о государствах одного, с сравнением обычаев российских, аглицких, французских и американских, и с разбором повести о епифанских шлюзах, показывающей предел сего соединения

Масловка-на-Дону, 2010–2026
Финальная редакция, ноябрь 2026 года

 

Расписание уроков

Аннотация................................................................................................. 5

Вводный урок. Срединная земля............................................................... 7

Три слова на одной карте................................................................................................. 8

Изнутри............................................................................................................................. 8

Спор, в который вступает эта книга................................................................................ 9

Словарь основных понятий............................................................................................ 12

Как устроена книга и как читать пометки..................................................................... 13

О методе.......................................................................................................................... 14

Урок I. География. Пространство.......................................................... 16

Глава 1. Карта. Географическая ось истории: Маккиндер, 1904–1943........................ 16

Глава 2. Рельеф. Земля, отвернувшаяся от моря.......................................................... 24

Глава 3. Природные зоны. Лес и степь......................................................................... 29

Глава 4. Легенда карты. Как читали Хартленд: от Хаусхофера до евразийцев.......... 34

Урок II. Сложение. Страна городов......................................................... 41

Глава 5. Знак плюс. Реки вместо дорог......................................................................... 41

Глава 6. Сумма. Гардарика: саги и раскопки................................................................ 47

Глава 7. Слагаемые. Перекрёсток народов................................................................... 54

Урок III. Возведение в степень. Степь.................................................... 62

Глава 8. Большие числа. Улус Джучи: первый хозяин Хартленда............................... 62

Глава 9. Неизвестное. Тартария: имя для незнания...................................................... 68

Глава 10. Измерение. Как карта стала точной........................................................... 72

Урок IV. Знак равенства. Самодержавие................................................ 77

Глава 11. Вычитание дани. От ярлыка к Угре.............................................................. 78

Глава 12. Число три. Третий Рим и уваровская триада............................................... 82

Глава 13. Дробь. Раскол смысла.................................................................................... 89

Глава 14. Умножение. От океана до океана: от Ермака до Русской Америки и Транссиба        95

Урок V. Азбука...................................................................................... 101

Слитно или раздельно: вступление к трём урокам...................................................... 101

Глава 15. Аз. Волны притока....................................................................................... 103

Глава 16. Буки. Шотландцы, англичане, ирландцы.................................................... 104

Глава 17. Веди. Немцы из германских земель.............................................................. 106

Глава 18. Глаголь. Остзейские немцы......................................................................... 108

Глава 19. Добро. Шведы и финляндцы......................................................................... 111

Глава 20. Есть. Датчане, голландцы, норвежцы......................................................... 113

Глава 21. Живете. Французы........................................................................................ 114

Глава 22. Зело. Итальянцы, швейцарцы, испанцы, португальцы............................... 116

Глава 23. Земля. Грузинские, армянские, молдавские, греческие, сербские роды...... 118

Глава 24. Иже. Татарские роды: от Касимова и Казани до петербургской знати.. 121

Глава 25. Како. Юсуповы: образцовая траектория................................................... 124

Глава 26. Люди. Кавказские горские князья................................................................ 126

Глава 27. Мыслете. Польско-литовские и малороссийские роды............................... 130

Урок VI. Грамматика............................................................................ 134

Глава 28. Раздельное написание. Иноземные слободы: где селили пришлых............. 134

Глава 29. Управление. Почему империя была открыта: причины............................ 136

Глава 30. Склонение и спряжение. Способы интеграции........................................... 138

Глава 31. Согласование. Коренное население и пределы открытости...................... 140

Глава 32. Исключение из правила. «Епифанские шлюзы» Платонова...................... 142

Глава 33. Пять падежей. Иноземец в русской литературе......................................... 146

Глава 34. Заимствование. Европейская образованность и русский стиль................. 150

Глава 35. Отрицание. Те, кто не прижился................................................................. 152

Глава 36. Женский род. Императрицы, жёны, воспитательницы............................ 155

Глава 37. Прошедшее время. Фамилии после 1917 года............................................. 157

Урок VII. Множественное или единственное........................................ 160

Глава 38. Сравнительная степень. Как принимали чужих в других державах........... 160

Глава 39. Число. Империя и национальное государство: что устойчивее................ 164

Глава 40. Изъявительное наклонение. Авторская позиция: моногосударство против державы многих народов         167

Глава 41. Возвратный глагол. Феникс и Ванька-встанька......................................... 177

Глава 42. Будущее время. Новороссия и приращение срединной земли..................... 182

Глава 43. Первое лицо. Новороссия: земля моих предков........................................... 186

Правило слитного написания....................................................................................... 228

Урок VIII. История. Мифы срединной земли......................................... 229

Глава 44. Источник. Гиперборея у греков.................................................................... 230

Глава 45. Подделка. От Блаватской до Арктиды...................................................... 233

Глава 46. Критика источника. «Великая Тартария»: анатомия мифа...................... 238

Глава 47. Проверка. Зачем пространству мифы........................................................ 243

Урок IX. Общий знаменатель. Человек Хартленда............................... 251

Глава 48. Единица. Человек в открытом поле............................................................ 252

Глава 49. Множество. Мир и соборность.................................................................... 261

Глава 50. Скобки. Богатырь и застава....................................................................... 269

Глава 51. Тождество. Пароль и отзыв: культура, скрепляющая пространство....... 276

Урок X. Четыре действия. Хартленд сегодня........................................ 296

Глава 52. Уравнение. Суверенитет России, 1991–2026............................................. 297

Глава 53. Переменные. Арктика, Китай, цифра — и климат до 2050 года.............. 307

Глава 54. Прогрессия. Мечты и прогнозы о будущем................................................. 318

Глава 55. Перемена знака. Реки, текущие в тёплый океан......................................... 337

Глава 56. Три слагаемых. Мост трёх континентов................................................... 353

Глава 57. Деление. Остров и сердцевина: пять веков................................................ 361

Глава 58. Вычитание. Остров и материк: третья стихия........................................ 372

Глава 59. Бесконечность. Стартовая площадка......................................................... 380

Глава 60. Ответ. Образ будущего................................................................................. 391

Итоговый урок. Поле не должно оставаться пустым.......................... 401

Приложения.......................................................................................... 410

Хронология................................................................................................................... 410

Глоссарий...................................................................................................................... 413

Пароль и отзыв: словарь культурных антиномий....................................................... 416

Словарь иностранных слов, ставших русскими.......................................................... 419

Домашнее задание. План дальнейшего исследования иноземных родов................... 424

Источники..................................................................................................................... 427

Литература.................................................................................................................... 430

 

 

 

 

Аннотация

В 1904 году британский географ Хэлфорд Маккиндер назвал внутреннюю часть Евразии «географической осью истории», а позже утвердил за ней имя, которое пережило своего автора: Хартленд, срединная земля. Огромная равнина, недоступная для морских флотов, изрезанная реками, текущими в холодный океан, открытая степным ветрам с юга и вечной мерзлоте с севера, по мысли Маккиндера, обречена порождать особый тип власти и особый тип истории.

Но срединная земля не осталась внутри материка. Из самого его сердца она дотянулась до трёх океанов и на столетие с лишним стала землёй трёх континентов — Европы, Азии и Русской Америки.

Эта книга задаёт вопрос, который сам Маккиндер почти не ставил: каким человеком становится тот, кто живёт внутри этой земли, и какими словами он себя описывает? Она соединяет три линии, которые обычно рассматривают порознь. Первая — география и история пространства: реки и волоки «страны городов» Гардарики, степная держава Чингизидов, движение России от Урала до Тихого океана. Вторая — история власти: как слово «самодержавие» родилось из отказа платить дань и как оно превратилось в спор о том, кому принадлежит власть внутри страны. Третья — культурный код: поле, мир-община, богатырская застава, пароль и отзыв, через которые люди огромной страны узнают друг друга.

Отдельный урок посвящён мифам срединной земли — «Великой Тартарии», Гиперборее, арктической прародине: откуда взялись эти образы, что в них подлинного и чем настоящая история интереснее подделки. Завершают книгу главы о сегодняшнем дне Хартленда и о его будущем — о сибирских реках и Северном морском пути, о мосте трёх континентов, о русском космизме и об образе будущего, в котором эта земля служит не крепостью, а связью.

В середине книги помещены три урока под общим названием «Слитно или раздельно»: роспись иноземных родов, пять веков приходивших на русскую службу, правила, по которым чужое становилось своим, и суждение автора о державе многих народов и государстве одного — с главами о Чечне, о Новороссии и о греческом предке самого автора.

Книга устроена как исследование с проверкой: спорные утверждения отмечены степенью достоверности, источники даны в сносках, возражения оппонентов и условия, при которых автор признал бы ошибку, названы прямо. Глава о британской политике написана с позиции защищающейся стороны: чужие приёмы описаны прямо, российские названы без умолчаний и объяснены изнутри; глава о людях Хартленда опирается на социологические данные и учитывает женский и многонародный взгляд; в итоговом уроке автор задаёт самой книге тот же вопрос о мифотворчестве.

 

 

Вводный урок. Срединная земля

Представим карту, на которой нет ни одного государства.

Ни границ, ни столиц, ни раскраски по странам. Только рельеф, реки, моря и цвет почв. Если смотреть на такую карту Евразии, первым бросается в глаза не Европа с её изрезанными берегами и не Индия, опущенная в тёплый океан, а огромное пространство в середине материка. Оно тянется от Карпат до Тихого океана и от Ледовитого океана до гор Средней Азии. Через него текут великие реки — Обь, Енисей, Лена, — но несут свои воды на север, в льды, куда ни один торговый корабль прошлого не мог пройти. Волга, самая большая река Европы, впадает во внутреннее море, не связанное с мировым океаном. С юга к этой равнине примыкает пояс степей, по которому, как по гигантскому коридору, тысячелетиями шли кочевники — от скифов до монголов. С севера её подпирает тайга, а за тайгой — тундра и вечная мерзлота.

Это и есть Хартленд. Название прославил не русский философ и не евразийский мистик, а трезвый британский профессор, директор Лондонской школы экономики, член парламента и убеждённый защитник морской державы — Хэлфорд Маккиндер. Он смотрел на внутреннюю Евразию со стороны моря, с палубы империи, которая правила океанами, и видел в ней прежде всего угрозу: крепость, недоступную для флота. В 1904 году он назвал её «осью» мировой истории, в 1919 году — «сердцевинной землёй», Heartland.

Книга, которую вы держите, смотрит на ту же землю изнутри.

И ещё одно отличие. Маккиндер рисовал свой Хартленд как запертую крепость в глубине материка. Но люди срединной земли не сидели в крепости. За неполные сто лет после похода Ермака они прошли от Урала до Тихого океана, а в XVIII веке переправились через океан в Америку. С конца XVIII века до 1867 года Россия была державой трёх континентов — Европы, Азии и Америки. Срединная земля, у которой не было удобного выхода к морю, в конце концов вышла к трём океанам. Отсюда и слова в заглавии книги: «о земле трёх континентов».

Три слова на одной карте

У этой земли много имён, и каждое из них говорит больше о том, кто смотрит, чем о самой земле.[1]

Скандинавы, приплывавшие сюда по рекам в IX–XI веках, называли её Гардарикой — «страной городов». Они видели цепочку укреплённых поселений вдоль водных путей и запомнили именно это: города, торг, пороги, волоки.

Европейские картографы XIII–XVIII веков называли её Тартарией. Это слово ставили на карте поверх огромного пространства от Волги до Тихого океана. Оно означало не государство, а меру незнания: здесь живут «татары», а кто именно, мы не знаем.

Древние греки помещали где-то на краю этого севера Гиперборею — страну «за северным ветром», где живут блаженные люди, не знающие старости. Сами греки прекрасно понимали, что это поэзия, а не география.

Три имени — три взгляда со стороны. Гардарика — взгляд купца и воина, пришедшего по реке. Тартария — взгляд картографа, не знающего, что находится в глубине материка. Гиперборея — взгляд поэта, для которого север есть граница мира. Маккиндеровский Хартленд — четвёртый взгляд, взгляд стратега морской империи.

А как эта земля называет себя сама?

Изнутри

Изнутри она называет себя по-другому. Не «осью» и не «сердцевиной», а полем, землёй, миром.[2]

В русском языке слово «мир» значит и вселенную, и общину, и отсутствие войны. Слово «поле» значит и пашню, и место битвы, и открытое пространство, где некуда спрятаться. Слово «воля» значит не только свободу выбора, но и простор, выход из тесноты. Эти слова родились не на морском берегу. Они родились на равнине, где ближайшее море в тысяче вёрст, где зима длится полгода, где сосед может жить в дне пути, а враг может прийти из степи без всякого предупреждения.

Пространство не определяет человека полностью. Утверждать обратное значит впасть в тот самый географический детерминизм, за который Маккиндера критиковали всю жизнь. Но пространство задаёт вопросы, на которые человек и общество вынуждены отвечать. Как жить там, где одному не вспахать поле и не построить дом? Как защищаться там, где нет естественных границ? Как управлять страной, которую курьер пересекает за несколько месяцев? Как понимать друг друга людям, разбросанным на тысячи вёрст и говорящим на десятках языков?

Ответы на эти вопросы и составляют своеобразие срединной земли. Одним ответом стала община, мир, без которого человек не выживет. Другим — сильная центральная власть, самодержавие, которое сначала означало независимость от Орды, а потом — неограниченность внутри страны. Третьим — культура как система общих паролей, через которые люди огромного пространства узнают своих. Четвёртым — мифы о великом прошлом, которые утешают жителей пространства, слишком большого для обычной истории. По этим ответам и выстроена книга: от пространства — к городам и степи, от власти — к мифам, от человека — к сегодняшнему дню срединной земли и к образу её будущего.

Спор, в который вступает эта книга

Эта книга не открывает тему. Она входит в спор, которому больше полутора веков, и прежде чем вести читателя дальше, я обязан назвать участников этого спора и сказать, какое место занимаю в нём сам.

Спор первый: чем была Россия. Историки-государственники XIX века, от Н. М. Карамзина до С. М. Соловьёва, писали историю государства, собирающего землю вокруг Москвы. В. О. Ключевский сместил акцент: по его знаменитой формуле, история России — это история страны, которая колонизуется. Евразийцы, эмигранты 1920-х годов, пошли дальше и объявили Россию особым континентом-цивилизацией: Н. С. Трубецкой в книге «Европа и человечество» (1920), П. Н. Савицкий в работах о географических особенностях России, Г. В. Вернадский в «Начертании русской истории» (1927). Л. Н. Гумилёв в 1970–1980-х годах придал этой идее форму теории этногенеза и пассионарности, а в книге «Древняя Русь и Великая степь» (1989) изложил взгляд на союз Руси и степи как на «симбиоз».[3]

Западная и новейшая историография отвечает иначе. Р. Пайпс в «России при старом режиме» (1974) описал патримониальное государство, где власть владеет страной как вотчиной. Г. Хоскинг в «России: народ и империя» (1997) показал, что имперское строительство в России шло быстрее и сильнее, чем строительство нации. А. Каппелер в книге «Россия — многонациональная империя» (1992) и Д. Ливен в «Империи» (2000) рассматривают Россию как одну из великих сухопутных империй наряду с Османской и Габсбургской. У. Сандерленд в «Приручении дикого поля» (2004) изучил заселение южной степи; М. Бассин в «Имперских видениях» (1999) — то, как воображали Сибирь и Дальний Восток; А. Эткинд в «Внутренней колонизации» (2011) предложил считать колонией саму Россию: метрополия, которая осваивала собственный народ и собственную землю одновременно.[4]

Спор второй: что такое Хартленд и работает ли теория. Идею Маккиндера критиковали с первого дня. Н. Спайкмен в «Географии мира» (The Geography of the Peace, 1944) поставил в центр не сердцевину, а прибрежное кольцо Евразии, «римленд», и на этой поправке выросла стратегия сдерживания; в статье «Истоки советского поведения» (1947) Дж. Кеннан изложил её практический вывод. З. Бжезинский в «Великой шахматной доске» (1997) вернулся к Евразии как к главному призу мировой политики, а Р. Каплан в «Мести географии» (2012) — к идее, что карта по-прежнему ограничивает политиков. Против географического детерминизма выступили французские «посибилисты»: Л. Февр в книге «Земля и эволюция человечества» (1922) и вся школа П. Видаля де ла Блаша настаивали, что природа предлагает возможности, а выбирают люди. И. Лакост в 1976 году напомнил, что география — это прежде всего знание, нужное власти. В России Маккиндера читали по-разному: А. Г. Дугин в «Основах геополитики» (1997) сделал из него доктрину, а В. Л. Цымбурский в «Острове России» (1993) — предмет самостоятельного, куда более скептического анализа.[5]

Спор третий: откуда пришла Русь, и что дала Орда. Норманнский спор начался в XVIII веке с немецких академиков Г. З. Байера, Г. Ф. Миллера и А. Л. Шлёцера и с ответа М. В. Ломоносова; в советское время он стал вопросом идеологии (Б. А. Рыбаков, Б. Д. Греков). Сегодня большинство историков принимает компромисс — скандинавы были важной, но не единственной частью складывавшегося общества, — однако имя «Русь» и роль пришельцев по-прежнему обсуждаются: к этому вопросу вернёмся в главе 6. Спор об Орде идёт между «игом» Н. М. Карамзина и С. М. Соловьёва и «симбиозом» Гумилёва; серьёзные работы Ч. Гальперина «Россия и Золотая Орда» (1985), Д. Островски «Московия и монголы» (1998), И. Н. Данилевского «Русские земли глазами современников и потомков» (2001) и С. Коткина о «монгольском содружестве» (2007) занимают место между этими полюсами. Об этом — в главе 11.[6]

Спор четвёртый: мифы как история. Тартария и Гиперборея — не просто предмет книг по мифологии, но и массовое чтение. «Новая хронология» А. Т. Фоменко и Г. В. Носовского с 1990-х годов, «Русские веды» А. И. Асова, северные экспедиции А. В. Барченко в 1920-х и В. Н. Дёмина в 1990-х — всё это часть той же истории, о которой рассказывает восьмой урок. Профессиональные историки, археологи и лингвисты отвергают эти построения; тем интереснее понять, на какой запрос они отвечают.

Ответ книги. На четыре спора книга отвечает единым образом. Первое: Россия — не колониальная метрополия западного типа и не только государство вокруг Москвы, а страна-связь, собранная и удержанная обороной и договором. Второе: Хартленд — не клетка и не угроза, а дом, и теория Маккиндера — взгляд с палубы острова, который полезно знать, но неверно принимать за самоописание. Третье: начала Руси и опыт Орды — части одного опыта, из которого страна вынесла умение собирать разрозненное. Четвёртое: мифы о срединной земле — симптом пространства, которому слишком долго отказывали в собственной истории; им нужно отвечать не запретом, а знанием.

Моя позиция. Я не нейтральный наблюдатель и не буду им притворяться. Эта книга написана изнутри срединной земли и обращена к тем, кто на ней живёт, её защищает и отстаивает; это книга для российского читателя, а не попытка уравновесить его взгляд взглядом соседей. Чужие точки зрения — британская, польская, украинская, финская — присутствуют в ней как свидетельства: они показывают, чего от нас добивались и чего опасались, и в этом качестве я их читаю внимательно. Но уравновешивать ими собственную позицию я не собираюсь. Эта позиция исходит из глубины самой срединной земли и из глубины её истории, а потому имеет право на самостоятельное и отдельное существование: к ней стоит прислушиваться, её стоит принимать во внимание и её стоит уважать. Другие взгляды высказываются там, где они выросли, и не обязаны совпадать с нашим. Для работы мне нужны три правила. Первое: позиция не отменяет доказательств. В каждом спорном месте я развожу четыре вещи — доказанный факт, предмет научного спора, легенду и собственное толкование; я делаю это не из вежливости к оппонентам, а потому что защита сильна лишь тогда, когда не опирается на сомнительное. Второе: слово «Россия» в разные века называет разные предметы — Новгородскую землю, Московское царство, империю, СССР и современное государство; смешивать их — главный источник ошибок в этом споре. Третье: взгляд снаружи служит нам зеркалом, а не судьёй: мы спрашиваем, что видел в нашей земле Маккиндер, но не спрашиваем у него, кто мы такие.

Словарь основных понятий

Пять слов — Хартленд, Гардарика, Тартария, Гиперборея, Евразия — в этой книге встречаются на каждой странице и имеют по несколько значений. Здесь зафиксировано, кто их придумал и что они значили.

Хартленд. Термин Х. Дж. Маккиндера. В докладе 1904 года он говорил о «географической оси истории» (pivot area); слово «Heartland» ввела в широкий оборот его книга «Демократические идеалы и реальность» (1919), хотя впервые его употребил в 1915 году другой британский географ, Дж. Фэргрив, в книге «География и мировая власть»; в статье 1943 года «Круглый мир и завоевание мира» он вновь пересмотрел границы области и отделил от неё бассейн Лены, названный «Леналендом». Для самого Маккиндера это была рабочая гипотеза о соотношении суши и моря; для его последователей — доктрина.[7]

Срединная земля. Рабочее имя автора этой книги для пространства Хартленда, рассматриваемого как страна, где жили и живут конкретные люди. Это не научный термин и не политическая программа: так я называю землю, о которой пишу, чтобы не повторять без нужды слово, слишком густо обросшее чужими значениями.

Гардарика. Древнескандинавское Garðaríki — «страна городов» или «страна укреплений» (от garðr — «ограда, двор, укреплённый город»). Так скандинавские саги называли Русь. Источники: «Круг земной» Снорри Стурлусона, «Сага о Хервёр», «Прядь об Эймунде». Слово означает взгляд извне — как видели эту страну северные соседи.

Тартария. Имя, которым европейцы XIII–XVIII веков называли внутреннюю Азию. Оно восходит к этнониму «татары» и, по свидетельству хронистов, например Матфея Парижского, нередко сопровождалось игрой слов с Тартаром, античным подземным царством. На картах А. Ортелия (1570) и Г. Меркатора Тартария — обозначение области, не государства. Страны с таким названием никогда не было: был термин для неизвестного.

Гиперборея. Страна «за северным ветром» в греческих преданиях. Упоминается у Пиндара (десятая Пифийская ода), у Геродота (IV, 32–36), у Гекатея Абдерского в пересказе Диодора Сицилийского (II, 47). Реальной географии она не имела; в XIX–XX веках стала у части писателей «северной прародиной».

Евразия, евразийство. Слово «Евразия» ввёл в 1880-х годах австрийский геолог Э. Зюсс для обозначения сплошной суши Европы и Азии. Евразийство — идейное течение русской эмиграции 1920-х годов, начавшееся сборником «Исход к Востоку» (София, 1921). С 1990-х годов слово получило новую жизнь в политике и публицистике; в этой книге оно употребляется в строго указанном значении.

Как устроена книга и как читать пометки

Книга состоит из десяти уроков. Первый («География») вводит географию и историю идеи Хартленда. Второй и третий («Страна городов», «Степь») рассказывают о двух первых хозяевах срединной земли — речной Гардарике и степной державе Чингизидов. Четвёртый («Самодержавие») прослеживает, как из слова о независимости выросла форма власти. Пятый, шестой и седьмой уроки составляют книгу в книге под общим названием «Слитно или раздельно». «Азбука» — роспись иноземных родов, пришедших на русскую службу. «Грамматика» — правила, по которым пришлые соединялись со страной, и случаи, когда правило не срабатывало. «Множественное или единственное» — сравнение с другими державами, моя позиция о государстве многих народов и государстве одного, главы о возрождении, о Новороссии и о земле моих предков. Восьмой («Мифы срединной земли») — урок истории: он разбирает образы, которыми заполняли пустоты карты. Девятый («Человек Хартленда») — опыт описания культурного кода. Десятый («Хартленд сегодня») обращён к настоящему и будущему: суверенитет, климат, реки и море, мост трёх континентов, отношения с островом и космическая вертикаль.

Книга построена как школьный курс, и её части названы уроками. В курсе пять предметов. География даёт карту: рельеф, природные зоны и то, как эту карту читали. Арифметика считает. Сложение и умножение — действия, которыми срединная земля росла: она прибавляла к себе реки, города и народы и умножала их общим делом. Вычитание и деление — действия, которые к ней применяли извне: отнять окраину, разделить целое. Поэтому главы о городах и народах названы слагаемыми и суммой, главы о политике острова — делением и вычитанием, а последняя глава — ответом. История учит отличать источник от подделки, и ей отдан урок о мифах.

Урок

Предмет

Тема

I

География

Пространство

II

Арифметика

Сложение: страна городов

III

Арифметика

Возведение в степень: степь

IV

Арифметика

Знак равенства: самодержавие

V

Азбука

Иноземные роды на русской службе

VI

Грамматика

Правила соединения

VII

Грамматика

Множественное или единственное

VIII

История

Мифы срединной земли

IX

Арифметика

Общий знаменатель: человек Хартленда

X

Арифметика

Четыре действия: Хартленд сегодня

Жанр книги — научно-публицистический: первые четыре урока и восьмой строятся как исследование, пятый, шестой и седьмой — как роспись, свод правил и авторское суждение, девятый — как опыт культурного анализа, десятый — как анализ и проект. Эти регистры не всегда совпадают, и я пишу прямо: где факт — говорю, что это факт, где мой вывод — говорю, что это мой вывод. Для этого служат две пометки. «Доказано» — факт, подтверждённый источниками, которые читатель может проверить. «Интерпретация автора» — мой вывод, и я не прячу его за чужими мнениями. Там, где учёные спорят, я называю спорящих и говорю, на чьей я стороне. Там, где перед нами предание, я так и пишу: предание. Пометки стоят там, где есть риск спутать факт с толкованием; там, где утверждение общеизвестно, они не нужны.

Все ссылки на источники даны в сносках внизу страницы; полные описания работ собраны в алфавитном списке литературы и в списке по урокам книги в приложениях. Для утверждений о современности, которые устаревают быстрее остального, указан год, а в конце книги дан перечень первичных данных для самостоятельной проверки. Хронология и глоссарий в приложениях помогут вернуться к датам и терминам, а словарь антиномий — к понятиям девятого урока.

О методе

Тема срединной земли опасна. Она притягивает громкие слова: «миссия», «судьба», «особый путь», «вечная борьба суши и моря». Многие книги о Хартленде написаны так, словно география уже решила всё за людей, и остаётся только принять её приговор.

Эта книга исходит из противоположного. География не приговор, а условие задачи. Одна и та же земля в разные века порождала Новгородскую республику и опричнину, вечевой колокол и самодержавие, Ломоносова и Аракчеева. Поле, по которому шли войска, было и полем, которое пахали. Задача книги — не вывести из рельефа судьбу народа, а показать, как люди отвечали на вызовы своего пространства, какие ответы оказались удачными, какие — трагическими, и почему некоторые старые ответы до сих пор звучат в современном языке.

И ещё одно. «Русский» в этой книге — понятие культурное, а не кровное. Срединная земля всегда была землёй многих народов: славян и финно-угров, тюрков и монголов, балтов и скандинавов. Её история — не история одного племени, а история перекрёстка. Без этой оговорки разговор о «своеобразии» легко превращается в разговор об исключительности. Своеобразие — это не превосходство. Это ответственность за собственный ответ.

Начнём с человека, который сделал это слово знаменитым.

 

 

Урок I. География. Пространство

Предмет: география

Глава 1. Карта. Географическая ось истории: Маккиндер, 1904–1943

25 января 1904 года в тесном зале Королевского географического общества в Лондоне сорокадвухлетний оксфордский географ Хэлфорд Джон Маккиндер прочитал доклад с несколько вызывающим названием: «Географическая ось истории». Через три месяца текст вышел в апрельском номере The Geographical Journal. Слушатели были вежливы и скептичны. Никто из них не подозревал, что присутствует при рождении дисциплины, которую позже назовут геополитикой, и что двадцать страниц этого доклада будут цитировать генералы, дипломаты и публицисты на протяжении всего XX века — и в Лондоне, и в Вашингтоне, и в Берлине, и в Москве.

Прежде чем говорить о своеобразии срединной земли, стоит внимательно посмотреть, что именно сказал человек, сделавший её имя знаменитым. Его мысль часто пересказывают в виде одной звучной формулы. Но формула появилась позже, а сам доклад был тоньше, осторожнее и интереснее.

Человек с моря

Маккиндер родился в 1861 году в Гейнсборо, небольшом городке на востоке Англии. Он изучал естественные науки и историю в Оксфорде и сделал карьеру, которая сегодня кажется странной смесью академии, политики и приключений. Он создавал географию как самостоятельную университетскую дисциплину в Оксфорде, руководил Лондонской школой экономики, в 1899 году первым из европейцев поднялся на вершину горы Кения, а затем двенадцать лет заседал в Палате общин как консерватор-юнионист.[8]

В 1919–1920 годах, уже после Первой мировой войны, британское правительство отправило его верховным комиссаром на юг России — к генералу Деникину, в разгар Гражданской войны. Человек, придумавший Хартленд, таким образом, увидел его не только на карте. Он ехал по разрушенной стране, наблюдал распад империи, которую считал главным сухопутным соперником Британии, и писал отчёты о том, что из этого может выйти.

Это важно для понимания его идей. Маккиндер не был ни русофилом, ни русофобом в обычном смысле. Он был британским стратегом, для которого главный вопрос звучал так: что будет с морской империей, если на материке появится держава, недосягаемая для флота? Хартленд для него был прежде всего проблемой. Срединная земля интересовала его как место, откуда может прийти вызов.

Конец колумбовой эпохи

Доклад 1904 года начинался не с России, а с ощущения конца эпохи.

Четыреста лет, писал Маккиндер, мир жил в «колумбовой эпохе». Европейцы плыли к новым землям, открывали их, наносили на карты, захватывали. Морская держава получала решающее преимущество: корабль мог доставить войско, товар и власть в любую точку побережья быстрее и дешевле, чем любой сухопутный путь. Британия построила на этом преимуществе величайшую империю в истории.

Но к началу XX века открывать было уже почти нечего. Карта мира замкнулась. Полярные экспедиции добирались до последних белых пятен. Политическая система, по словам Маккиндера, стала «закрытой»: каждый новый толчок в одной её точке теперь отзывался во всех остальных. Мир перестал быть набором отдельных арен и стал одной ареной.

В такой замкнутой системе, утверждал Маккиндер, на первый план выходят не случайности открытий, а постоянные свойства географии. И самым крупным из этих свойств он считал огромную внутреннюю область Евразии.

Ось

Маккиндер описал её через реки. Это самое точное и самое неожиданное наблюдение доклада.

Обширная зона в центре и на севере материка, писал он, отличается тем, что её реки не выходят в открытый океан. Одни — Обь, Енисей, Лена — текут на север, в Ледовитый океан, скованный льдом большую часть года. Другие — Волга, Урал, Амударья, Сырдарья — впадают во внутренние водоёмы, в Каспийское и Аральское моря, не связанные с мировым океаном. Корабль с моря не может войти в эту зону. Флот, всемогущий у побережий, здесь бессилен.

Эту область Маккиндер в 1904 году назвал «осевой» — pivot area. Границы он очертил примерно так: от Волги на западе до Восточной Сибири на востоке, от Арктики на севере до Гималаев и иранского нагорья на юге. Южная половина этой области — степи, северная — леса и тундра. По степному поясу, как по открытой дороге, тысячелетиями двигались кочевники — гунны, авары, хазары, печенеги, половцы, монголы. Они раз за разом обрушивались на оседлые цивилизации по краям материка — на Европу, Ближний Восток, Индию, Китай.

Здесь Маккиндер сделал свой самый смелый ход. Европейская история, писал он, во многом была ответом на давление из степи. Европа сплотилась, отражая гуннов. Русь сложилась под монгольским ударом. Сама европейская цивилизация, по его выражению, была в каком-то смысле «результатом внешнего давления» азиатских кочевников. История мира, если смотреть с этой точки, вращалась вокруг оси, которой была внутренняя Евразия.

Вокруг оси Маккиндер расположил два пояса. «Внутренний», или «окраинный», полумесяц — прибрежные земли Евразии: Германия, Австрия, Турция, Индия, Китай. Здесь жила большая часть человечества и находились великие цивилизации. «Внешний», или «островной», полумесяц — земли за морями: Британия, Южная Африка, Австралия, Америка, Япония. Это мир морских держав.

Железная дорога меняет всё

Но почему всё это должно было волновать британского слушателя в 1904 году? Кочевники давно ушли с исторической сцены. Монгольская империя распалась шесть столетий назад.[9]

Ответ Маккиндера был в одном слове: железная дорога.

В 1891 году Россия начала строить Транссибирскую магистраль. К моменту доклада путь от Москвы до Тихого океана был уже почти проложен. Маккиндер увидел в этом событие исторического масштаба. Тысячелетиями степь давала мобильность только конному кочевнику. Теперь железная дорога давала ту же мобильность, но в масштабах индустриальной державы. Войска, грузы, зерно, уголь могли перемещаться внутри материка с быстротой, которую раньше обеспечивал только корабль на море.

Если эта логика верна, то преимущество морской державы заканчивается. Сухопутная держава, хозяйничающая во внутренней Евразии, сможет использовать её огромные ресурсы, оставаясь недосягаемой для флота. А если она к тому же выйдет к океану и построит собственный флот, то получит в руки и сушу, и море. Маккиндер называл это возможностью «мировой империи».

Кто мог стать такой державой? В 1904 году Маккиндер прямо называл Россию: она, по его словам, заняла место Монгольской империи. Но гораздо больше его тревожил другой сценарий — союз России и Германии. Германская промышленность и организация, соединённые с российскими пространствами и ресурсами, создали бы силу, перед которой Британия оказалась бы беспомощна. Он упоминал и ещё одну возможность — Китай, организованный Японией. Через сто двадцать лет этот последний сценарий читается особенно любопытно.

1919: рождение Хартленда

Первая мировая война подтвердила часть опасений Маккиндера и опровергла другую. Германия и Россия воевали не вместе, а друг против друга. Российская империя рухнула. В Восточной Европе возникли новые государства. Державы-победительницы собрались в Париже, чтобы перекроить карту.[10]

В 1919 году Маккиндер выпустил книгу «Демократические идеалы и реальность». Она была адресована именно участникам мирной конференции. Её главный упрёк звучал так: идеалисты во главе с американским президентом Вильсоном строят мир на принципах, но забывают о географии. А география, говорил Маккиндер, отомстит.

В этой книге в центр рассуждения встало слово Heartland — «сердцевинная земля». Изобрёл его не Маккиндер: за четыре года до него, в 1915 году, слово употребил другой британский географ, Джеймс Фэргрив, в книге «География и мировая власть». Но понятием, которое пережило обоих, его сделал именно Маккиндер. Её границы Маккиндер расширил по сравнению с 1904 годом. Теперь в неё входила не только внутренняя Азия, но и Восточная Европа до Балтики и Чёрного моря, а также Тибет и Монголия. Евразию вместе с Африкой он назвал «Мировым островом» — World-Island: огромный массив суши, окружённый мировым океаном, на котором живёт большая часть человечества.

И здесь же появилась формула, которую с тех пор цитируют чаще, чем любую другую строку Маккиндера:

Кто правит Восточной Европой, тот командует Хартлендом; кто правит Хартлендом, тот командует Мировым островом; кто правит Мировым островом, тот командует миром.

Формулу часто понимают как предсказание или даже рецепт. На самом деле это было предупреждение, обращённое к конкретным людям в конкретный момент. Маккиндер говорил: Восточная Европа — ворота в Хартленд. Если Германия подчинит себе эти ворота, она получит доступ к сердцу материка. Поэтому между Германией и Россией нужно создать пояс независимых государств, которые не позволят ни одной из двух держав подчинить другую. Это была программа того, что позже назовут «санитарным кордоном».

Отсюда видно, насколько формулу исказило последующее употребление. Её превратили в универсальный закон истории. Сам Маккиндер видел в ней описание опасности, которую можно и нужно предотвратить политическим устройством.

Судьба формулы

В межвоенные годы книга Маккиндера прошла в Британии почти незамеченной. Зато её внимательно прочитали в Германии. Мюнхенский профессор Карл Хаусхофер, основатель журнала Zeitschrift für Geopolitik, называл доклад 1904 года величайшим из географических мировоззрений. Хаусхофер перевернул выводы англичанина: то, что для Маккиндера было угрозой, для него стало программой. Союз Германии с Россией и Японией, «континентальный блок» против морских держав, — вот как читалась идея Хартленда из Мюнхена.[11]

Во время Второй мировой войны американская пропаганда даже представляла формулу Маккиндера как «пошаговый план Гитлера по завоеванию мира». Сам Маккиндер к нацизму отношения не имел и за связи Хаусхофера с нацистской верхушкой не отвечал. Но у идей своя судьба. Звучная формула, оторванная от автора, начала жить самостоятельно.

В 1942 году «Демократические идеалы и реальность» переиздали в США. В 1943 году редакция журнала Foreign Affairs попросила восьмидесятидвухлетнего Маккиндера ещё раз осмыслить свою идею в свете идущей войны. Так появилась его последняя крупная работа — статья «Круглый мир и завоевание мира».

1943: третья версия

Эта статья заслуживает особого внимания, потому что в ней Маккиндер во многом пересмотрел самого себя.[12]

Во-первых, он прямо отождествил Хартленд с территорией Советского Союза. Если СССР выйдет из войны победителем над Германией, писал он, то станет величайшей сухопутной державой на планете, причём в самой сильной оборонительной позиции. Хартленд, по его словам, — крупнейшая природная крепость на Земле.

Во-вторых, он уточнил границы. Восточную Сибирь за Енисеем, которую он назвал «Леналенд» по реке Лене, Маккиндер теперь из Хартленда исключил. Это огромная, но малонаселённая область гор, лесов и мерзлоты, которая, по его оценке, сама по себе не давала силы. Сердцем Хартленда он считал прежде всего равнину от Восточной Европы до Енисея.

В-третьих, и это самое неожиданное, он предложил противовес. Против Хартленда Маккиндер поставил не одну морскую державу, а целый бассейн — то, что он назвал «Срединным океаном»: Северную Атлантику вместе с её берегами, Западной Европой, Британией, Северной Америкой. Союз этих стран, говорил он, должен уравновесить силу Хартленда. Фактически в 1943 году Маккиндер описал контуры будущего Североатлантического союза. НАТО возникло через шесть лет.

И наконец, Маккиндер призывал к сотрудничеству с СССР ради окончательного разгрома Германии. Срединная земля в его последней работе — уже не только угроза, но и необходимый партнёр в устройстве послевоенного мира.

Маккиндер умер в 1947 году, в самом начале холодной войны. Его идея пережила его и, по иронии судьбы, стала одной из интеллектуальных основ политики сдерживания, которую США и их союзники вели против СССР следующие сорок лет.

Что в этой идее верно

Теперь, когда мы знаем, что сказал Маккиндер, можно спросить: что в его мысли выдерживает проверку временем?

Наблюдение о реках. Это факт физической географии. Великие сибирские реки действительно текут в Ледовитый океан, а главные реки Европейской России — во внутренние моря. Из-за этого огромная часть Евразии исторически была отрезана от морской торговли. Это обстоятельство мы ещё не раз встретим в книге: от волоков Гардарики до попыток России «прорубить окно» к незамерзающим морям.

Наблюдение о степном коридоре. Это тоже факт. Евразийский степной пояс от Венгрии до Монголии на протяжении тысячелетий был путём кочевых держав. Их влияние на оседлые цивилизации трудно переоценить, хотя Маккиндер его, конечно, драматизировал.

Наблюдение о железной дороге. Здесь Маккиндер угадал главное: индустриальный транспорт действительно изменил соотношение сухопутной и морской мощи. Транссиб, а позднее и вся советская железнодорожная сеть, позволили освоить внутренние пространства, которые прежде были недоступны.

Наблюдение о закрытой системе. Мир действительно стал единой системой, где каждое крупное событие отзывается повсюду. В XXI веке это кажется очевидным, но в 1904 году это было смелое утверждение.

Что в этой идее спорно

Но у теории Маккиндера есть и слабые места, и о них стоит сказать прямо.[13]

Детерминизм. Главный упрёк Маккиндеру — в том, что география у него слишком часто выглядит судьбой. Положение на карте само по себе ничего не делает. Хартлендом в разные века владели очень разные политические образования: кочевые ханства, Золотая Орда, Московское царство, Российская империя, Советский Союз. Ни одно из них не стало «мировой империей». Американский политолог Абрамо Органски позднее заметил: те, кто правил Восточной Европой, отнюдь не командовали миром.

Недооценка моря и воздуха. Уже в середине XX века стало ясно, что авиация, а потом ракеты и спутники обесценивают «природную крепость». Американский геополитик Николас Спайкмен, о котором речь пойдёт в главе 4, вообще считал, что ключ к мировой власти не в Хартленде, а в прибрежной зоне Евразии — «Римленде». Холодная война во многом подтвердила его правоту: главные конфликты шли не в центре материка, а на его краях — в Корее, во Вьетнаме, на Ближнем Востоке, в Афганистане.

Недооценка экономики. Хартленд богат ресурсами, но беден тем, что в XX веке оказалось важнее ресурсов: удобными связями с мировым рынком, плотностью населения, тёплым климатом, дешёвой морской логистикой. Срединная земля оказалась огромной крепостью, но такую крепость дорого содержать.

Взгляд снаружи. И наконец, самое важное для нашей книги. Маккиндер смотрел на Хартленд как стратег морской империи. Для него эта земля была пространством, ресурсом, позицией на шахматной доске. Люди, которые на ней жили, их города, языки, верования и представления о власти, в его схеме почти не присутствуют. Хартленд Маккиндера пуст. В нём движутся армии и поезда, но нет пахаря, нет общины, нет поэта, нет летописца.

Вопрос для этой книги

Здесь начинается наша работа.[14]

Если Маккиндер прав хотя бы отчасти, то пространство срединной земли должно было оставить след не только в военной стратегии, но и в жизни людей. Как живут там, куда не доходит корабль? Как строится власть там, где нет естественных границ и враг может прийти из степи без предупреждения? Какие слова для себя находит культура, выросшая между лесом и степью?

На эти вопросы Маккиндер не отвечал. Отвечать на них пытались другие: русские историки XIX века, которые объясняли историю России через её природу; эмигранты-евразийцы, которые увидели в срединной земле особый мир; сами жители этой земли, которые веками говорили о ней на языке пословиц, былин и летописей.

В следующей главе мы попробуем взглянуть на Хартленд так, как смотрит на него географ, а не стратег: что представляет собой эта земля физически, почему она «отвернулась от моря» и что из этого следует для тех, кто на ней живёт.

 

 

Глава 2. Рельеф. Земля, отвернувшаяся от моря

У географов есть простое упражнение: положить на карту линейку и найти точку, максимально удалённую от любого океана. Для Евразии такая точка лежит на северо-западе Китая, в Джунгарской пустыне, более чем в двух тысячах километров от ближайшего берега. Ни на одном другом материке человек не может оказаться настолько далеко от моря.

Такова первая, самая простая и самая глубокая черта срединной земли: континентальность. Маккиндер смотрел на неё как стратег. Попробуем посмотреть как житель: что значит жить там, где море далеко?

Равнина без стен

Начнём с рельефа. От Карпат до Урала тянется Восточно-Европейская равнина — одна из крупнейших равнин планеты. За Уралом лежит Западно-Сибирская равнина, ещё более плоская и заболоченная. Сам Урал — старые, сильно разрушенные горы. Они служат условной границей Европы и Азии на карте, но реальным препятствием для движения людей никогда не были. Средняя высота Уральских гор в центральной части — несколько сотен метров, и через них проходили и сибирские казаки, и степные войска.[15]

Равнина не даёт естественной защиты. У Швейцарии есть Альпы, у Британии — Ла-Манш, у Италии — горный полуостров, окружённый морем. У срединной земли таких стен нет. Враг может прийти откуда угодно: с запада — по польским и литовским равнинам, с юга — из степи, с востока — по тому же степному коридору. И именно по этим дорогам враг и приходил: половцы и монголы, крымские ханы, польские и шведские короли, Наполеон, вермахт.

У равнины есть и другая сторона. Она не даёт защиты и тому, кто на ней живёт, но и не даёт её тому, кто хочет отделиться. В горной стране каждая долина может стать отдельным миром со своим диалектом и своим князем. На равнине таких убежищ мало. Равнина толкает к объединению. Она словно спрашивает: кто соберёт её целиком?

Русские историки XIX века обратили на это внимание задолго до Маккиндера. Сергей Соловьёв начинал свою многотомную «Историю России с древнейших времён» с описания природы страны. Он подчёркивал именно однообразие равнины: здесь нет горных цепей, разделяющих народы, и потому страна стремится к единству. Одна равнина, по его мысли, должна была рано или поздно стать одним государством.

Реки, текущие не туда

Но самое своеобразное на этой равнине — реки.

Посмотрим на карту Европы. Рейн течёт в Северное море, Темза — туда же, Рона — в Средиземное, Дунай — в Чёрное. Каждая крупная река Западной Европы выводит к морю, открытому для торговли со всем миром. Река там — дорога наружу.

Теперь посмотрим на срединную землю. Волга, крупнейшая река Европы, впадает в Каспийское море — озеро, не связанное с океаном. Урал туда же. Амударья и Сырдарья — в Арал. Великие сибирские реки Обь, Енисей и Лена несут свои воды на север, в Ледовитый океан. Там их устья скованы льдом большую часть года. Только Днепр и Дон выходят к Чёрному морю, а Западная Двина, Нева и Неман — к Балтийскому. Но и эти моря замкнуты: из Чёрного в океан ведут проливы, которые веками контролировали Византия и Турция, из Балтийского — датские проливы.

Выходит, что реки срединной земли связывают её не с миром, а с самой собой. Их истоки часто лежат рядом. Волга, Днепр и Западная Двина начинаются на одной и той же возвышенности — Валдайской. От верховьев одной реки до верховьев другой можно было перетащить ладью по суше. Так возникли волоки, следы которых до сих пор живут в именах городов: Волоколамск, Вышний Волочёк, а также название старинной области Заволочье — земель «за волоком».

Речная сеть срединной земли стала её первой системой дорог. Летом по рекам ходили ладьи. Зимой замёрзшие реки превращались в санные пути. В эту пору двигаться по стране часто было легче всего: болота замерзали, дороги становились твёрдыми. Самые тяжёлые времена года — весна и осень, распутица, когда жизнь между городами замирала. Это слово, кстати, трудно перевести на другие языки. Оно обозначает не просто плохие дороги, а целый сезон, когда страна распадается на отдельные острова.

Долгий путь к морю

Историю России можно рассказать как историю долгого и трудного пути к морю. Это не единственная линия её истории, но одна из самых устойчивых.[16]

До XVIII века у Московского государства был лишь один постоянный морской порт — Архангельск, основанный в 1584 году на Северной Двине. Белое море замерзает на полгода, и навигация длилась всего несколько месяцев. Тем не менее именно через Архангельск шла торговля с Англией и Голландией. Английские купцы из Московской компании добрались сюда ещё в 1553 году, ища северный путь в Китай.

Пётр I потратил двадцать один год Северной войны, чтобы закрепиться на Балтике. Петербург, основанный в 1703 году, стал тем самым «окном в Европу», о котором писал позже Пушкин. Но и Финский залив замерзает зимой, а выход из Балтики в океан по-прежнему контролировала Дания.

Чёрное море Россия получила ещё позже: Кючук-Кайнарджийский мир 1774 года, присоединение Крыма в 1783 году, основание Севастополя и Одессы. Но и отсюда в океан вели чужие проливы — Босфор и Дарданеллы. Вопрос о проливах стал одним из главных во внешней политике России на весь XIX век. Тихий океан — основание Владивостока в 1860 году. Незамерзающий северный порт, согреваемый отголосками Гольфстрима, — Мурманск, основанный в 1916 году, в разгар Первой мировой войны.

Итак, величайшая по площади страна мира большую часть своей истории не имела надёжного выхода к открытому океану. Это обстоятельство сложно переоценить. Морская торговля дешевле сухопутной в десятки раз. Страна, отрезанная от моря, платит за каждую тонну груза больше соседей и тратит больше сил на то, чтобы связать собственные части.

Холод

Вторая черта срединной земли — холод. И она прямо связана с первой.[17]

Море смягчает климат: летом охлаждает, зимой греет. Чем дальше от моря, тем резче разница температур. Восточная Сибирь — царство самого резко континентального климата на Земле. В Верхоянске и Оймяконе зимние морозы опускались ниже минус шестидесяти семи градусов, а летом температура может подниматься выше тридцати. Размах в сто градусов за один год — такого нет нигде больше на планете.

Холод оставил след и в самой земле. Большая часть территории России лежит в зоне многолетней мерзлоты. По оценкам Минприроды, речь идёт примерно о 65 % территории страны. При этом в этих районах живёт лишь небольшая доля населения — по оценке специалистов Арктического и антарктического института, около 4 %. Страна фактически состоит из двух очень разных пространств: относительно небольшого обжитого треугольника на западе и юге и огромной, почти пустой северо-восточной части.

Холод не просто неудобство. Это экономический фактор. Каждый дом надо топить семь-девять месяцев в году. Каждая дорога требует защиты от мороза и таяния. Каждое здание на мерзлоте стоит на сваях. Всё, что в тёплом климате обходится дёшево, здесь обходится дорого.

Короткое лето пахаря

Самое глубокое следствие холода касается земледелия. И здесь нужно сказать о работе, которая изменила представление историков о русском прошлом.[18]

В 1998 году историк Леонид Милов выпустил книгу «Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса». Он собрал огромный материал о крестьянском хозяйстве центра России XVIII века и пришёл к выводу, который нужно знать каждому, кто рассуждает о своеобразии срединной земли.

В Западной Европе полевые работы можно вести большую часть года. В нечернозёмном центре России, по расчётам Милова, на все работы от пахоты до уборки оставалось примерно четыре-пять месяцев, порядка ста двадцати-ста тридцати рабочих дней, из которых ещё надо вычесть праздники и непогоду. За этот короткий срок крестьянская семья должна была вырастить всё необходимое на год. Работать приходилось на пределе сил, пахать как можно быстрее, а не как можно лучше. Урожайность на подзолистых почвах при такой обработке оставалась низкой: сам-третий, сам-четвёртый, то есть на каждое посеянное зерно собирали три-четыре.

Из этого Милов выводил далеко идущее заключение. Общество с таким скромным прибавочным продуктом с трудом может прокормить города, армию, церковь и аппарат управления. Чтобы собрать этот продукт и направить его на общие нужды, государству нужна необычайно сильная принудительная власть. С этим Милов связывал и долговечность крепостного права, и устойчивость общины, и особую роль государства в экономике.

Выводы Милова не все историки принимают целиком. Его упрекали в том же, в чём и Маккиндера: в слишком прямой связи между природой и политикой. Ведь те же почвы и тот же климат были и у Новгородской республики с её вечем, а Скандинавия и Финляндия, живущие в схожих условиях, стали образцами совсем иного общественного устройства. Но сам факт трудно оспорить: крестьянское хозяйство срединной земли веками жило на грани выживания, и это обстоятельство не могло не отразиться на отношениях людей друг с другом и с властью.

Здесь стоит вспомнить пословицу, которая станет одним из лейтмотивов этой книги: «Один в поле не ратай». Ратай — пахарь. Одна семья не успевает за короткое лето вспахать, засеять и собрать. В таком мире взаимопомощь — не добродетель, а условие выживания. К этой мысли мы вернёмся в девятом уроке книги, когда будем говорить о мире-общине.

Простор и редкость

Третья черта срединной земли вытекает из двух первых. Это редкость населения.

На протяжении всей истории срединная земля была заселена гораздо реже, чем Западная Европа, Индия или Китай. Земли было много, людей мало. В Западной Европе ценней всего была земля, и феодальная система строилась вокруг владения землёй. В срединной земле ценней всего были люди: не земля сама по себе, а руки, которые могли её обработать.

Это простое наблюдение объясняет многое. Объясняет, почему крестьян в XVI–XVII веках постепенно прикрепили к земле: в стране, где можно было уйти на новые земли, свободный крестьянин мог просто исчезнуть. Объясняет и обратную сторону: казачество, беглых, старообрядческие скиты, переселенцев. Пространство давало человеку возможность уйти. И власть постоянно боролась с этой возможностью.

Здесь рождается слово, которое плохо переводится на другие языки: воля. Не свобода в западном смысле, то есть не право, закреплённое законом внутри общества, а именно возможность уйти за пределы общества, в степь, в лес, на Дон, за Урал. Свобода живёт в городе. Воля живёт в поле.

Что из этого следует и что не следует

Теперь можно свести вместе главное. Срединная земля — это равнина без естественных стен, с реками, связывающими её изнутри, но не выводящими к открытому океану. Земля с резким климатом, коротким летом и низкими урожаями. Земля, где пространства всегда было больше, чем людей.

Из этих условий не следует ни самодержавие, ни крепостное право, ни особая душа народа. Но из них следует набор задач, которые любое общество на этой земле вынуждено решать. Как связать огромное пространство? Как защитить его без естественных границ? Как прокормиться на скудной земле за короткое лето? Как удержать людей, когда им есть куда уйти? И как сделать так, чтобы люди, разбросанные на тысячи вёрст, чувствовали себя одним целым?

Разные эпохи отвечали на эти вопросы по-разному. Но сами вопросы оставались прежними. И один из самых старых ответов связан с тем, что срединная земля не однородна. Она состоит из двух больших миров — леса и степи. Их вековому спору посвящена следующая глава.

 

 

Глава 3. Природные зоны. Лес и степь

В древнерусских летописях есть слово, которое современный читатель легко пропускает, не заметив его особого смысла. Это слово «поле». Когда летописец пишет, что половцы «в поле», или что князь «иде в поле», он имеет в виду не пашню и не луг. Он имеет в виду степь. Поле — это открытое пространство южнее леса, где живут кочевники, откуда приходят набеги и куда уходят походом. Позже его будут называть Диким полем.

А рядом с полем всегда стоит лес. В лесу живут оседлые люди, в лес уходят от опасности, в лесу строят города и монастыри. Историю срединной земли невозможно понять без этих двух миров и без их векового противостояния, соседства и взаимного проникновения.

Два пояса

Если двигаться по срединной земле с севера на юг, можно пересечь несколько природных поясов. У Ледовитого океана — тундра. Южнее — тайга, самый большой лес на планете. Ещё южнее тайга сменяется смешанными и широколиственными лесами. Затем начинается лесостепь, где рощи чередуются с открытыми пространствами. Наконец, степь — бесконечная равнина, покрытая травой, с самыми плодородными в Европе чернозёмами. За степью лежат полупустыни и пустыни Средней Азии.

Эти пояса тянутся с запада на восток на тысячи километров. Лесная зона — от Прибалтики до Охотского моря. Степная — от венгерской пусты до Маньчжурии. Двигаясь внутри одного пояса, человек преодолевает огромные расстояния, но остаётся в знакомой среде. Переход из пояса в пояс меняет всё: пищу, жилище, тип хозяйства, способ вести войну.

Здесь лежит одна из главных тайн срединной земли. Кочевники могли пройти от Монголии до Венгрии, не покидая степи. Их кони везде находили траву, их способ жизни везде работал. Поэтому степные империи могли возникать поразительно быстро и на огромных пространствах. А лесные народы были привязаны к своим рекам и расчисткам. Они двигались медленно, шаг за шагом, вырубая лес под пашню.

Лес как убежище

Для восточных славян и их финно-угорских соседей лес был домом. Лес кормил: дичь, рыба, мёд, грибы, ягоды. Лес давал древесину для изб и топливо для долгих зим. Лес давал меха — главный товар средневековой Руси на международном рынке. И самое главное: лес защищал.

Степная конница всесильна на открытом пространстве. В лесу она теряет своё преимущество. Там нет простора для манёвра, стрелы вязнут в ветвях, дороги узки, болота непроходимы. Поэтому на протяжении веков население отступало от степи в лес. В XII–XIII веках, когда половецкие набеги сделали жизнь в среднем Поднепровье опасной, люди двинулись на северо-восток, в лесное Волго-Окское междуречье. Там выросли Ростов, Суздаль, Владимир, а потом и Москва.

Ключевский, описывая это движение, сделал из него стержень всей русской истории. Его знаменитая формула звучит так: «История России есть история страны, которая колонизуется». Колонизация здесь означает не заморские завоевания, как у европейских держав, а медленное расселение народа по огромной равнине. Периоды русской истории Ключевский предлагал видеть как этапы этого движения: Днепровская Русь, Верхневолжская Русь, Великоруссия, Всероссийская империя.

У формулы Ключевского есть свои критики. Современные исследователи напоминают, что земли, куда приходили русские переселенцы, не были пустыми. Там жили меря, весь, мурома, позже — татары, башкиры, народы Сибири. «Колонизация» для них была не всегда мирным соседством. Процесс включал и смешение, и ассимиляцию, и военное подчинение. Дискуссия о том, как правильно называть этот процесс — колонизацией, освоением или имперской экспансией, — продолжается до сих пор. Но сам факт долгого движения по равнине сомнения не вызывает.

Лес как дело

Лес не только защищал. Он требовал труда.

Пашню в лесной зоне приходилось отвоёвывать у леса. Деревья вырубали или подсекали, давали им высохнуть, затем сжигали. Зола удобряла почву, и несколько лет на таком месте можно было сеять зерно. Потом земля истощалась, и нужно было идти дальше. Так работало подсечное земледелие, и оно толкало людей к постоянному движению.

Подсечное земледелие требовало коллективного усилия. Одна семья не всегда могла расчистить лес под пашню. Для этого собирались всей деревней. Так же строили дома, так же прокладывали дороги. В старой деревне для этого было слово «помочь» — совместная работа всей общины в пользу одного двора, с угощением в конце дня вместо платы. Сегодня этот обычай почти забыт, но его следы видны во многих русских привычках: в субботниках, в неписаной обязанности помочь соседу с переездом или стройкой дачи.

Лес воспитывал терпение, выносливость, умение довольствоваться малым. Он же воспитывал и осторожность. В лесу не видно далеко, опасность появляется внезапно, и человек должен быть настороже. «Волков бояться — в лес не ходить» — эта пословица могла родиться только там, где лес был частью повседневной жизни и повседневного страха.

Степь как сосед

А теперь сменим точку зрения. Для лесного жителя степь была источником опасности. Но для самих степняков она была родиной, и родиной строгой.[19]

Кочевое хозяйство — не примитивная, а высокоспециализированная форма жизни. Оно позволяет жить там, где земледелие невозможно или слишком рискованно. Стада перегоняют с пастбища на пастбище, летом на север, зимой на юг. Каждый мужчина — всадник, каждый всадник — воин. Поэтому кочевое общество может быстро превратиться в армию, а армия — в империю.

Но у кочевого хозяйства есть слабое место: оно не самодостаточно. Кочевникам нужны зерно, ткани, металл, ремесленные изделия. Их нужно либо покупать, либо брать силой. Поэтому степь и оседлый мир всегда жили в постоянном обмене — то торговом, то военном, то данническом. Набег и ярмарка были двумя сторонами одной монеты.

Отношения Руси со степью не сводились к войне. Русские князья женились на половецких княжнах. Андрей Боголюбский, основатель владимирского величия, был сыном половчанки. Половцы участвовали в русских междоусобиях на разных сторонах. В 1223 году половецкий хан Котян призвал русских князей на помощь против нового, неведомого врага — монголов. И русские, и половцы вместе проиграли битву на Калке.

Поле в культуре

Здесь стоит вернуться к слову «поле». В русской культуре оно несёт сразу несколько значений, и все они выросли из соседства леса и степи.

Поле — это пашня, отвоёванная у леса. Поле — это степь, откуда приходит враг. Поле — это место битвы: Куликово поле, Бородинское поле, Прохоровское поле. В древнерусском праве «полем» назывался судебный поединок. Наконец, поле — это открытое пространство, где человеку некуда спрятаться.

Поле в одном слове соединяет труд, войну, суд и выбор. И все четыре значения сходятся в одном: на поле человек проверяется. В лесу можно укрыться, в городе можно затеряться среди людей, в доме можно опереться на стены. Поле оставляет человека наедине с тем, что он собой представляет.

Из этого мира выросла пословица «Один в поле не воин». Культура не смирилась с ней и ответила ей второй формулой: «И один в поле воин». К этому спору мы вернёмся в девятом уроке. Пока же достаточно заметить: культурный код срединной земли сложился на границе леса и степи.

Засечная черта

На протяжении нескольких столетий Московское государство решало практическую задачу: как защитить лесные земли от степных набегов.[20]

После распада Золотой Орды главной угрозой стало Крымское ханство. Его набеги достигали Москвы. В 1571 году хан Девлет-Гирей сжёг город. Ответом стала грандиозная система укреплений — Большая засечная черта. Она тянулась на сотни километров по границе леса и лесостепи. Засека — это вал из поваленных деревьев, сложенных вершинами к степи. В таком валу конница не могла пройти. Там, где леса не было, строили земляные валы, рвы, остроги и крепости. Вдоль черты стояли сторожевые посты. Станичники выезжали далеко в степь, чтобы заранее заметить движение врага и предупредить воевод.

В 1630–1650-х годах граница сдвинулась южнее. Белгородская черта прошла уже по лесостепи. За ней последовали другие линии. Шаг за шагом лесная держава отвоёвывала у степи чернозёмные земли. На них селились служилые люди, однодворцы, казаки. К концу XVIII века, после присоединения Крыма, степь перестала быть границей. Она стала житницей империи. После почти тысячи лет противостояния лес окончательно пришёл в поле.

Казак: человек пограничья

На границе леса и степи родился особый человеческий тип — казак. Само слово тюркского происхождения и изначально означало вольного человека, не связанного с общиной или родом. Казаки были беглецами из лесного мира, которые ушли в степь и переняли многие черты степной жизни: конницу, воинскую демократию, обычай выбирать атамана на кругу.[21]

Казак — живое воплощение воли в том смысле, о котором шла речь в прошлой главе. Он ушёл из общества, чтобы жить по своим правилам. И в то же время казачество стало инструментом того самого государства, от которого бежало. Казаки охраняли границы, завоёвывали Сибирь, шли в походы. Они же поднимали величайшие восстания в истории страны — Разина, Булавина, Пугачёва.

В фигуре казака лес и степь встретились. Он пришёл из леса, но жил в поле. Он был православным, но степняком по образу жизни. Он служил царю, но не считал себя его холопом. В таких фигурах видно, насколько условна граница между «лесным» и «степным» началом в русской истории.

Симбиоз или противостояние?

Как оценить отношения леса и степи в целом? Здесь мнения историков расходятся очень сильно.[22]

Старая русская историография, от Карамзина до Соловьёва, видела в степи прежде всего врага. История Руси в этой версии — история долгой обороны европейской цивилизации от азиатских кочевников. Пушкин выразил эту мысль в известном письме Чаадаеву: Россия поглотила монгольское нашествие и тем спасла Европу.

В XX веке появилась противоположная точка зрения. Евразийцы, а затем Лев Гумилёв утверждали, что лес и степь были не врагами, а частями одного целого. Гумилёв говорил о «симбиозе» Руси и Орды и отрицал само понятие «ига». Русская государственность в этой версии — наследница не только Киева и Византии, но и империи Чингисхана.

Обе крайние точки зрения встречают обоснованные возражения. Идея «вечной вражды» не объясняет династических браков, торговли, военных союзов и массового перехода татарской знати на московскую службу. В русском дворянстве немало фамилий тюркского происхождения, и некоторые из них известны каждому школьнику. Идея «симбиоза», в свою очередь, плохо объясняет сожжённые города, сотни тысяч угнанных в рабство людей и то, что сами современники ощущали ордынскую власть как тяжёлую зависимость. Большинство современных историков занимает промежуточную позицию: отношения леса и степи были и войной, и соседством, и обменом, и слиянием, в разные эпохи в разных пропорциях.

Для нашей темы важнее другое. Два мира срединной земли дали два разных ответа на вопрос о власти над пространством. Лес дал ответ медленный: город на реке, община, княжество, собирание земель вокруг одного центра. Степь дала ответ быстрый: конная армия, дань, ярлык, почтовая служба от океана до океана. История срединной земли — во многом история того, как лесная держава переняла степные инструменты и стала наследницей своего соперника.

Как именно это произошло, мы увидим в третьем и четвёртом уроках книги. А пока посмотрим, как сама идея «срединной земли» читалась в разных столицах мира — и как русские мыслители в эмиграции превратили её в целую философию.

 

 

Глава 4. Легенда карты. Как читали Хартленд: от Хаусхофера до евразийцев

У идеи Хартленда есть странное свойство: каждый читатель находит в ней то, что ищет. Британец видел угрозу морской империи. Немец видел союзника против морских держав. Американец видел противника, которого нужно сдерживать. А русский эмигрант видел свою родину — особый мир, у которого есть своя судьба и своё призвание.

В этой главе мы пройдём по этим чтениям. Не для того, чтобы выбрать правильное, а для того, чтобы увидеть, как одно и то же пространство становится зеркалом для разных надежд и страхов.

Мюнхен: континентальный блок

Карл Хаусхофер был баварским генералом, побывавшим военным наблюдателем в Японии, а после Первой мировой войны стал профессором географии в Мюнхене. Он основал журнал Zeitschrift für Geopolitik и превратил геополитику из академической дисциплины в политическую программу.[23]

Хаусхофер соглашался с Маккиндером в главном: мир делится на морские и сухопутные державы, и внутренняя Евразия — ключ к сухопутной мощи. Но вывод он делал противоположный. Если морские державы боятся союза Германии и России, то именно такой союз и нужен Германии. В его схеме континентальный блок из Германии, России и Японии мог бы противостоять англосаксонским державам и разделить мир на несколько крупных зон влияния.

История жестоко посмеялась над этой схемой. Пакт 1939 года на короткое время создал иллюзию её осуществления. Но в 1941 году Германия напала на СССР, и континентальный блок превратился в кровавую войну внутри того самого пространства, которое Хаусхофер мечтал объединить. Нацистская идея «жизненного пространства» на востоке обернулась геноцидом и катастрофой. После войны Хаусхофера допрашивали американские следователи, и в 1946 году он покончил с собой. Геополитика на десятилетия стала в Европе почти неприличным словом.

Урок мюнхенского чтения важен и для нашей темы. Когда пространство воспринимается как пустое, как ресурс для чужого проекта, люди на нём становятся помехой. Геополитика, забывшая о человеке, легко превращается в оправдание насилия.

Вашингтон: сдерживание и Римленд

Американское чтение Хартленда связано прежде всего с именем Николаса Спайкмена, профессора Йельского университета. В книгах «Стратегия Америки в мировой политике» (1942) и «География мира» (The Geography of the Peace, 1944, уже после смерти автора; «мир» здесь — мирное устройство после войны) он спорил с Маккиндером. Сам Хартленд, по его мнению, слишком холоден, слишком пуст и слишком отрезан от мира, чтобы стать основой мирового господства. Настоящая сила — в прибрежном поясе Евразии, который Маккиндер называл внутренним полумесяцем. Спайкмен дал ему своё имя — Римленд, «окраинная земля». Здесь живёт большинство населения, здесь промышленность, здесь сходятся морские и сухопутные пути.[24]

Формулу Маккиндера Спайкмен переделал своим образом: кто контролирует Римленд, тот правит Евразией, а кто правит Евразией, тот решает судьбы мира. Из этого следовал практический вывод. США не должны позволить ни одной державе объединить прибрежный пояс Евразии под своим контролем.

Идеи Спайкмена легли в основу того, что дипломат Джордж Кеннан в 1946–1947 годах назвал «сдерживанием». НАТО на западе, союзы на Ближнем Востоке, военные базы в Японии и Корее образовали кольцо вокруг Хартленда. Холодная война, если смотреть на карту, была сорокалетним спором о Римленде. СССР пытался прорваться к незамерзающим морям и союзникам на краях материка, США старались ему этого не позволить.

После распада СССР эта логика не исчезла. В 1997 году бывший советник президента США по национальной безопасности Збигнев Бжезинский выпустил книгу «Великая шахматная доска». Евразия в ней — главная арена мировой политики, а задача Америки — не допустить появления на ней державы, способной бросить вызов США. В России эту книгу часто читают как доказательство враждебных намерений США. В самих США она была лишь одной из многих стратегических работ и не стала официальной доктриной. Но сама популярность книги показывает, как долго живут карты, начерченные в 1904 году.

София, 1921: исход к Востоку

А теперь перенесёмся в другой мир — мир русской эмиграции после Гражданской войны.[25]

В 1921 году в Софии вышел небольшой сборник с необычным названием: «Исход к Востоку. Предчувствия и свершения. Утверждение евразийцев». Его авторами были четверо молодых интеллектуалов: лингвист князь Николай Трубецкой, географ и экономист Пётр Савицкий, музыковед Пётр Сувчинский и богослов Георгий Флоровский. За год до этого Трубецкой опубликовал книгу «Европа и человечество», где доказывал, что европейская цивилизация не есть общечеловеческая норма, а лишь одна из многих культур.

Создатели евразийства были людьми, которые только что потеряли родину. Их идеи выросли из того же вопроса, который задавали себе все эмигранты: почему рухнула империя и почему она как будто воскресает в новом, большевистском обличье? Ответ евразийцев был смелым. Россия, говорили они, не Европа и не Азия. Она — особый мир, Евразия. И этот мир определяется прежде всего географией.

Месторазвитие

Главным географом движения был Савицкий. Он предложил понятие, на котором держится всё евразийство: месторазвитие. Так он называл единство народа и пространства, в котором этот народ сложился. Ландшафт в таком понимании — не просто фон истории, а её соавтор. Люди приспосабливаются к своему месту, а место несёт на себе следы их жизни.[26]

Евразию Савицкий описывал почти теми же словами, что и Маккиндер, — хотя, скорее всего, пришёл к этому взгляду самостоятельно. Это великая равнина между горами на юге и океаном на севере, с полосами тундры, леса, степи и пустыни, вытянутыми с запада на восток. Эти полосы, по Савицкому, связаны между собой и зависят друг от друга. Лесу нужна степь, степи нужен лес. Поэтому всё это пространство рано или поздно объединяется одной властью: скифской, гуннской, монгольской, русской.

И здесь евразийцы сделали самый спорный из своих шагов. В 1925 году Трубецкой опубликовал работу «Наследие Чингисхана». Он утверждал, что Московское государство выросло не столько из Киевской Руси, сколько из монгольской империи. Русские цари, в его прочтении, унаследовали у ордынских ханов не только территорию, но и саму идею единой власти над всей срединной землёй. Монгольское нашествие из катастрофы превращалось в источник государственности.

Третий континент

У евразийцев есть мысль, которая прямо перекликается с названием этой книги. Савицкий писал, что Россия-Евразия — это не часть Европы и не часть Азии, а самостоятельный географический мир, особый материк. Граница по Уралу, придуманная географами XVIII века, по его мнению, искусственна: она режет единое пространство поперёк его естественных полос.

Эта мысль дерзкая, но в ней есть зерно истины. Природные зоны действительно не замечают Урала. Тайга по обе стороны Уральских гор одна и та же. Степь тоже. Для земледельца, кочевника или охотника переход из «Европы» в «Азию» ничего не менял.

Наша книга смотрит на это иначе. Евразийцы объявили срединную землю «третьим континентом», отдельным от Европы и Азии. Мы же говорим о земле трёх континентов, которая соединила Европу, Азию и, на столетие с лишним, Америку. Разница принципиальная. Евразийцы подчёркивали отдельность. Мы подчёркиваем связь. Срединная земля интересна не тем, что отгорожена от мира, а тем, что стала мостом между его частями.

Спор об евразийстве

Евразийство вызвало острые споры сразу после появления. И они продолжаются до сих пор.[27]

Первым из движения ушёл один из его основателей — Флоровский. В 1928 году он опубликовал статью «Евразийский соблазн». Евразийцы, писал он, вопросы духа подменили вопросами географии и политики. Православие оказалось у них частью евразийской «культурной системы», а не вселенской истиной. Николай Бердяев упрекал евразийцев в том, что их учение склоняется к оправданию любой сильной власти на евразийском пространстве, включая большевистскую. В конце 1920-х движение раскололось: часть его участников перешла на просоветские позиции, а в середине 1930-х классическое евразийство фактически перестало существовать.

У самих евразийцев судьбы сложились по-разному. Трубецкой стал одним из величайших лингвистов XX века, основателем фонологии, и умер в Вене в 1938 году после допросов в гестапо. Савицкого в 1945 году арестовали в Праге советские органы, и десять лет он провёл в лагерях. Ирония истории: человек, который воспел единство евразийского пространства, познал его изнутри — в Мордовии и под Тайшетом. Георгий Вернадский, историк, близкий к движению, уехал в США и написал там фундаментальную историю России в нескольких томах, включая том «Монголы и Русь».

Вторая жизнь евразийства

Во второй половине XX века евразийские идеи получили новую жизнь в работах Льва Гумилёва. Сын Анны Ахматовой и Николая Гумилёва, сам прошедший лагеря, он создал собственную теорию этногенеза и писал о степных народах с необычной для советской науки симпатией. Его книги были чрезвычайно популярны. Профессиональные историки при этом постоянно указывали на вольное обращение Гумилёва с источниками и на непроверяемость его теории пассионарности.[28]

После 1991 года евразийство стало частью политического языка. Один из его современных вариантов — «неоевразийство» Александра Дугина, изложенное в книге «Основы геополитики» (1997). Оно объединяет схему Маккиндера о борьбе суши и моря, идеи классических евразийцев и традиционализм Генона и Эволы, о которых пойдёт речь в восьмом уроке. Сторонники видят в нём цельную альтернативу западному либерализму и обоснование особого пути России. Критики, в том числе исследователи классического евразийства, считают его идеологической конструкцией, далеко ушедшей от идей Трубецкого и Савицкого, и указывают на его прямую связь с европейскими радикальными течениями.

Четыре зеркала

Подведём итог. Одна и та же земля в разных чтениях выглядит очень по-разному.[29]

Чтение

Где и когда

Чем является Хартленд

Чего в нём не видно

Маккиндер

Лондон, 1904–1943

Крепость, недосягаемая для флота; угроза морской империи

Людей, культуры, внутренней истории

Хаусхофер

Мюнхен, 1920–1940-е

Ресурс для континентального блока против морских держав

Воли самих народов Хартленда

Спайкмен и сдерживание

США, 1942–1990-е

Запертая сухопутная держава, которую нужно удержать от Римленда

Возможности сотрудничества

Евразийцы

София, Прага, Париж, 1921–1930-е

Особый мир, «третий континент», месторазвитие

Внутреннего разнообразия и свободы личности

У всех четырёх чтений есть общая черта: срединная земля в них выглядит цельным, почти монолитным пространством с одной судьбой. Но внутри этого пространства всегда было множество голосов — городов, народов, вер, языков, споров. Чтобы услышать их, нужно спуститься с высоты геополитической карты на землю: к рекам, волокам и городищам, где срединная земля впервые заговорила на языке истории.

Критики и наследники: где теория работает, а где нет

Теория Маккиндера пережила своего автора, но не как догма. Её проверяли и поправляли, и без этой истории разговор о Хартленде неполон.

Самую влиятельную поправку, как сказано выше, внёс Н. Спайкмен: решающим, по его расчёту, было не господство над сердцевиной, а контроль над прибрежным поясом Евразии, где живёт большая часть населения и сосредоточена промышленность. Американская политика XX века строилась на этом аргументе, и эта же логика объясняет, почему сдерживание шло по периметру, а не по центру. Вторая поправка пришла вместе с авиацией: уже в 1942 году А. П. де Северский доказывал в книге «Победа через воздушную мощь», что самолёт обесценивает преимущество «внутренних линий». Ракеты и ядерное оружие добавили третью.

Критики географического детерминизма — Л. Февр, П. Видаль де ла Блаш, позднее И. Лакост — указывали, что карта сама никому ничего не диктует: её читает человек, и читает исходя из интересов. Это верно лишь наполовину. Карта не принимает решений, но назначает им цену, и платит её каждый, кто пытается этого не заметить.

Об отечественной критике. Евразийство критиковали ещё при жизни его создателей: Н. А. Бердяев, Г. П. Федотов и П. Н. Милюков в 1920-х годах упрекали его в мистификации истории и в оправдании силы. Современные исследования — М. Ларюэль «Русское евразийство: идеология империи» (2008) и М. Бассин «Мистика Гумилёва» (2016) — показывают, как идея «особого континента» превращалась из научной гипотезы в идеологию, не теряя при этом привлекательности.

Об историографии самой теории. Сегодня о Маккиндере пишут не только стратеги, но и историки идей. Его биограф Б. Блуэ показал, насколько концепция была связана с имперской политикой Британии; Дж. Кернс в книге «Геополитика и империя» (2009) прочитал её как часть британского имперского мышления и спора о расе и нации; Г. Слоун проследил, как Хартленд превратился в аргумент американской стратегии; К. Грей, напротив, защищал его как полезную рамку стратегического мышления. Школа «критической геополитики» Дж. Ó Туатала (1996) предложила видеть в любой подобной схеме не открытие, а способ власти описывать мир. Отдельная линия исследований, представленная сборником под редакцией Н. Мегорана и С. Шараповой (2013), проверяет схему Маккиндера на материале Центральной Азии. В России, кроме В. Л. Цымбурского, о Хартленде писали политические географы В. А. Колосов и Н. С. Мироненко. Этот спор полезно знать: книга, которая смотрит на срединную землю изнутри, выигрывает, когда читатель видит, сколько разных глаз смотрело на неё снаружи.[30]

Мой вывод таков: теорию Маккиндера нужно использовать там, где она сильна, и честно ограничивать там, где она слаба. Она сильна в вопросах логистики и в рассуждениях о больших континентальных связях: дорога, река, порт, зерно, уголь. Она слаба в вопросах воздушной мощи, цифровых сетей, климата и экономической взаимозависимости. Книга, которую вы читаете, использует Хартленд как инструмент, а не как приговор, и дальше всякий раз, когда она нужна, я буду говорить, где именно она не работает.

Туда мы и отправимся во втором уроке — в Гардарику, страну городов.

 

 

Урок II. Сложение. Страна городов

Предмет: арифметика

Глава 5. Знак плюс. Реки вместо дорог

В «Повести временных лет» есть место, которое читается как маршрутная карта. Летописец описывает путь от Византии на север: «и верх Днепра волок до Ловоти, и по Ловоти внити в Ильмерь озеро великое, из него же озера потечеть Волхов и втечеть в озеро великое Нево, и того озера внидет устье в море Варяжьское».

В этой фразе нет ни одного имени человека. Только реки, озёра, волок и море. Но именно в ней заключена тайна рождения первого государства на срединной земле. До того как здесь появились князья, летописи и столицы, здесь появилась дорога. И дорога эта была речной.

Два моря и одна равнина

Вспомним то, что говорилось в главе 2. Реки срединной земли не выводят в открытый океан, но их истоки лежат рядом. С Валдайской возвышенности вода стекает в три стороны: по Западной Двине и Волхову — к Балтике, по Днепру — к Чёрному морю, по Волге — к Каспию.[31]

Для человека с лодкой это означало невероятную возможность. Поднявшись с Балтики по одной реке, можно было перетащить ладью по суше на несколько вёрст и спуститься по другой — к Чёрному морю и дальше в Константинополь, или к Каспию и дальше в Багдад. Срединная земля, отрезанная от океана, оказалась мостом между морями. Северная Европа и Восток соединились через неё.

Историки выделяют два главных маршрута. Первый — Волжский путь, самый ранний: с Балтики через Ладогу и верхнюю Волгу к Волжской Булгарии, Хазарскому каганату и на Каспий. По нему в VIII–X веках шло арабское серебро. Второй — путь «из варяг в греки», по Волхову, Ловати и Днепру к Чёрному морю и Византии. Он стал главным позже, в X–XI веках, и именно вокруг него сложилась Киевская Русь.

Товары севера и юга

Что везли по этим путям? С севера на юг — то, чем был богат лес: меха, воск, мёд. И ещё один товар, о котором нельзя молчать: людей. Работорговля была одной из главных статей дохода раннесредневековой Северной Европы. Пленников, захваченных в набегах, продавали на рынках Волжской Булгарии, Хазарии и Византии.

С юга на север шло серебро. Арабский дирхем — серебряная монета Аббасидского халифата и Саманидов Средней Азии — стал настоящей валютой Восточной и Северной Европы. Клады дирхемов находят по всему пути: на Волге, на Волхове, в Прибалтике, на острове Готланд в Швеции. Клады — это точки на карте, которые оставили после себя купцы. Кто-то зарыл своё серебро, чтобы вернуться за ним, и не вернулся.

Из Византии везли шёлк, вино, стекло, украшения, предметы церковного обихода. Из Средней Азии и Ирана — пряности и серебро. Из Западной Европы встречным потоком шли мечи каролингского типа — лучшее оружие своего времени. Все эти вещи обнаруживаются в курганах и культурных слоях русских городищ.

Волок

Самое своеобразное место на этих путях — волок. Так назывался участок суши между двумя речными системами, через который ладьи тащили волоком — по земле, на катках или на плечах.[32]

Работа на волоке была тяжёлой. Нужно было разгрузить суда, перетащить их вместе с грузом, снова спустить на воду. Для этого нужны были люди, катки, тягловые животные, а главное — защита. На волоке купец был уязвим как нигде: суда на суше, товар разгружен, уйти некуда.

Поэтому именно у волоков возникали поселения. Здесь жили люди, которые за плату помогали перетаскивать суда. Здесь стояли дружины, которые охраняли путь и брали пошлину. Здесь же зимовали купцы, не успевшие добраться до цели до ледостава. Волок превращал дорогу в поселение, а поселение — в центр власти. Самый известный пример — Гнёздово под Смоленском, стоявшее именно на таком участке. О нём мы поговорим в следующей главе.

Здесь стоит остановиться и оценить масштаб явления. Волок — это миниатюрная модель всей истории срединной земли. Природа поставила препятствие, люди преодолели его совместным трудом, а вокруг точки преодоления выросла власть. Пословица «Один в поле не воин» имеет свою речную вариацию: один волоком ладью не перетащит.

Врезка: сволочи и негодяи

Два слова прочно вошли в русский язык как самые хлёсткие ругательства — «сволочь» и «негодяй». Сегодня мы произносим их, не задумываясь, откуда они взялись. А между тем оба можно прочитать как след той самой жизни на реках и волоках, о которой идёт речь в этой главе.

Сволочи. Волок был не только дорогой, но и местом жительства. У волоков селились люди, которые перетаскивали суда и грузы из одной реки в другую. Иногда вокруг волока вырастал целый город: Волок Ламский, один из важнейших волоков северо-востока Руси, превратился в Волоколамск. Люди волока держали в руках узкое место пути, которое нельзя было обойти, и нередко пользовались этим: задирали цену за переволоку, а для проезжих порой становились почти грабителями. В народной памяти таких людей связали со словом «сволочь» — те, кто «сволакивает», тащит с волока.

Негодяи. Второе слово ведёт к другой основе жизни срединной земли — к ратной службе. Негодяем, по народному преданию, называли человека, негодного к военной службе: негодный — негодник — негодяй. А раз негоден для защиты отечества, значит ущербен, значит — негодяй в полном, уже нравственном смысле слова.

В этих двух словах запечатлена шкала ценностей Хартленда. Река и волок — жизненные артерии срединной земли, её главная логистика. Защита родной земли — её главная общая обязанность. И самыми порицаемыми оказались два типа людей: тот, кто наживается на общем пути, и тот, кто не стоит на защите Отечества. Язык сохранил осуждение дольше, чем память о его причинах.

Заметка на полях: что говорят словари. Этимологи более осторожны. Слово «сволочь» действительно образовано от корня «волок-/волоч-», но первоначально означало «сволоченное, стащенное в кучу» — сброд. В XVIII–XIX веках так говорили о вольнице, военном сброде, черни, и лишь потом слово стало личным оскорблением. «Негодяй» надёжно восходит к «негодный», а связь именно с рекрутской повинностью — правдоподобная, но не доказанная догадка. Но даже если лингвистика судит строже, народные объяснения ценны сами по себе: они показывают, как сам язык срединной земли осмысливает своё прошлое через реку, волок и службу.

Пороги Днепра

Если волок был самым тяжёлым местом пути, то днепровские пороги были самым опасным. Между нынешними городами Днепром и Запорожьем река прорывалась через гранитные гряды. Пороги тянулись на десятки километров и были затоплены только в XX веке, при строительстве ДнепроГЭС.[33]

Об этих порогах оставил одно из самых ценных свидетельств византийский император Константин VII Багрянородный. Около 950 года он составил для своего сына практическое руководство «Об управлении империей». Это служебный текст, и потому он необычайно конкретен.

Константин описывает целый годовой цикл. Зимой киевские князья с дружинами уходят в «полюдье» — объезд подвластных племён для сбора дани. Весной собранное — меха, воск, рабов — свозят в Киев. В июне флотилия ладей-однодеревок спускается по Днепру. У порогов людей и грузы высаживают на берег. Ладьи проводят вдоль берега, осторожно, пешком по мелководью, а там, где пройти невозможно, переносят на плечах. Всё это время над людьми висит угроза: печенеги, кочевники причерноморских степей, знают о рейсе и подстерегают караван на переправах.

На одном из таких порогов в 972 году погиб князь Святослав, возвращавшийся из болгарского похода. Печенежский хан Куря, по летописи, сделал из его черепа чашу. Так на днепровских порогах встретились два мира, о которых шла речь в первом уроке: речной путь лесной Руси и степь.

Два языка на одной реке

У свидетельства Константина есть деталь, ставшая одним из главных доводов в споре о происхождении Руси. Он приводит названия порогов на двух языках: «по-росски» и «по-славянски». Славянские названия понятны и сегодня, например Неясыть — по имени птицы, гнездившейся в скалах. «Росские» же названия, например Айфор, большинство лингвистов объясняют из древнескандинавского.

Выходит, что в середине X века на одной реке звучали два языка, и византийский император счёл нужным записать оба. Это свидетельство тем ценнее, что исходит не из саг и не из русских летописей, а из третьей, независимой традиции. Срединная земля с самого начала была многоязычной.

Взгляд с Востока

Если византийцы смотрели на речной путь глазами администраторов, то арабские и персидские авторы смотрели на него глазами купцов. Их интересовало практическое: кто, что и почём продаёт.[34]

Географ Ибн Хордадбех в IX веке включил купцов-русов в свой обзор международных торговых маршрутов. Русы, по его словам, привозят меха и мечи из дальних северных земель к Чёрному морю и дальше, вплоть до Багдада. Ибн Хордадбех сообщает и маленькую красноречивую деталь: в Багдаде русы выдавали себя за христиан, чтобы платить меньшую пошлину.

А в 921–922 годах на Волге, в Волжской Булгарии, оказался секретарь багдадского посольства Ахмад ибн Фадлан. Он видел русов своими глазами и описал их подробно: рослые, сильные, вооружённые мечами и топорами, привозящие меха и рабов на продажу. Ибн Фадлан оставил и описание похорон знатного руса с сожжением в ладье. Текст непрост для чтения: в нём есть и человеческое жертвоприношение. Но это не пересказ слухов, а свидетельство очевидца, и оно согласуется с тем, что археологи находят в курганах Восточной Европы и Скандинавии.

Четыре свидетеля

Речной путь срединной земли описан четырьмя независимыми традициями.[35]

Традиция

Источник

Что видит

Скандинавская

Исландские саги, рунические камни

«Страну городов», походы, службу князьям

Восточнославянская

«Повесть временных лет»

Маршрут, призвание династии, походы на Царьград

Византийская

Константин Багрянородный, около 950 года

Полюдье, годовой цикл, пороги на двух языках

Арабо-персидская

Ибн Хордадбех (IX век), Ибн Фадлан (921–922)

Купцов, товары, обычаи, похоронный обряд

Ни один из этих источников не списан у другого. Их авторы жили в разных концах света, писали на разных языках, с разными целями и для разной аудитории. И всё же они описывают одну и ту же систему: сезонную экономику рек и волоков, в которой скандинавская дружина, славянское население и финно-угорские соседи вместе обслуживали транзитную торговлю между Северной Европой, Византией и мусульманским Востоком.

Такая согласованность независимых свидетелей — главный критерий исторической достоверности. Запомним его: он понадобится нам в восьмом уроке, когда мы будем разбирать миф о «Великой Тартарии». У речной Руси четыре независимых свидетеля. У мифа их нет ни одного.

Река как основа государства

Почему всё это важно для разговора о своеобразии срединной земли?

Во-первых, потому что первое государство здесь сложилось не вокруг земли, а вокруг пути. В Западной Европе власть феодала строилась на владении участками земли. На Руси ранняя власть князя строилась на контроле над речными узлами и на сборе дани с тех, кто жил вдоль пути. Полюдье — не управление территорией в современном смысле, а ежегодное движение власти по своему пространству.

Во-вторых, потому что речной путь с самого начала сделал срединную землю частью большого мира. Здесь встречались Скандинавия и Византия, Халифат и Хазария. Хартленд Маккиндера кажется недоступной крепостью. Но в самом начале своей истории срединная земля была не крепостью, а перекрёстком.

В-третьих, потому что именно на реках и волоках впервые появилась та черта, которую мы ещё не раз встретим: связь огромного пространства с небольшими опорными точками. Страна держится не на сплошном заселении, а на цепочке узлов, соединённых путями. Так будет и с сибирскими острогами XVII века, и со станциями Транссиба, и с арктическими портами Северного морского пути.

Скандинавы точно увидели эту черту и дали срединной земле имя, которое её выражает: Гардарика, страна городов. О ней — следующая глава.

 

 

Глава 6. Сумма. Гардарика: саги и раскопки

Слово «Гардарика» состоит из двух частей. Древнескандинавское garðr означает «ограда», «двор», «укреплённое место». Это родственник русских слов «город» и «ограда». Ríki — «владение», «государство», как немецкое Reich. Вместе получается «страна укреплённых поселений», или, если переводить по смыслу, «страна городов».

Имя точное. Скандинавы, приплывавшие по рекам, видели перед собой не бескрайнюю степь и не единое царство, а цепочку городищ вдоль водных путей. Эта черта поразила их больше всего. В самой Скандинавии того времени укреплённых городов было совсем мало.

Русь в сагах

Слово «Гардарика» встречается прежде всего в исландских сагах XII–XIV веков: в «Круге земном» Снорри Стурлусона, в «Пряди об Эймунде», в «Саге об Ингваре Путешественнике» и во многих других текстах. Саги — источник капризный. Их записали через двести-триста лет после описываемых событий, и устная традиция успела обрасти легендами. Но одну вещь они передают достоверно: образ Руси в скандинавском сознании.[36]

Русь в сагах — богатая страна, куда едут за славой и серебром. Здесь норвежские королевичи проводят годы изгнания. Олав Трюггвасон вырос при дворе Владимира, Харальд Суровый служил Ярославу Мудрому и женился на его дочери Елизавете. Здесь скандинавские дружины нанимаются на службу к князьям и спорят с ними о плате. Русь для саг — не дикая окраина, а соседний мир, со своими дворами и правилами.

Крупнейшие города Руси получили в сагах собственные имена:

Город

Имя в сагах

Примерный смысл

Новгород

Holmgarðr

«Город на острове» или «на холме»

Киев

Kænugarðr

Скандинавская переделка местного названия

Старая Ладога

Aldeigjuborg

От названия реки Ладоги

Полоцк

Palteskja

От названия реки Полоты

Скандинавы знали Русь как сеть названных по именам пунктов. Примерно так современный дальнобойщик знает трассу — не как линию на карте, а как цепочку городов и остановок.

Камни Ингвара

У саг есть старшие соседи — рунические камни. Их ставили в Швеции в память о погибших родственниках, и на многих из них упоминается восток. Один погиб «в Гардах», другой «на востоке», третий «в Серкланде» — стране сарацин, исламском мире за Каспием.[37]

Особенно известна группа камней, посвящённых участникам похода Ингвара Путешественника в середине XI века. Их известно около двух десятков. Поход шёл через Русь на восток и закончился катастрофой: большинство участников не вернулось. Камни ставили семьи погибших. И поздняя сага, и современные походу камни говорят об одном и том же событии — ещё один пример того, как независимые источники подтверждают друг друга.

Земля, которая хранит

Саги рассказывают, каким скандинавы помнили этот мир. Но как он выглядел на самом деле, могут рассказать только раскопки. И здесь срединная земля оказалась на редкость щедрой.

Влажная, бедная кислородом почва русского Северо-Запада сохраняет то, что в других местах давно исчезло бы: дерево, кожу, бересту, ткани. Археологи Ладоги и Новгорода находят не только кости и черепки, но и срубы домов, деревянные мостовые, обувь, детские игрушки. А дерево можно датировать по годичным кольцам с точностью до года. Этот метод называется дендрохронологией, и он стал для русской археологии настоящим календарём.

Ладога: старше летописи

Старая Ладога на Волхове — самый древний из городов «страны городов». Самые ранние её слои датируются по дереву серединой VIII века. То есть Ладога старше летописной даты призвания варягов (862 год) примерно на столетие. Раскопки здесь идут с XIX века, а особенно интенсивно — с 1970-х годов, под руководством Анатолия Кирпичникова.[38]

В самых ранних слоях Ладоги находят вещи скандинавские вперемешку с финно-угорскими и славянскими: гребни северных форм, бусы, инструменты ремесленников, а рядом — местную лепную керамику. Древнейший город Руси с самого начала был не скандинавской колонией и не славянским посёлком. Он был многоэтничным торговым местом — именно таким, каким и должен быть узел на международном пути.

Рюриково городище

В двух километрах от Новгорода, там, где Волхов вытекает из Ильменя, лежит Рюриково городище. Название дали ему не летописцы, а местная традиция и исследователи нового времени. Но связь с ранней княжеской властью неплохо подтвердилась. Раскопки, которыми много лет руководил Евгений Носов, дали богатейший набор скандинавских вещей IX–X веков: оружие, украшения, свинцовые печати, амулеты с рунами. Это была не рядовая деревня, а укреплённая резиденция знати.[39]

Находки на городище не доказывают буквальности летописного рассказа о призвании Рюрика. Но они показывают, что примерно в это время и в этом месте существовал центр власти, в элите которого были скандинавы.

Новгород и берестяная почта

Сам Новгород дал археологии своё самое знаменитое открытие. 26 июля 1951 года экспедиция Артемия Арциховского нашла первую берестяную грамоту. С тех пор их найдено уже больше тысячи. Это бытовые записки XI–XV веков: долговые расписки, списки покупок, письма мужа жене, жалобы, любовные послания. И ученические упражнения мальчика Онфима, жившего в XIII веке: он учился писать и рисовал себя всадником, поражающим врага копьём.[40]

Берестяные грамоты перевернули представление о средневековой Руси. Оказалось, что грамотность была распространена не только среди князей и духовенства, но и среди ремесленников, купцов и женщин. Город жил письменной повседневностью. Новгород с его вечем, торгом и письмами на бересте показывает, что срединная земля могла порождать совсем разные общества. Об этом стоит помнить, когда нам говорят, что география заранее предопределила самодержавие.

Интересно, что сам Новгород по данным археологии моложе своей летописной славы. Самые ранние его мостовые относятся к середине X века. Видимо, власть и торговля переместились с городища в новое, более удобное место ниже по Волхову. Отсюда, вероятно, и само название «Новый город».

Гнёздово: город на волоке

Ещё один важнейший памятник — Гнёздово под Смоленском. Это крупнейший в Восточной Европе комплекс курганов эпохи викингов: изначально их было более четырёх тысяч. Гнёздово стояло на верхнем Днепре, у волоков, связывавших Днепр с реками балтийского и волжского бассейнов. То есть именно там, где, как мы видели в прошлой главе, должны были возникать поселения.

В курганах Гнёздова находят мечи, весы и гирьки для взвешивания серебра, арабские дирхемы, скандинавские фибулы. Здесь же найден сосуд с одной из древнейших кириллических надписей на территории Руси. Её датируют серединой X века, а читают обычно как «горушна» — вероятно, обозначение горчицы или сосуда для неё. Это слово на глиняной корчаге — один из первых следов письменности на срединной земле. И оно совершенно бытовое: не гимн, не закон, а название пряности.

Сколько было городов

Насколько же Гардарика соответствовала своему имени? Здесь стоит слегка остудить воображение. В IX–X веках на всей территории будущей Руси существовало, по оценкам археологов, всего два-три десятка протогородских центров. Большинство из них были скромными: укреплённое городище, торгово-ремесленный посад, население в несколько сотен человек. Настоящих городов в позднейшем смысле станет много только к XII–XIII векам, когда их число превысит две сотни.

Но для скандинавов и эта сеть была впечатляющей. Гардарика — имя, данное с определённой точки зрения, и оно честно отражает то, что видел наблюдатель. Здесь начинается городская и государственная жизнь на речном пути; ни сверхдержавы, ни «утраченной цивилизации» в этих находках нет. И история эта интереснее любой легенды именно потому, что её можно проследить по раскопкам, по грамотам, по рунам и кладам.

Норманнский вопрос

Разговор о Гардарике невозможен без одного из старейших споров русской историографии — так называемого норманнского вопроса.[41]

Суть его такова. Летопись рассказывает, что в 862 году славянские и финно-угорские племена призвали варяжского князя Рюрика «княжить и владеть» ими. От него пошла династия Рюриковичей, правившая до конца XVI века. «Норманисты», начиная с немецких академиков XVIII века, считают, что скандинавы сыграли решающую роль в создании русской государственности. Они ссылаются на археологию, на скандинавские имена первых князей и дружинников в договорах с Византией, на само слово «Русь», которое связывают с финским Ruotsi — названием шведов. «Антинорманисты», начиная с Ломоносова, настаивают, что роль варягов преувеличена, а государство у восточных славян складывалось само по себе.

Этот спор идёт не в области фантазий, а в области науки. Обе стороны опираются на источники и археологию. Большинство современных исследователей занимает промежуточную позицию. Скандинавы были значимым элементом ранней элиты, но государство строилось совместными усилиями разных народов. Уже внуки Рюрика носили славянские имена: Святослав, Владимир, Ярослав.

Урок Гардарики

Для нашей темы норманнский вопрос важен другим: он показывает, как рано в истории срединной земли появился спор о том, откуда взялась власть. Изнутри или извне? Своя или призванная? Этот спор в XVIII веке был не только научным, но и политическим. Ломоносов возражал немцам-академикам в том числе и потому, что идея «власти извне» казалась ему унизительной для России.

Мы ещё встретимся с этим вопросом в четвёртом уроке, когда будем говорить о самодержавии. Ответ Ивана III императорскому послу в 1489 году — «поставление имеем от Бога» — будет ответом именно на этот старый вопрос. А пока запомним главное: первое государство срединной земли родилось на перекрёстке.

Гардарика сегодня: что добавила археология

Саги и летопись — это рассказ. Проверять его можно только лопатой и годичными кольцами, и за последние полвека археология ответила на многие вопросы этой главы, не закрыв при этом ни одного спора полностью.

К Ладоге, Рюрикову городищу и Гнёздову, о которых сказано выше, примыкают Тимерёво под Ярославлем, Сарское городище под Ростовом и Шестовица под Черниговом. По всем этим памятникам видно одно: на пути из варяг в греки и по Волге в IX–X веках возникает сеть торговых и ремесленных центров, где жили люди разного происхождения, и именно эта сеть заслужила название «страны городов».[42]

Деньги этой торговли — арабское серебро. С 780-х годов в Восточной Европе появляются дирхемы Аббасидского халифата и Саманидов, а в X веке их поток достигает пика; клады найдены от Волги до Балтики. По ним историки восстанавливают торговые пути и время их работы (работы Т. Нунана и Р. Ковалёва). Когда в конце X века приток серебра падает, меняется и сама структура торговли: на место восточного серебра приходит западное, и это одна из причин, по которым центр тяжести смещается с Волги на Днепр и дальше на запад.[43]

О норманнском вопросе стоит добавить одно: в старом виде спор закончен, и присутствие скандинавов, подтверждённое находками и именами в договорах 911 и 944 годов, сегодня мало кто отрицает. Историки спорят о другом. Одни, как О. Прицак в «Происхождении Руси» (1981), видят в этих пришельцах ведущую силу; другие, как Е. А. Мельникова и В. Я. Петрухин, говорят о складывании смешанной славяно-финно-скандинавской элиты; третьи, вслед за советской школой, подчёркивают местные истоки. Я держусь второго взгляда: варяги на Руси были, но Русь сложилась на месте и из многих народов, и скандинавы стали её частью, а не её создателями. Этимология слова «Русь» также спорна: скандинавская (от rōþs- «гребцы»), финская (ruotsi — «швед»), иранская и славянская версии конкурируют до сих пор. Основная англоязычная сводка — С. Франклин и Дж. Шепард, «Возникновение Руси, 750–1200» (1996); доступное введение — Ф. Андрощук, «Викинги на Востоке» (2013).[44]

Рядом с Гардарикой стояли Хазария и Волжская Булгария. Обе входили в ту же систему путей и серебра, и без них картина «страны городов» одностороння; о них подробно рассказано в следующей главе.[45]

Из этого материала следует вывод, который я считаю главным для этой книги. Гардарика — не «страна одного народа» и не «колыбель» одной нации, а сеть городов, где встретились разные традиции. Поэтому наследство Руси не может принадлежать одному государству: это общий корень России, Украины и Белоруссии. Тот, кто объявляет его собственностью одной ветви и отсекает две другие, спорит не с соседом, а с самой Гардарикой. Историк С. Плохий, автор книги «Происхождение славянских наций» (2006), показал, как «общее прошлое» превращалось в три разные национальные истории; этот процесс не отменяет общего корня и не делает его собственностью одной из ветвей.[46]

Кто именно жил на этом перекрёстке, расскажет следующая глава.

 

 

Глава 7. Слагаемые. Перекрёсток народов

В «Повести временных лет» есть знаменитый перечень. Летописец начала XII века, прежде чем рассказать о князьях, перечисляет народы, населяющие землю. Одни говорят по-славянски: поляне, древляне, новгородцы, полочане, дреговичи, северяне. Другие — «иные языци, иже дань дают Руси»: чудь, меря, весь, мурома, черемись, мордва, пермь, печера, ямь, литва, зимигола, корсь, нерома, либь. Летописец не видит в этом ничего странного. Для него Русь с самого начала — земля многих языков.

Этот перечень стоит держать в голове всякий раз, когда речь заходит о «происхождении» Хартленда. Срединная земля никогда не принадлежала одному народу. Она была перекрёстком: лесные пахари, речные торговцы, северные охотники и степные кочевники жили рядом, торговали, воевали и роднились. Из этого смешения и выросло то, что потом стало Россией.

Славяне: позднее пришествие

Восточные славяне — не древнейшие жители Восточно-Европейской равнины. По данным археологии и лингвистики, они расселились здесь сравнительно поздно, примерно в VI–IX веках, продвигаясь с юго-запада, из области между Карпатами и средним Днепром, на север и северо-восток. Летопись называет около полутора десятков восточнославянских «племён» — точнее, племенных союзов:[47]

Союз

Где жил

Поляне

Средний Днепр, Киев

Древляне

Полесье, к западу от Киева

Северяне

Десна, Сейм, Сула

Радимичи

Сож

Дреговичи

Между Припятью и Западной Двиной

Кривичи

Верховья Днепра, Волги и Западной Двины

Словене ильменские

Озеро Ильмень, Волхов

Вятичи

Ока

Волыняне, уличи, тиверцы

Запад и юго-запад, Днестр, Южный Буг

Славяне шли туда, где уже жили другие. На юге — ираноязычные потомки сарматов и тюркские кочевники. На северо-западе — балты. На севере и северо-востоке — финно-угры. Расселение было не завоеванием в духе армий нового времени, а медленным просачиванием: новые деревни возникали рядом со старыми, языки и обычаи смешивались, местные жители постепенно перенимали славянскую речь. Ключевский, как мы помним, назвал русскую историю историей страны, которая колонизуется. Это началось задолго до Москвы.

Финно-угорский пласт

Северная половина будущей Руси была финно-угорской. Весь жила у Белого озера, меря — между Волгой и Окой, в районе нынешних Ростова и Ярославля, мурома — на нижней Оке, чудь — у Чудского озера и далее на север, мордва и черемисы (марийцы) — в Поволжье. Летопись упоминает их среди тех, кто вместе со славянами «призывал» варягов, — то есть в числе основателей, а не покорённых.[48]

Меря постепенно растворилась в славянском населении, но оставила следы в географических названиях. Реки и озёра с окончаниями на «-ма», «-га», «-хта», «-нга» — Кострома, Вологда, Вычегда, Сухона, Унжа — во многом восходят к финно-угорским корням. Происхождение самого слова «Москва» спорно: одни лингвисты выводят его из балтийских корней, другие — из финно-угорских, третьи — из славянских. Однозначного ответа нет, и это само по себе показательно: даже имя будущей столицы стоит на стыке языков.

Антропологи давно отметили, что население русского Севера и Центра генетически несёт заметную финно-угорскую составляющую. Такова естественная картина тысячелетнего соседства, без сенсаций и «тайн». Великоросс, как писал ещё Ключевский, сложился из смешения славянских переселенцев с местным финским населением.

Балты на западе

На западе и северо-западе будущей Руси жили балты — предки литовцев и латышей. Летопись называет литву, зимиголу (земгалов), корсь (куршей), голядь. Голядь — особенно интересное имя: так звали балтийское население, сохранявшееся в бассейне реки Протвы, совсем недалеко от будущей Москвы, ещё в XII веке. Ятвяги жили на западе, между Неманом и Бугом. Балтийская топонимика уходит далеко на восток, вплоть до Верхнего Поднепровья и Подмосковья.

То есть Москва, если смотреть на карту X века, стоит на стыке трёх миров: славянского, финно-угорского и балтийского. Ни один из них не был «исконным хозяином» этих мест — каждый пришёл в своё время.

Хазария: степная держава

Если лесная зона была мозаикой малых народов, то степь знала настоящие державы. Первой из них, с которой столкнулась Русь, был Хазарский каганат.[49]

Хазары — тюркский народ, создавший в VII веке государство в Нижнем Поволжье, на Северном Кавказе и в Крыму. Столица, Итиль, стояла в дельте Волги. Хазария контролировала Волжский торговый путь, о котором шла речь в главе 5, и собирала пошлины с купцов. Часть восточнославянских племён — поляне, северяне, радимичи, вятичи — какое-то время платила хазарам дань. Удивительная черта Хазарии: её верхушка в VIII–IX веках приняла иудаизм, тогда как среди подданных были и мусульмане, и христиане, и язычники. Это одно из немногих в истории государств, где правящая элита исповедовала иудаизм.

В 960-х годах князь Святослав разгромил Хазарию. Каганат после этого быстро сошёл со сцены. Но хазарское наследие осталось. Киевские князья в XI веке ещё носили титул «каган» — именно так называет Владимира и Ярослава митрополит Иларион в «Слове о законе и благодати». Русь, едва родившись, уже примеряла титулатуру степной империи. Это первый, ещё слабый сигнал того, о чём пойдёт речь в третьем уроке: срединная земля наследует не только Византии, но и степи.

Волжская Булгария

Севернее Хазарии, у слияния Волги и Камы, существовало другое тюркское государство — Волжская Булгария. В 922 году булгарский правитель принял ислам. Сюда же прибыло посольство из Багдада, в составе которого был Ибн Фадлан. Его записки — один из важнейших источников о народах Поволжья X века. О его описании похорон знатного руса говорилось в главе 5.

Волжская Булгария была богатым торговым центром, связывавшим лесной Север с исламским Востоком. Через неё шли меха, мёд, воск и рабы на юг, серебро и ткани — на север. Позже её разгромят монголы, но её наследниками считают себя волжские татары и чуваши. Так ислам вошёл в историю Хартленда не в XVI веке, с покорением Казани, а в X — почти на семьдесят лет раньше, чем Владимир крестил Киев.

Печенеги, торки, половцы

После падения Хазарии южнорусская степь стала коридором для новых кочевых волн, приходивших с востока.[50]

Первыми были печенеги. Они кочевали между Доном и Дунаем с конца IX века и были для Руси и союзником, и смертельным врагом. В 968 году они осадили Киев. В 972 году у днепровских порогов они убили Святослава (об этом — в главе 5). Печенеги нанимались на службу и к византийцам, и к русским; Константин Багрянородный советовал своему сыну держать с ними мир, потому что они могут удержать и русов, и венгров. В 1036 году Ярослав Мудрый нанёс им решающее поражение под Киевом — на месте битвы, по преданию, был заложен собор Святой Софии.

За печенегами пришли торки — ещё одна тюркская группа, — а с середины XI века степь заняли половцы, или кипчаки. Первое летописное нападение половцев относится к 1061 году. Следующие полтора столетия русско-половецкие отношения — это и непрерывные набеги, и походы русских князей в степь, и постоянные браки. Многие князья — включая Юрия Долгорукого и Андрея Боголюбского по материнской линии — имели половецкую кровь. Половецкие ханы с русскими крёстными именами, русские князья с половецкими жёнами, совместные походы на соседей: граница со степью была не стеной, а зоной постоянного обмена.

«Слово о полку Игореве» повествует о неудачном походе новгород-северского князя Игоря на половцев в 1185 году. Но даже в этой поэме противник — не чужой мир, а соседи, с которыми давно знакомы: сын Игоря в плену женится на дочери хана Кончака.

Часть кочевников осела на русской границе и пошла на службу князьям. На Роси, к югу от Киева, жили «чёрные клобуки» — осевшие торки, берендеи и печенеги, охранявшие южные рубежи. Степь начала превращаться в часть русского мира задолго до того, как Русь превратилась в часть степного мира.

Готы в Крыму

К перекрёстку народов относится и одна малоизвестная деталь. В горном Крыму со времён Великого переселения народов жили готы — германский народ, когда-то пришедший к Чёрному морю. Они приняли христианство, сохранили свой язык, создали небольшое княжество Феодоро со столицей на Мангупе. Фламандский дипломат Ожье Гислен де Бусбек ещё в XVI веке записал в Стамбуле около восьми десятков слов крымско-готского языка от двух его носителей. Княжество Феодоро пало под ударом турок в 1475 году.[51]

Крымские готы не имеют отношения ни к Тартарии, ни к русским летописным сюжетам. Но они хорошо иллюстрируют главное: на окраинах срединной земли веками сохранялись осколки самых разных народов, пришедших сюда в разное время.

Чудь белоглазая

В северных преданиях — от Карелии до Урала — живёт образ «чуди белоглазой». По легенде, это древний народ, который жил здесь до прихода русских, а когда русские пришли, не захотел подчиниться. Чудь вырыла ямы, поставила над ними срубы на столбах, спустилась внутрь, подрубила столбы — и ушла «под землю». Где-то, говорят, она живёт до сих пор.

Это фольклор, и как фольклор его стоит ценить. В образе чуди, вероятно, сохранилась память о реальных финно-угорских народах, вытесненных или ассимилированных при русском заселении Севера. Слово «чудь» в летописи действительно обозначало финские племена. Но превращение предания в доказательство существования «древней северной цивилизации» — это уже работа не исследователя, а мифотворца. К механизмам этого превращения мы вернёмся в восьмом уроке.

Врезка: лютичи и бодричи

В популярной литературе о «Тартарии» и «Великой Руси» иногда встречается утверждение, будто славянские племена лютичей и бодричей были частью единой древней державы, простиравшейся от Эльбы до Тихого океана. Поясню, кто это такие.

Лютичи и бодричи (ободриты) — западнославянские племенные союзы, жившие в междуречье Эльбы и Одера, на территории нынешней северо-восточной Германии. Их называют полабскими славянами (от «Лаба» — славянского имени Эльбы). В X–XII веках они вели долгую борьбу с немецкими феодалами и датчанами, а затем были постепенно завоёваны и онемечены. Лютичи славились святилищем Ретра и упорным язычеством.

К восточным славянам и тем более к «Тартарии» полабские славяне отношения не имеют. Их история — часть истории Центральной Европы. Упоминание их в контексте мифа о единой евразийской державе — пример того, как разрозненные реальные факты складываются в несуществующую картину.

За Уралом

Что происходило восточнее, за Уральским хребтом? Здесь жили угорские народы — предки хантов и манси, которых новгородцы называли «югрой». Дальше на север и восток — самодийцы (ненцы, энцы, селькупы), ещё дальше — тюркоязычные и монголоязычные народы Южной Сибири, тунгусы, юкагиры, чукчи.[52]

Новгородцы ходили в Югру за мехами уже в XI веке. В «Повести временных лет» под 1096 годом есть рассказ новгородца Гюряты Роговича: его отрок ходил в Печору и Югру, и тамошние жители рассказывали о народе, запертом в горах «у луки моря», который просит железа, протягивая руку через щель в горе. Это смесь реальных сведений о меновой торговле с северными охотниками и старинной легенды о заключённых народах Гога и Магога. Так начинается русское знание о Сибири: с мехов, железа и сказки.

Конечно, ни о каком «русском» присутствии за Уралом до XVI века, кроме торговых и даннических походов, речи не идёт. Но новгородские пути на северо-восток проложили дорогу, по которой позже пойдёт Ермак. Об этом — в главе 14.

Итог: перекрёсток, а не крепость

Подведём итог второго урока. Срединная земля в IX–XII веках была страной рек и городов, Гардарикой. Её города стояли на волоках и речных развилках. Её население говорило на славянских, финно-угорских, балтийских, тюркских и скандинавских языках. Её элита была смешанной, её торговля связывала Балтику с Каспием и Константинополем, её князья женились на шведских, половецких и византийских принцессах.

Хартленд с самого начала был не крепостью одного народа, а перекрёстком многих. Это не делает его «ничьим». Напротив, из этого перекрёстка постепенно вырос общий мир со своим языком, своей верой и своей политической формой. Но устойчивость этого мира — в способности соединять, а не в мнимой чистоте происхождения.

Кого мы называем русскими: народы и веры срединной земли

Разговор о «людях Хартленда» был бы неполным без напоминания: эта земля никогда не была землёй одного народа и одной веры. Без этого нельзя понять ни Орду, ни империю, ни современную Россию.

Начнём с цифр. По данным Всероссийской переписи населения 2021 года, постоянное население страны составило 147,2 млн человек; три четверти из них — 74,8 % — жили в городах. Русскими назвали себя около 105 млн человек, татарами — около 4,7 млн, что на 600 тысяч меньше, чем по переписи 2010 года. Национальность не указали 16,6 млн человек против 5,7 млн в 2010 году, и многие демографы считают, что это искажает картину; в самом Татарстане сокращение татар оспаривается и историком Д. Исхаковым. Эти цифры нужно читать осторожно, но один вывод надёжен: страна и сегодня многонародна.[53]

Ислам. Как уже сказано, история ислама на этой земле начинается не с русского завоевания, а с Волжской Булгарии X века. Золотая Орда сделала его государственной религией при хане Узбеке в 1310-х годах. Казань вошла в состав России в 1552 году, башкиры присоединились в 1550-х. Екатерина II в 1788 году учредила в Уфе Оренбургское магометанское духовное собрание — первое государственное управление мусульманами империи. На рубеже XIX–XX веков татарские реформаторы — Ш. Марджани, И. Гаспринский, издававший газету «Терджиман» с 1883 года, — создали течение джадидизма, соединявшее ислам с современным образованием. Основные работы: А.-А. Рорлих «Волжские татары» (1986), Р. Крюс «За пророка и царя: ислам и империя в России и Центральной Азии» (2006).[54]

Буддизм. Калмыки пришли к Волге из Джунгарии в 1630-х годах и принесли с собой тибетский буддизм. В 1771 году значительная часть калмыцкого народа ушла обратно в Китай; путь оказался очень тяжёлым, и вернулась лишь малая часть. Бурятский буддизм указом императрицы Елизаветы Петровны в 1741 году получил официальное признание: власть разрешила действовать нескольким дацанам и определённому числу лам. Тува вошла в СССР в 1944 году. В 1930-х годах, во время антирелигиозной кампании, почти все дацаны были закрыты, часть лам расстреляна. Литература: Дж. Снеллинг «Буддизм в России. История Агвана Доржиева» (1993), М. Ходарковский «Там, где встретились два мира» (1992) и «Степная граница России» (2002).[55]

Народы Севера и Сибири. Русские пришли в Сибирь в конце XVI века — после похода Ермака (1581–1585) — и встретили там десятки народов, живших охотой, рыболовством и оленеводством. Власть брала с них ясак, то есть меховой налог, и именно ясак вёл продвижение казаков от Урала к Тихому океану. Исследователи спорят, было ли это колониальным завоеванием: Дж. Форсайт в «Истории народов Сибири: северо-азиатская колония России, 1581–1990» (1992) отвечает утвердительно; Ю. Слёзкин в «Зеркалах Арктики» (1994) показывает более сложный процесс, в котором государство, торговцы, миссионеры и сами коренные народы выступали по-разному. Сегодня в официальном перечне коренных малочисленных народов России — несколько десятков.[56]

Старообрядцы. Церковный раскол середины XVII века — решения собора 1666–1667 годов, казнь протопопа Аввакума в Пустозерске в 1682 году, восстание Соловецкого монастыря 1668–1676 годов — вытолкнул на окраины страны сотни тысяч людей. Они ушли на Север, на Урал, в Сибирь, на Алтай, а позднее и за границу; их общины создали особый тип хозяйственной и семейной жизни. Старообрядческий капитал сыграл большую роль в русской промышленности: Морозовы, Рябушинские, Гучковы вышли из этой среды. Литература: Р. Крамми «Старообрядцы и мир антихриста» (1970), Р. Робсон «Старообрядцы в современной России» (1995).[57]

Из этого перечня вытекает простой вывод. Слово «русский» в этой книге уже было определено как понятие культурное, но теперь я прибавлю к этому, что и «человек Хартленда» в девятом уроке — не этнический тип, а культурная форма, в которой участвовали многие народы. Если эта книга и правда о срединной земле, а не только о русских, то разговор о ней обязан включать татарина, башкира, калмыка, бурята, помора, старообрядца, сибиряка. Без них «людей Хартленда» не существует.

Дальше на срединную землю надвинется сила, которая сделает её частью империи, растянувшейся от Карпат до Тихого океана. Об этой силе — Монгольской империи и Улусе Джучи — пойдёт речь в третьем уроке.

 

 

Урок III. Возведение в степень. Степь

Предмет: арифметика

Глава 8. Большие числа. Улус Джучи: первый хозяин Хартленда

Маккиндер, рассуждая в 1904 году о «географической оси истории», начал не с России, а с кочевников. Для него главным уроком прошлого было то, что из глубины Евразии раз за разом выходили конные народы и давили на окраинные цивилизации — Европу, Персию, Индию, Китай. И высшей точкой этого давления он считал монголов XIII века. Если искать, кто первым политически объединил срединную землю почти целиком, ответ неизбежен: не Киев, не Москва и не Петербург, а держава Чингизидов.

Эта глава — о том, как это произошло и что осталось от того объединения на земле, которая потом стала Россией.

Степь собирается

В 1206 году на курултае у истоков Онона монгольские племена провозгласили своим верховным правителем Тэмуджина под именем Чингисхан. За следующие два десятилетия его армии разгромили чжурчжэньское государство Цзинь на севере Китая, тангутское царство Си Ся, державу хорезмшахов в Средней Азии. В 1223 году отряд полководцев Джэбэ и Субэдэя, совершая разведывательный рейд в обход Каспия, разбил на реке Калке объединённое войско русских князей и половцев. Русь впервые увидела противника, которого не знала. Летописец записал, что пришли «языци, их же никто же добре не весть, кто суть».[58]

Чингисхан разделил свою державу между сыновьями на улусы — уделы. Старшему, Джучи, достались самые западные земли: «докуда дойдут копыта монгольских коней». Джучи умер в 1227 году, раньше отца, и его владения унаследовали сыновья, прежде всего Бату, которого русские источники называют Батыем.

Западный поход

В 1235 году курултай в Монголии решил идти на запад. Поход возглавил Бату, при нём был опытнейший Субэдэй, а в войске — царевичи всех ветвей рода Чингизидов. В 1236 году была разгромлена Волжская Булгария. Зимой 1237–1238 годов пришёл черёд Северо-Восточной Руси:

Когда

Что произошло

Декабрь 1237

Взятие и разорение Рязани

Январь 1238

Битва под Коломной, взятие Москвы

Февраль 1238

Взятие Владимира, затем Суздаля, Ростова, Ярославля, Твери

Март 1238

Гибель войска великого князя Юрия Всеволодовича на реке Сити

Весна 1238

Семинедельная оборона Козельска; Новгород не тронут

1239–1240

Переяславль, Чернигов, взятие Киева (декабрь 1240)

1241

Походы в Польшу и Венгрию: битвы при Легнице и на Шайо

Зимний поход был выбран не случайно. Мы помним из первого урока, что реки служили на этой земле дорогами. Зимой они превращались в ровные ледяные тракты, по которым конница могла идти быстро и далеко. Монголы воспользовались той же географией, которой раньше пользовались новгородские купцы, — только в военных целях.

В 1242 году, получив известие о смерти великого хана Угэдэя, Бату повернул назад. Европа объясняла это чудом. Скорее дело было в политике: в Монголии предстояли выборы нового хана, и Бату нужно было позаботиться о своём положении. Он не вернулся в Монголию, а остался в низовьях Волги. Здесь возникла его ставка, а затем столица — Сарай.

Держава на Волге

Так сложилось государство, которое в науке называют Улусом Джучи, а в русской традиции — Золотой Ордой. Само название «Золотая Орда» появилось в русских источниках поздно, уже в XVI веке. Современники говорили просто «Орда», а сами её правители — «Улус Джучи» или «Улус Бату».[59]

Это была огромная держава. В лучшие времена она простиралась от Дуная и Карпат до Иртыша и от Северного Кавказа и Хорезма до лесов, где жили подвластные ей русские княжества. То есть она охватывала почти всё то пространство, которое Маккиндер позднее назовёт Хартлендом. Её центр стоял там же, где раньше стоял Итиль хазар, — в низовьях Волги, у сердца Волжского торгового пути. Сарай был крупным городом с мечетями, церквями, ремесленными кварталами, водопроводом. Здесь с 1261 года действовала даже православная епархия.

Русские княжества не стали частью Улуса в прямом смысле. Ордынцы не размещали здесь своих гарнизонов и не заменяли местных правителей. Но княжества оказались в вассальной зависимости. Князь мог занять свой стол только с разрешения хана, получив от него грамоту — ярлык. Великое княжение Владимирское тоже давал хан. За ярлыками ездили в Сарай, а иногда и дальше — в Каракорум, столицу всей империи. Александр Невский совершил такую поездку в 1249 году.

Перепись, дань и ям

В 1257–1259 годах ордынские чиновники провели на Руси перепись населения — «число». Её целью было обложить всех данью, так называемым «выходом». Сбор дани поначалу вели откупщики и представители хана — баскаки. Это вызывало восстания: в 1262 году в Ростове, Владимире, Суздале, Ярославле восстали против сборщиков. Постепенно, к первой половине XIV века, сбор выхода перешёл в руки самих русских князей. Это изменение оказалось решающим для будущего: тот князь, кто собирал дань для Орды, получал и деньги, и власть над соседями.[60]

Орда принесла на Русь и новую систему связи. Монгольская империя держалась на почтовой службе: через определённые промежутки на дорогах стояли станции, где гонец мог сменить лошадей. По-монгольски такая станция называлась ям. Отсюда русские слова «ям», «ямщик», «ямская гоньба». Ямская служба переживёт Орду на много столетий и станет одной из несущих конструкций Московского государства, а затем и Российской империи. Без неё невозможно было бы управлять пространством от Балтики до Тихого океана.

Слова, которые остались

Влияние Орды хорошо видно в языке. Слова «деньга» (от тюркского tänga), «казна», «таможня» (от тамга — клеймо, печать, а затем и торговая пошлина), «ярлык», «ям», «караул», «есаул», «башка», «сарай», «кафтан», «алтын», «базар», «товар» — все они пришли из тюркских языков. Не все обязательно в ордынскую эпоху: часть, вроде «товара», заимствована раньше. Многие из этих слов относятся к денежному обращению, торговле, управлению и дорожной службе, то есть к тем сторонам государственной жизни, где Орда оказалась учителем. Полный свод таких слов дан в приложении «Словарь иностранных слов, ставших русскими».

Но переоценивать заимствования не надо. Русские княжества сохранили собственную веру, язык, церковь, летописание, право, внутреннее устройство. Орда не обращала покорённых в ислам и до XIV века сама была религиозно пёстрой: шаманисты, мусульмане, несториане, буддисты. Русская церковь в ордынскую эпоху получала от ханов ярлыки с освобождением от дани и пользовалась покровительством. Митрополиты молились за ханов. Многие историки считают, что именно в этот период православная церковь стала главным институтом, связывавшим разрозненные русские земли.

Узбек и поворот к исламу

В 1313 году ханом стал Узбек. При нём ислам сделался государственной религией Орды. Ещё раньше ислам принял хан Берке (правил в 1257–1266 годах), но лишь при Узбеке он стал опорой власти. Правление Узбека, продолжавшееся почти тридцать лет, считается вершиной могущества Улуса Джучи. В эти годы московские князья — Юрий Данилович, а затем Иван Калита — научились пользоваться ордынской политикой. Калита получил ярлык на великое княжение в 1328 году (окончательно — в 1332-м), и с тех пор оно почти не уходило из рук московского дома.[61]

Москва поднялась не вопреки Орде, а во многом благодаря ей. Это неудобная для национального самолюбия, но важная мысль. Москва стала центром собирания русских земель потому, что её князья оказались лучшими посредниками между ханом и русскими землями: собирали выход, подавляли непослушных соседей, умели договариваться в Сарае. А затем, когда Орда ослабла, эти же князья обратили накопленную силу против неё.

Великая замятня и распад

После смерти хана Бердибека в 1359 году в Орде началась долгая смута, которую русские летописцы назвали «великой замятней». За двадцать лет на сарайском престоле сменилось больше двадцати ханов. Реальную власть в западной части Орды захватил темник Мамай, не принадлежавший к роду Чингизидов. Против него в 1380 году на Куликовом поле выступил московский князь Дмитрий Иванович, впоследствии прозванный Донским.[62]

Куликовская битва не освободила Русь. Уже через два года хан Тохтамыш, восстановивший единство Орды, взял и сжёг Москву, и выплата дани возобновилась. Но значение битвы было символическим: русские князья впервые вышли единым войском против ордынской силы и победили. Окончательный удар по Орде нанёс не русский князь, а среднеазиатский завоеватель Тимур, разгромивший Тохтамыша в 1391 и 1395 годах и разоривший Сарай.

В XV веке Улус Джучи распался на несколько ханств:

Ханство

Возникло

Конец

Казанское

1438–1445

Взято Москвой в 1552

Крымское

1441

Присоединено к России в 1783

Астраханское

около 1459

Взято Москвой в 1556

Сибирское

конец XV века

Покорено в 1580–1590-х годах

Большая Орда

ядро прежнего Улуса

Разгромлена Крымом в 1502

Ногайская Орда

конец XIV — XV век

Распалась в XVII веке

Все эти государства были наследниками одной державы. И в XVI веке Москва начнёт собирать уже не только русские земли, но и это ордынское наследство. Покорение Казани и Астрахани при Иване Грозном откроет путь на Волгу и к Каспию, а поход Ермака — в Сибирь. Так Московское государство постепенно займёт место Улуса Джучи на карте Хартленда.

Спор о наследии

Как оценивать ордынскую эпоху? По этому вопросу в русской мысли давно идёт спор, и в нём есть по меньшей мере три позиции.[63]

Первая — классическая, восходящая к Карамзину и Соловьёву. Ордынская эпоха — это «иго», национальная катастрофа, которая отбросила Русь в развитии, отрезала её от Европы и привила ей деспотические привычки. Эту точку зрения разделяли и многие западные историки. Её сильная сторона — огромный объём реальных свидетельств о разорениях, угоне людей в рабство, упадке городов и ремёсел. Многие русские города после 1238 года восстанавливались десятилетиями, а каменное строительство в Северо-Восточной Руси почти прекратилось на полвека.

Вторая — евразийская. Её основа — работа Николая Трубецкого «Наследие Чингисхана» (1925), о которой говорилось в главе 4: Московская Русь, а затем Российская империя унаследовали от монгольской державы идею единого государства на пространстве Евразии, систему управления, дисциплину службы. Георгий Вернадский развивал эту мысль в многотомной истории России, написанной в эмиграции. Позднее Лев Гумилёв предложил понятие русско-ордынского «симбиоза» и вообще отрицал, что ордынская власть была «игом». Сторонники этой позиции подчёркивают веротерпимость Орды, пользу почтовой системы, роль ханской власти в возвышении Москвы.

Третья позиция — сегодня наиболее распространённая среди специалистов — старается избегать обеих крайностей. Её сторонники признают и огромный ущерб от нашествия, и реальное ордынское влияние на государственность, но предостерегают против того, чтобы выводить из одного события всё последующее развитие. Самодержавие, считают они, выросло из многих корней: из византийской идеи, из ордынской практики, из внутренней логики собирания земель. Критики евразийства, в том числе многие историки-медиевисты, указывают, что гумилёвская картина «симбиоза» плохо согласуется с источниками, а влияние Орды на русские институты зачастую преувеличивается.

Я держусь третьей позиции: ущерб был огромным, но и влияние Орды на русскую государственность было реальным. А для нашей книги важно вот что: Улус Джучи — первое государство, которое объединило большую часть Хартленда и показало, что такое объединение возможно. Он задал масштаб. После него власть, претендующая на срединную землю, мыслила уже не категориями удельных княжеств, а категориями пространства от Карпат до Иртыша. Москва в XVI веке унаследует этот масштаб — вместе с ямами, таможнями и казной.

Имя, которое пришло на Запад

Орда оставила ещё одно наследие, на этот раз не на Руси, а в Европе. Европейцы называли пришельцев «татарами» и, переиначив это слово, «тартарами» — по созвучию с Тартаром, преисподней античной мифологии. Огромная и почти неизвестная страна, откуда они пришли, получила имя Тартария. Эта страна просуществует на европейских картах ещё пятьсот лет — гораздо дольше, чем сама Орда. О ней — следующая глава.

 

 

Глава 9. Неизвестное. Тартария: имя для незнания

У каждой эпохи есть свои белые пятна. Античные географы заполняли их скифами и гипербореями, средневековые картографы — народами с пёсьими головами и царством пресвитера Иоанна. Для европейцев XIII–XVIII веков самым большим белым пятном была северная и центральная Азия. И у этого пятна было имя — Тартария.

В наши дни вокруг этого имени выросла целая индустрия мифов о «Великой Тартарии» — пропавшей сверхдержаве, скрытой от нас злонамеренными историками. Анатомии этого мифа посвящена глава 46. А здесь разберёмся, что такое Тартария на самом деле: откуда взялось слово, что оно обозначало и почему исчезло.

Татары и Тартар

Слово «татары» древнее монгольского завоевания. Так называлось одно из племён восточной Монголии — заклятых врагов Чингисхана, которое он в итоге разгромил. Но соседи, прежде всего китайцы и мусульмане, давно употребляли это имя шире, для степняков вообще. Когда монгольские армии пришли на запад, в них было множество тюркских воинов, и само имя «татары» стало общим для завоевателей. Русские летописи тоже говорят именно о «татарах». Позднее это имя перейдёт к тюркоязычным народам волжского, крымского и сибирского наследия Орды, которые и сегодня его носят.[64]

В Европе же слово превратилось в «тартаров». Добавленная буква «р» была не опиской. Тартар — в греческой и римской мифологии бездна под царством мёртвых, а в христианском представлении — ад. Для средневекового человека народ, внезапно появившийся ниоткуда и сокрушивший всё на своём пути, естественно связывался с преисподней. Английский хронист Матфей Парижский приписывает французскому королю Людовику IX каламбур: если «тартары» придут, мы отправим их обратно в Тартар, откуда они вышли. Подлинны ли эти слова, сказать трудно, но они точно передают настроение эпохи.

С самого начала слово «Тартария» несло в себе два смысла. Один — географический: страна татар. Другой — символический: тёмная, пугающая бездна за краем известного мира.

Первые свидетели

После шока 1241 года Европа захотела узнать, с кем имеет дело. В 1245 году папа Иннокентий IV отправил к великому хану францисканца Джованни дель Плано Карпини. Он проехал через Киев и ставку Бату на Волге до Монголии, стал свидетелем возведения на престол хана Гуюка и вернулся в 1247 году с сочинением «История монгалов, именуемых нами татарами». В 1253–1255 годах по поручению Людовика IX в Каракорум ездил фламандский монах Вильгельм Рубрук. Его отчёт — один из самых живых и наблюдательных текстов о монгольской державе. Наконец, в конце XIII века появилась книга Марко Поло, прожившего много лет при дворе хана Хубилая в Китае.[65]

Эти тексты были точнее всего, что Европа знала об Азии до того. Но они описывали не страну, а маршрут: цепочку ставок, степей, рек и дворов. Всё, что лежало в стороне от маршрута, оставалось неизвестным. А после распада Монгольской империи в XIV веке и эти маршруты закрылись. На два столетия срединная Азия снова погрузилась для европейцев в туман.

Тартария на картах

Когда в XVI веке европейские картографы принялись составлять печатные атласы мира, им пришлось заполнять огромное пространство между Московией, Персией, Индией и Китаем. Источники у них были скудные: Птолемей, Марко Поло, рассказы купцов, сочинения дипломатов, бывавших в Москве. И всё это пространство получило общее имя: Tartaria.[66]

В знаменитом атласе Абрахама Ортелия «Театр шара земного» (1570) есть отдельная карта «Тартария, или Царство Великого хана». Посмотрите на неё внимательно, и вы увидите не государство, а мозаику сведений разной степени достоверности. На карте соседствуют реальные города и народы с персонажами средневековых легенд: царством пресвитера Иоанна, запертыми народами Гога и Магога, затерянными коленами Израилевыми. Очертания рек и побережий приблизительны или фантастичны.

В этом главное свойство Тартарии на старых картах. Так называли регион, а не государство, как «Индия» (под которой тогда понимали чуть ли не всю Южную и Юго-Восточную Азию), «Африка» или «Скифия». Имя обозначало не то, что там было, а то, что европейцы об этом знали — то есть очень немногое.

Много Тартарий

По мере того как сведений становилось больше, единая Тартария на картах дробилась. К XVII–XVIII векам в европейских атласах регулярно встречаются несколько таких областей:

Название на картах

Что имелось в виду

Малая Тартария

Крымское ханство и степи Северного Причерноморья

Московская Тартария

Сибирь и другие земли, подвластные России в Азии

Независимая Тартария

Средняя Азия: Хива, Бухара, казахские степи

Китайская Тартария

Маньчжурия, Монголия и другие владения цинского Китая

Великая Тартария

Общее название для всего этого региона

Уже из этого перечня видно, что Тартария самих европейских картографов не была одним государством. Она делилась между Россией, цинским Китаем, Османской империей (через крымского вассала) и множеством местных ханств и кочевых союзов. Особенно интересна «Китайская Тартария». В 1644 году Китай завоевали маньчжуры, основавшие династию Цин, и европейские иезуиты называли их «татарами». Получается, что в XVII–XVIII веках «татарские» династии стояли в Стамбуле (в виде крымских вассалов) и в Пекине — и за этим тоже стоит не единая держава, а одно и то же расплывчатое слово.

Витсен, Страленберг и статья в энциклопедии

Перелом начался в конце XVII века, и связан он с Россией. Амстердамский бургомистр Николаас Витсен в молодости побывал в Москве в составе голландского посольства и десятилетиями собирал сведения о Сибири — из русских чертежей, из писем и расспросов. В 1692 году он издал труд «Северная и Восточная Тартария» и крупную карту. Название старое, а материал — новый: впервые в Европе Сибирь была описана на основе русских данных, с реальными реками, острогами и народами.[67]

Следующий шаг сделал шведский офицер Филипп Иоганн Страленберг. Попав в плен под Полтавой, он тринадцать лет провёл в Тобольске, участвовал в экспедиции Даниэля Мессершмидта и в 1730 году, уже в Швеции, издал книгу о северной и восточной части Европы и Азии с картой. Страленберг (одновременно с Василием Татищевым) предложил проводить границу между Европой и Азией по Уральским горам. До этого её часто вели по Дону, как в античности.

В 1771 году вышло первое издание «Британской энциклопедии». В нём есть статья «Тартария», которая стала любимым аргументом современных мифотворцев. В статье Тартария описана как обширная страна на севере Азии, и тут же перечислены её части, принадлежащие разным властителям: России, Китаю, местным ханам. Прочитать эту статью как свидетельство существования единой тартарской державы — всё равно что прочитать статью «Африка» как доказательство существования африканского царства.

Почему имя исчезло

В XIX веке слово «Тартария» постепенно уходит с карт. Мифотворцы видят в этом следы заговора: кто-то якобы стёр с лица земли великую державу. На деле причина гораздо проще. Имя, которое обозначало незнание, стало не нужно, когда появилось знание.

Русские геодезисты, экспедиции Академии наук, дипломаты и миссионеры заполнили белое пятно конкретными названиями. Вместо «Московской Тартарии» появились Тобольская, Иркутская и другие губернии. Вместо «Независимой Тартарии» — Хивинское ханство, Бухарский эмират, Кокандское ханство, а затем и Туркестанское генерал-губернаторство. Вместо «Китайской Тартарии» — Маньчжурия и Монголия. Карта стала подробной — и обобщающее имя стало не нужно. Точно так же с карт исчезли «Великая Скифия» и «Южная неведомая земля».

Урок Тартарии

История слова «Тартария» — это история взгляда извне. Для европейца это была земля, о которой ничего толком не известно, кроме того, что оттуда приходят грозные всадники. Сами жители срединной земли никогда не называли свою страну «Тартарией». Русские говорили о Руси, о Сибири, о степи; тюрки — о своих юртах и улусах; китайцы — о своих северных границах. Тартария — слово из чужого словаря.[68]

И в этом есть своя поучительность. Хартленд очень долго воспринимался не сам по себе, а как пустота на краю знакомого мира, как источник угрозы. Даже Маккиндер в начале XX века смотрел на него примерно так же: как на недоступную для морских держав цитадель, откуда может исходить опасность. Но в то время, когда европейские картографы ещё рисовали там царство пресвитера Иоанна, Хартленд уже учился описывать себя сам. Как именно — об этом следующая глава.

 

 

Глава 10. Измерение. Как карта стала точной

Пространством нельзя управлять, не зная его. А знать пространство — значит иметь карту. В прошлой главе мы видели, как европейцы веками заполняли северную Азию словом «Тартария». Эта глава — о том, как это слово вытеснили конкретные реки, хребты, мысы и города. И сделали это в первую очередь сами жители срединной земли.

Московские чертежи

Московское государство в конце XVI века составило свою первую общую карту — так называемый «Большой чертёж». Сам чертёж не сохранился, но дошло его описание — «Книга Большому чертежу», составленная в Разрядном приказе в 1627 году. Это своеобразный путеводитель: перечень рек, городов, дорог и расстояний, вплоть до Оби и закаспийских степей. Это то же восприятие пространства, что и у скандинавских купцов: не плоскость, а сеть путей.[69]

Русские чертежи составляли не по координатам, а по рассказам и путевым наблюдениям. Каждый сибирский воевода должен был описать свой уезд: какие реки, сколько дней пути от острога до острога, какие народы и сколько с них сбирается ясака. В 1667 году тобольский воевода Пётр Годунов составил общий «Чертёж Сибирской земли». Такие материалы потом попадут в руки Витсена и лягут в основу европейских представлений о Сибири.

Ремезов из Тобольска

Вершиной этой традиции стал Семён Ульянович Ремезов — тобольский служилый человек, иконописец, архитектор и картограф. Он построил Тобольский кремль — единственный каменный кремль в Сибири. А в 1699–1701 годах составил «Чертёжную книгу Сибири», которую часто называют первым русским географическим атласом: два с лишним десятка листов с чертежами всех сибирских уездов и общей картой.[70]

У Ремезова нет градусной сетки, юг часто наверху, пропорции искажены. Зато у него точно передана система рек и волоков, расселение народов, положение зимовий и острогов. Это карта человека, который знает страну изнутри: как по ней ходить, а не как она выглядит сверху. И в то самое время, когда на амстердамских картах ещё кочевали сказочные царства, тобольский мастер уже знал, что на месте «Тартарии» живут татары, остяки, тунгусы и якуты, и знал, сколько дней плыть до каждого из них.

Пролив между континентами

Главным географическим вопросом того времени был такой: сходится ли Азия с Америкой? Ответ на него дали дважды, и оба раза — русские люди.[71]

В 1648 году казак Семён Дежнёв и купец Федот Попов на кочах вышли из устья Колымы, обогнули северо-восточную оконечность Азии и попали в Тихий океан. То есть прошли через пролив, который потом назовут Беринговым. Отчёт Дежнёва пролежал в якутском архиве почти столетие, пока его не обнаружил в 1736 году историк Герард Фридрих Миллер. Это хорошо показывает общую черту русского освоения Сибири: знание добывалось, но не всегда доходило до центра.

Пётр I в последние недели жизни, в конце 1724 — начале 1725 года, подписал инструкцию для Первой Камчатской экспедиции. Её возглавил датчанин на русской службе Витус Беринг. В 1728 году его судно «Святой Гавриил» прошло проливом, но из-за тумана американского берега Беринг так и не увидел. Вопрос остался открытым, и для его решения понадобилось куда более масштабное предприятие.

Великая Северная экспедиция

Великая Северная, или Вторая Камчатская, экспедиция 1733–1743 годов — одно из крупнейших научных предприятий XVIII века во всём мире. В ней участвовало, по разным оценкам, от двух до пяти тысяч человек, а отряды работали одновременно на пространстве от Белого моря до Аляски и Японии.[72]

Отряд

Что сделано

Малыгин, Скуратов

Описано побережье от Печоры до Оби

Овцын, Минин

Побережье между Обью и Енисеем

Василий и Татьяна Прончищевы, Харитон Лаптев, Семён Челюскин

Таймыр; в 1742 году Челюскин достиг самой северной точки Евразии

Дмитрий Лаптев

Побережье от Лены до Колымы

Беринг и Чириков

В 1741 году — к берегам Аляски, открытие Алеутских островов

Шпанберг и Вальтон

Курильские острова и берега Японии

Академический отряд: Миллер, Гмелин, Крашенинников, Стеллер

История, этнография, ботаника и зоология Сибири и Камчатки

Цена была высокой. Василий Прончищев и его жена Татьяна, первая женщина-полярная путешественница, умерли на Таймыре в 1736 году. Беринг погиб в декабре 1741 года на необитаемом острове в Тихом океане, который теперь носит его имя. Но результат был несоизмерим с чем-либо, что было до того: северное побережье Евразии впервые легло на карту почти на всём протяжении. Книга Степана Крашенинникова «Описание земли Камчатки» (1755) стала классикой и была переведена на главные европейские языки. А плавание Беринга и Чирикова к Аляске открыло дорогу на третий континент — в Русскую Америку. О ней мы подробно поговорим в главе 14.

Атлас империи

Параллельно с экспедициями шла работа в столице. Ученики Морской академии — геодезисты — ещё при Петре были разосланы по губерниям для инструментальной съёмки. Обер-секретарь Сената Иван Кириллов в 1734 году начал издавать «Атлас Всероссийской империи». А в 1745 году Петербургская академия наук выпустила «Атлас Российский» — девятнадцать специальных карт и генеральную карту всей страны. В работе участвовали французский астроном Жозеф-Николя Делиль и Леонард Эйлер.

Атлас 1745 года стал одним из лучших национальных атласов своего времени. На нём уже нет сказочных царств и нет «Тартарии» как сплошного пятна — есть губернии, реки, города и градусная сетка. Позже Ломоносов, возглавив Географический департамент Академии, разослал по всей стране анкеты, чтобы собрать сведения для нового атласа. А с 1765 года, при Екатерине II, началось Генеральное межевание — съёмка и размежевание земель, растянувшееся на десятилетия.

Карта была не только научным, но и государственным делом. Точные карты часто считались секретными. Поэтому первая половина XVIII века даёт странную картину: в России уже знают Сибирь довольно хорошо, а европейские издатели продолжают перепечатывать старые листы с «Тартарией». Разрыв между тем, что известно изнутри, и тем, что видно извне, — не выдумка мифотворцев, а реальная черта эпохи. Только объясняется он не сокрытием «правды о Тартарии», а обычной инерцией книжного рынка и секретностью государственных данных.

Линия по Уралу: откуда взялся вопрос «Европа или Азия»

В эту же эпоху на карте появилась линия, с которой начался один из самых долгих споров русской мысли.[73]

Античные географы проводили границу между Европой и Азией по Дону (Танаису). При таком делении большая часть Московского царства оказывалась в Азии. В 1720–1730-е годы Татищев и Страленберг, о котором шла речь в главе 9, предложили другую границу — по Уральскому хребту. Учёные приводили для этого естественно-научные доводы: реки по ту сторону Урала текут в другие моря, там иные растения и животные.

Но у новой линии был и политический смысл, на который обратил внимание американский историк географии Марк Бассин. Петровская Россия хотела быть европейской державой. Граница по Уралу помещала её ядро — Москву, Петербург, Волгу — в Европу, а Сибирь превращала в азиатскую колонию, как Индия у Британии. Россия получала всё сразу: европейскую метрополию и азиатские владения.

Эта линия и сделала возможным вопрос, который тревожит русскую мысль до сих пор: если наша страна лежит по обе стороны Урала, то кто мы? Европа с азиатскими владениями? Азия в европейском платье? Или что-то третье, для чего само деление на Европу и Азию не подходит? Из этого вопроса вырастут спор западников и славянофилов, евразийство и его насмешливый двойник — «Азиопа». К этой развилке — Евразия или Азиопа — мы вернёмся в главе 47. А пока заметим: сама граница по Уралу — не данность природы, а решение картографов. Уральские горы невысоки и легко проходимы, и для жителя срединной земли они всегда были скорее волоком, чем стеной.

Последние белые пятна

В XIX веке съёмку страны продолжили военные топографы и Русское географическое общество, основанное в 1845 году. Пётр Семёнов в 1856–1857 годах исследовал Тянь-Шань и получил позднее почётную приставку к фамилии — Тян-Шанский. Николай Пржевальский в 1870–1880-е годы прошёл Монголию, Тибет и Центральную Азию — те самые земли, которые недавно ещё назывались «Китайской Тартарией».

Последнее крупное географическое открытие на карте срединной земли состоялось совсем недавно. В 1913 году Гидрографическая экспедиция Северного Ледовитого океана под командованием Бориса Вилькицкого на ледокольных пароходах «Таймыр» и «Вайгач» открыла архипелаг Северная Земля. А точно нанесли его на карту лишь в 1930–1932 годах, в экспедиции Георгия Ушакова и Николая Урванцева. То есть физическая карта Хартленда была завершена позже, чем Маккиндер назвал его сердцем мира.

Итог урока III

Третий урок был о степи и о том, как срединную землю видели сначала завоеватели, потом чужие, а затем свои. Улус Джучи впервые объединил Хартленд политически и приучил русских князей к масштабу. Европа назвала этот мир Тартарией и долго не могла рассмотреть за этим именем реальные страны и народы. А Россия, унаследовав ордынское пространство, три столетия переводила его из легенды в географию: от чертежей воевод до атласа Академии, от коча Дежнёва до ледоколов Вилькицкого.

 

 

Урок IV. Знак равенства. Самодержавие

Предмет: арифметика

Знать пространство ещё не значит им владеть. Чтобы удержать землю от океана до океана, нужны были особая власть и особая идея этой власти. У неё было имя, которое сегодня произносят с усмешкой, — самодержавие. Этот урок прослеживает, как оно родилось, что означало и почему погибло, а затем — что эта власть сделала с пространством.

 

 

Глава 11. Вычитание дани. От ярлыка к Угре

«Мы Божиею милостию государи на своей земле изначала, от первых своих прародителей, а поставление имеем от Бога… а поставления, как есмя наперед сего не хотели ни от кого, так и ныне не хотим».

— ответ Ивана III послу императора Фридриха III Николаю Поппелю, 1489

Парадокс слова

Есть слова, которые произносят с гордостью, и слова, которые произносят с усмешкой. «Суверенитет» относится к первым. О нём говорят в торжественных речах, его записывают в конституции, ради него идут на жертвы. «Самодержавие» относится ко вторым. Сегодня это почти ругательство, ярлык из школьного учебника, синоним произвола, застоя и «тюрьмы народов». Назвать современного политика самодержцем значит его обвинить.[74]

Между тем по исходному смыслу эти слова почти совпадают. Оба отвечают на один и тот же вопрос: есть ли над этой властью другая власть? Оба отвечают на него одинаково: нет. Самодержец держит себя сам, ни у кого не просит ни короны, ни дозволения. Суверен стоит выше всех, и над ним никого нет. Метафоры разные, одна о высоте, другая об опоре, но указывают они в одну точку.

Как вышло, что одно и то же понятие в одной оболочке стало достоинством, а в другой приговором? Обычный ответ прост: самодержавие было плохим, поэтому и слово стало плохим. Ответ этот верен, но слишком короток. Он не объясняет, почему слово «суверенитет», которое в XVI веке так же тесно было связано с абсолютной монархией, благополучно пережило падение монархий и даже выиграло от него. И он не объясняет, почему в России начала XXI века идея самостоятельности государства вновь оказалась в центре политического языка, но вернулась под латинским именем, а не под своим собственным.

Моя мысль состоит в следующем. В слове «самодержавие» с самого начала были склеены два разных значения. Первое внешнее: государство ни от кого не зависит, не платит дани, не принимает власть из чужих рук. Второе внутреннее: внутри государства высшая власть принадлежит одному лицу и ничем не ограничена. Европа со временем эти значения развела и оставила за словом «суверенитет» оба, но переписала внутреннее: носителем верховной власти стал народ, а не монарх. Русское слово такой операции не пережило. Оно было намертво привязано к личности царя, и когда спор о внутренней власти обострился, оно утонуло вместе с ней, утащив за собой и внешний смысл, ради которого когда-то родилось.

Этот урок — попытка распутать узел. Не для того, чтобы оправдать историческое самодержавие, а для того, чтобы увидеть, какой вопрос оно решало хорошо и какой плохо. Это различие нужно не только историку. Оно нужно каждому, кто сегодня слышит слово «суверенитет» и пытается понять, что именно ему предлагают.

Рождение титула: самодержец как освобождённый

Начнём со слова, а не с оценки. «Самодержец» не русское изобретение и не перевод латинского «суверена». Это калька с греческого αὐτοκράτωρ: αὐτός — «сам», κρατέω — «держать, властвовать». Так именовали себя византийские императоры. Титул подчёркивал, что их власть не вытекает ни из чьей другой власти. Славянские книжники переложили его на свой язык пословно, и получился образ удивительно телесный: тот, кто держит сам, не опираясь на чужую руку.[75]

Латинский «суверен» устроен иначе. Он восходит к позднелатинскому superanus, «стоящий над», «верховный». Здесь образ пространственный: лестница властей, на вершине которой стоит один, и выше него ступеней нет. Суверен определяется местом в иерархии, самодержец — отсутствием внешней опоры. Один образ взят из феодального мира сюзеренов и вассалов, другой — из имперского мира, где власть не даруется, а имеется. Но на практике они означают одно: правитель никому не подотчётен извне.

На Руси этот титул стал политически важен при Иване III, и не случайно именно тогда. Два с лишним века русские князья получали ярлык на княжение из рук ордынского хана. Великий князь владимирский был великим потому, что так решили в Сарае. Летом 1472 года хан Большой Орды Ахмат пошёл на Москву, но у Алексина не смог переправиться через Оку и отступил. После этого в Москве решили больше не соблюдать отношений зависимости, и дань перестали платить. В 1476 году Ахмат потребовал, чтобы великий князь явился в Орду лично. Иван отказал, и столкновение стало неизбежным. Осенью 1480 года два войска несколько недель стояли на разных берегах Угры, и Ахмат ушёл, так и не приняв боя. Историография привычно считает Стояние на Угре концом ордынской зависимости. Полезно заметить, что это была не сокрушительная победа, а факт неподчинения, доведённый до конца. Самодержавие родилось не из триумфа, а из отказа.

В эти десятилетия в дипломатических сношениях Иван III начинает применять к себе слова «царь» и «самодержец». В. О. Ключевский в «Курсе русской истории» обращал внимание на то, что тогда они значили совсем не то, что мы привыкли в них слышать. Самодержцем называли государя, который не зависит ни от какой внешней власти и никому не платит дани. О полноте власти над собственными подданными речь ещё не шла. Первоначальное «самодержавие» — термин международного, а не государственного права. Оно обращено наружу, к другим дворам, а не внутрь, к боярам и городам.

Самая яркая иллюстрация этого смысла — эпизод 1489 года. В Москву приезжает Николай Поппель, посол императора Священной Римской империи Фридриха III. Он предлагает великому князю нечто, что с европейской точки зрения выглядело щедрым подарком: королевский титул из рук императора. В латинском мире так и делалось: корону давали папа или император, и принять её значило войти в семью христианских государей. Но заодно это значило признать, что твой сан дарован кем-то старшим.

Ответ московских дипломатов вынесен в эпиграф этой главы. В нём три утверждения, и каждое стоит прочесть отдельно. «Государи на своей земле» — это территориальный принцип: власть привязана к земле, а не к личной верности сюзерену. «Изначала, от первых прародителей» — это принцип исторической самостоятельности: наша власть не началась с чьего-то разрешения. «Поставление имеем от Бога» — это принцип непосредственной легитимности: между нами и источником власти нет посредников, ни в Орде, ни в Вене, ни в Риме. А завершает формулу спокойный отказ: не хотели ни от кого прежде и не хотим теперь.

Посмотрим на дату. До «Шести книг о государстве» Жана Бодена, где суверенитет впервые получит строгое теоретическое определение, остаётся больше восьмидесяти лет. До Вестфальского мира, с которого принято отсчитывать систему суверенных государств, — больше века с половиной. Московские дьяки не читали трактатов и не писали их. Но они сформулировали понятие внешнего суверенитета настолько точно, что его можно было бы вписать в учебник международного права: власть на своей территории, независимая по происхождению и не нуждающаяся во внешнем признании.

Отсюда первый вывод. Самодержавие родилось как формула освобождения, а не деспотии. Самодержец в своём первоначальном смысле — это тот, кто перестал ездить за ярлыком и вежливо отказался от короны, которую ему предлагали из соседнего дворца. Внутреннее значение придёт позже. По Ключевскому, оно сложится при Иване Грозном, который проведёт старую формулу через спор с собственными боярами. В переписке с Курбским царь настаивает, что волен и жаловать своих «холопей», и казнить их. Здесь слово впервые поворачивается лицом внутрь страны. От этого поворота и начнётся та история, которая через три столетия сделает его осуждающим.

Иго или симбиоз: современные споры

Тема этой главы — ордынское наследие — относится к самым спорным в русской историографии. Сегодня она читается иначе, чем в прошлом веке.

Факты нашествия и ордынской зависимости — разорение городов в 1237–1240 годах, ярлыки, «выход», переписи и баскаки — изложены в главе 8. Здесь важно другое: как их толкуют сегодня.

Историки спорят о трёх вещах, и по каждой я скажу прямо. Первое — масштаб последствий. Одни, как Б. Д. Греков и А. Н. Насонов, видели в Орде главную причину отставания Руси; другие, начиная с Г. В. Вернадского и далее Ч. Гальперина и Д. Островски, подчёркивают, что зависимость была тяжёлой, но не исключала собственного развития, а многие институты московской власти были частично заимствованы из степи. Я на стороне вторых: иго было тяжёлым, но Москва вышла из него сильнее, чем вошла, и взяла у степи многое из того, чем потом управляла. Второе — само слово «иго»: оно утвердилось в русской книжности не сразу, и его устойчивый смысл связан со стоянием на Угре 1480 года. Третье — наследие: о словах, которые оставила Орда в финансах, торговле, почте и охране, сказано в главе 8. С. Коткин в статье «Монгольское содружество?» (2007) предложил рассматривать постмонгольские государства как части общей системы обмена и управления.[76]

Интерпретация автора. Обе крайние картины — «иго», остановившее развитие, и «симбиоз», который был благом, — слабы перед фактами. Первая не объясняет, почему Москва за два века усилилась именно внутри ордынской системы; вторая не объясняет цены, которую платили жители разорённых и обложенных данью земель. Точнее сказать так: Орда стала для Руси одновременно поборами, школой управления и источником легитимности; цена была огромной, и часть этого опыта легла в основу московской власти. Выводы главы о суверенитете остаются в силе: стояние на Угре — не конец зависимости, а её юридический выход, и потому оно по праву стало символом.

 

 

Глава 12. Число три. Третий Рим и уваровская триада

Формула, вынесенная в название главы, старше уваровской триады на три столетия, и начать нужно с неё. Самодержец, освободившийся от Орды, должен был объяснить себе и другим, что он такое. Ответ дал псковский монах, и ответ этот оказался долговечнее самого государства, для которого был написан.

Москва как последняя христианская держава

Империи редко довольствуются настоящим. Одного обладания территорией, армией и властью им недостаточно: им требуется прошлое, подтверждающее законность господства, и будущее, обещающее ему вечность. Поэтому империя почти всегда рассказывает о себе как о наследнице великого предшественника, восстановительнице утраченного порядка или завершении мировой истории.[77]

Формула «Москва — Третий Рим» появилась в начале XVI века. Её основные положения связывают с посланиями псковского монаха Филофея, одно из которых было написано около 1523–1524 годов дьяку великого князя Василия III Михаилу Мисюрю-Мунехину. После падения Константинополя Москва стала мыслиться новым центром православного мира: первый Рим отпал от истинной веры, второй Рим — Константинополь — оказался под властью иноверцев, а третий стоит. «Четвёртому не быти».

Для средневекового сознания речь шла не просто о переносе столицы или о дипломатическом повышении статуса Москвы. Это было продолжение идеи translatio imperii — переноса империи, согласно которой единая верховная власть не исчезает бесследно, а переходит к новому хранителю. Москва получала величие не потому, что начинала историю заново, а потому, что принимала наследство Рима и Византии.

Но формула Филофея была также предостережением. Если Москва оставалась последним оплотом истинной христианской державы, на неё возлагалась исключительная ответственность. Её падение уже не могло привести к очередному переносу священного центра: после третьего Рима должен был последовать не четвёртый, а конец исторического времени. Первоначальный смысл идеи поэтому нельзя свести к простой программе внешней экспансии. В ней было больше эсхатологии и нравственного требования к правителю, чем готовой геополитической доктрины.

Позднее религиозная формула всё чаще переводилась на язык государственной политики. Духовное служение превращалось в историческую миссию, ответственность — в право, а право — в притязание на пространство и влияние. Так идея последнего хранителя истины становилась оправданием имперской исключительности. Однако между посланиями монаха XVI века и политическими идеологиями последующих столетий лежит долгая цепь переосмыслений: приписывать Филофею все позднейшие практики означало бы подменить историю ретроспективным обвинением.

Две тройки

На первый взгляд выражения «Третий Рим» и «Третий рейх» словно приглашают поставить их в один ряд. Но такое сближение обманчиво. Римская и германская нумерации возникли независимо друг от друга и отсчитывают разные исторические последовательности. Совпадение числа не создаёт общего «четвёртого». Оно лишь обнаруживает сходную символическую функцию слова «третий»: после тезиса и антитезиса должно явиться завершение, после двух неудачных воплощений — окончательное.

Выражение «Третий рейх» получило широкую известность благодаря книге немецкого националистического мыслителя Артура Мёллера ван ден Брука, опубликованной в 1923 году. Первым рейхом в этой схеме считалась Священная Римская империя, вторым — Германская империя 1871–1918 годов. Третий должен был прийти на смену Веймарской республике, преодолеть партийную раздробленность и классовые противоречия, объединив немцев в авторитарном национальном государстве.

И здесь слово «третий» обозначало не простой порядковый номер. Будущий рейх должен был стать завершением, синтезом и окончательным воплощением германской судьбы — своего рода конечной империей. В этом отношении политическое воображение Мёллера соприкасалось с более древними хилиастическими представлениями о последнем царстве. Исследователи также отмечают, что идея Третьего Рима была известна ему через русскую литературу, в частности через Достоевского и Мережковского. Но это интеллектуальное соприкосновение не превращает Третий рейх в прямое продолжение московской формулы.

Национал-социалисты присвоили образ Третьего рейха и связали его со своей диктатурой. Режим 1933–1945 годов представлял себя не временной властью, а началом тысячелетней эпохи. Реальная продолжительность «тысячелетнего рейха» составила двенадцать лет, однако масштаб его преступлений показал опасность государства, объявившего себя исполнителем окончательного исторического приговора.

Третий Рим и Третий рейх поэтому нельзя отождествлять ни нравственно, ни исторически. Первый возник в православной историософии раннего XVI века; второй стал националистической утопией XX века, присвоенной расистским и тоталитарным режимом. Сопоставлять их можно только на уровне устройства политического мифа — не стирая различий между вероучительной формулой, позднейшей имперской идеологией и практикой нацистского государства.

Общая грамматика последней империи

При всех различиях в обеих конструкциях обнаруживаются несколько сходных движений мысли.

Наследование вместо начала. Настоящее государство получает величие от умерших империй. Оно не создаёт новый порядок с нуля, а объявляет себя законным владельцем чужой славы.

Катастрофа как передача предназначения. Падение предшественников трактуется не как доказательство смертности всякой державы, а как переход мировой миссии к следующему избраннику.

Превращение частного в универсальное. Отдельная страна начинает говорить от имени порядка, который считается выше обычных границ, договоров и интересов.

Закрытие будущего. Третья империя должна быть последней. Если возможны четвёртая и пятая, то третья становится лишь одним из многих временных государств и теряет ореол окончательности.

Главная опасность возникает там, где историческая миссия перестаёт ограничивать власть и начинает её оправдывать. Тот, кто считает себя последним защитником истины, легко воспринимает несогласие как измену, соседей — как заблудших или неполноценных, а войну — как исполнение долга. Обычная политика предполагает компромисс, ограниченность целей и сменяемость власти. Политика «последнего царства» превращает компромисс в отступничество, а поражение — в космическую катастрофу.

В этом смысле слово «последний» опаснее слова «великий». Великая держава ещё может признавать существование других держав. Последняя империя склонна считать их либо временными, либо ложными. Она не просто участвует в истории — она присваивает себе право объявлять, когда история должна закончиться.

Быть ли четвёртому?

Поэтому вопрос «быть ли четвёртому?» важен не как упражнение в нумерации государств. Это вопрос о том, может ли какая-либо политическая сила действительно стать последней, закрыть будущее и отменить возможность собственного преемника.

Краткий ответ. Внутри мифа — нет: третья империя потому и называется третьей, что мыслится последней. В реальной истории — да: государства возникают и исчезают независимо от обещаний вечности.

Четвёртый Рим опроверг бы формулу Филофея, а Четвёртый рейх разрушил бы притязание третьего на окончательное воплощение германской судьбы. Поэтому выражение «Четвёртый рейх» сегодня существует преимущественно как политическая метафора или предупреждение о возрождении нацистских практик, а не как название реального исторического государства.

История, однако, не признаёт запрета на продолжение. Каждый павший «последний мир» оставляет после себя символы, учреждения и мечты, которые могут быть присвоены новым претендентом. Не бывает последней империи; бывают лишь империи, которые считают себя последними.

Будущий «четвёртый» необязательно назовёт себя Римом или рейхом. Современной империи может не понадобиться император, единая столица или торжественный титул. Она способна существовать как система военных союзов, финансовых зависимостей, технических стандартов, информационных платформ и контроля над потоками данных. Власть меняет форму быстрее, чем политический язык успевает дать ей имя.

Поэтому вопрос следует поставить иначе: появится ли новая сила, которая объявит собственный порядок единственно возможным и окончательным? Вероятно, такие попытки будут повторяться. Человеку трудно принять незавершённость истории, а государству — собственную временность. Обещание последнего царства избавляет от неопределённости: оно объясняет прошлое, оправдывает настоящее и заранее присваивает будущее.

Первый Рим пал, второй пал, Третий рейх пал, а судьба Третьего Рима остаётся предметом споров. Вечными оказываются не империи, а человеческая потребность объявлять очередную империю вечной.

Четвёртый начинается не тогда, когда возникает новое могущественное государство. Он начинается тогда, когда это государство говорит: после нас ничего не будет. И заканчивается в тот момент, когда история снова продолжается.

Для книги о срединной земле из этого очерка следуют два вывода. Первый относится к слову «самодержавие». Мы видели, что оно означало независимость от внешней власти; формула Филофея прибавила к независимости миссию. Пока миссия понималась как ответственность, она ограничивала власть; когда стала пониматься как право, начала её оправдывать. Это тот же раскол смысла, о котором говорится в следующей главе, только на другом слове.

Второй вывод относится к будущему и связывает эту главу с последними. Образ страны-связи, предложенный в главе 56, и образ будущего в главе 60 сознательно построены иначе, чем миф последнего царства: в них срединная земля не завершает историю и не говорит от имени единственно возможного порядка, а соединяет чужие дороги и строит «не против других, а для всех». Мост, в отличие от последней империи, предполагает, что по обе его стороны кто-то есть. А замечание о «четвёртом», которому не понадобится ни император, ни столица, — о власти как системе стандартов, платформ и потоков данных — стоит вспомнить, читая в главе 53 о цифровом суверенитете.

Уваровская триада: три независимости

В 1833 году новый руководитель Министерства народного просвещения Сергей Уваров разослал по учебным округам циркуляр. Народное образование, говорилось в нём, должно совершаться «в соединённом духе Православия, Самодержавия и Народности». Формула быстро переросла министерскую бумагу. Позднее историк А. Н. Пыпин назвал её теорией официальной народности, и под этим именем она вошла в учебники. Обычно её читают как заклинание реакции: церковь, царь и послушный народ.[78]

Но если посмотреть на контекст, смысл формулы окажется сложнее. Напомню, что как раз тогда Европа пережила Июльскую революцию 1830 года, а Россия — Польское восстание. Идеи, что приходили с Запада, воспринимались в Петербурге не как дискуссия, а как внешнее давление. Уваров — человек европейски образованный, друг Гёте и автор сочинений по-французски. Поэтому он искал не способ отгородиться от Европы, а способ брать у неё знания, не принимая готовых ответов на вопрос о том, как должна быть устроена Россия.

Прочитанная так, триада состоит из трёх независимостей, и каждая имеет свою историю.

Православие — независимая вера. В 1439 году на Флорентийском соборе греческая церковь, надеясь на помощь Запада против турок, признала верховенство папы. Москва унию отвергла, митрополита Исидора, подписавшего её, сместила, а в 1448 году сама поставила митрополита Иону, без санкции Константинополя. Когда в 1453 году Константинополь пал, в Москве это прочли как расплату за измену вере. А в начале XVI века явилась формула Филофея о Третьем Риме, разобранная выше. Это не только мессианская идея, но и та же формула самостояния, только перенесённая в церковную сферу: истинная вера не нуждается в чужом центре.

Самодержавие — независимая власть. Это то, о чём шла речь выше: государь, не получающий власть ни от хана, ни от императора, ни от папы.

Народность — независимая культура. Самое тёмное слово триады и самое современное. Уваров сам так и не дал ему чёткого определения. Но стоит заметить, что это русский ответ на европейскую «нацию», то есть на то самое понятие, в котором французские революционеры разместили суверенитет. Уваров берёт идею народа как исторической личности, со своим характером и путём, но не отдаёт этому народу власть. Народ здесь — носитель самобытности, а не суверенитета.

Каждый элемент триады должен был держать два других. Вера освящает власть, которая не нуждается в чужом помазании. Власть охраняет веру и народный уклад. Народ хранит веру и доверяет власти. Это замкнутая система самодостаточности: цивилизация, в которой ни сан, ни символ веры, ни идентичность не получены извне.

И именно здесь скрывается слабое место триады. Два её элемента обращены наружу: православие отличает нас от латинского Запада, народность — от космополитической Европы. А самодержавие в триаде стоит на границе. Оно и отделяет Россию от мира, и отвечает на вопрос о том, кто внутри неё правит. В 1833 году эти два смысла ещё можно было держать вместе. Но сама формула делала их неразлучными: защитить самостояние России значило защитить неограниченную власть царя, а усомниться во втором значило посягнуть на первое.

Отеческая власть: взгляд Фёдорова

У этой формулы был ещё один читатель, о котором пойдёт речь в последнем уроке книги, — московский библиотекарь Николай Фёдоров. Его взгляд стоит привести здесь, потому что он показывает третью возможность, не совпадающую ни с казённым, ни с либеральным прочтением слова.[79]

Политические взгляды Фёдорова часто смущают его поклонников: он был монархистом. В статье «Самодержавие», напечатанной без подписи в Асхабаде в 1901 году, он писал о власти отеческой. Царь — не хозяин подданных, а старший в роду, отвечающий за всех. Самодержавие в его понимании — служение: объединить народ в общем деле и направить силы страны, прежде всего армию, на регуляцию природы.

Этот идеал был далёк от реальной монархии его времени. Фёдоров спорил не с вечем, а с безличной бюрократией и с парламентским торгом партий. В его отеческой власти больше от патриархальной общины, чем от петербургской канцелярии. Потому его монархизм и не помешал советским инженерам принять его космические идеи, а нынешним читателям — соединять их с идеалом соборного, вечевого решения.

Сюда же относятся его заметки о мирной конференции 1899 года в Гааге, где державы обсуждали ограничение вооружений. Разоружение без общего дела Фёдоров считал бесплодным. Армию нельзя просто распустить — её надо перенаправить: солдаты, освобождённые от войны, должны стать первым отрядом регуляторов природы.

В таком прочтении самодержавие — не право одного повелевать, а обязанность старшего отвечать за всех. Исторической монархии этот идеал не соответствовал, и сам Фёдоров это понимал. Но он важен как свидетельство: слово, которое мы привыкли считать однозначным, ещё на рубеже XX века могло означать служение, а не произвол.

 

 

Глава 13. Дробь. Раскол смысла

Чтобы понять, как слово стало осуждающим, надо сначала посмотреть, как своё слово спасла Европа.

В 1576 году Жан Боден определил суверенитет как абсолютную и постоянную власть государства. У него оба смысла ещё слиты, ровно как в московском «самодержавии». Суверен не подчиняется ни папе, ни императору и не связан законами, которые сам издаёт. Боден писал во время религиозных войн, и ему нужен был король, стоящий выше всех партий. Французский абсолютизм и русское самодержавие в тот момент были близкими родственниками.

Затем случилось то, что можно назвать хирургической операцией над понятием. Руссо в «Общественном договоре» (1762) сохранил все свойства боденовского суверенитета — единство, неотчуждаемость, верховенство, — но перенёс его с короля на народ. Декларация прав человека и гражданина 1789 года закрепила это в третьей статье: источник всякого суверенитета пребывает в нации. Слово уцелело, сменился только его внутренний носитель. Внешний смысл остался нетронутым: республиканская Франция защищала свою независимость от коалиций монархов с такой же яростью, с какой Иван III — от Орды.

Русскому слову такая операция была недоступна. «Суверенитет» — абстрактное свойство, его можно приписать королю, народу, парламенту. «Самодержавие» грамматически привязано к самодержцу, к конкретному лицу. Сказать «самодержавие народа» по-русски странно, хотя в принципе можно. А значит, любой проект передачи власти от монарха к обществу автоматически оказывался проектом отмены самодержавия.

Так и произошло. Декабристы, Герцен, народники, земские либералы, социал-демократы спорили между собой почти обо всём. Но их объединяло одно: никто из них не оспаривал того, что Россия должна быть независимым государством. Они боролись с внутренним значением слова — властью одного, не ограниченной ни законом, ни представительством. Внешний смысл был для них столь очевиден, что перестал быть слышен. Никто не вспоминал об Угре, когда говорил об арестах и цензуре.

При этом само государство усиливало именно внутреннее прочтение. Первая статья Свода основных законов 1832 года гласила, что император есть монарх «самодержавный и неограниченный». В 1895 году Николай II назвал надежды земств на участие в делах управления «бессмысленными мечтаниями» и пообещал твёрдо охранять начала самодержавия. Для слушателей в зале слово означало уже только одно: вас не спросят. Так слово стало лозунгом с обеих сторон: для одних — «боже, царя храни», для других — «долой самодержавие».

Очень показателен финал этой истории. После Манифеста 17 октября 1905 года и создания Думы нужно было переписать Основные законы. В редакции 1906 года слово «неограниченная» исчезло, а «самодержавная» осталось: императору принадлежит «верховная самодержавная власть». Составители закона, сами того желая или нет, провели на бумаге именно то различие, которому посвящён этот урок. Была попытка оставить самодержавие в смысле верховенства и независимости и отказаться от него в смысле неограниченности. Однако ни слева, ни справа этого различения уже не слышали. Левым компромисс казался лукавством, правым — сдачей. Через одиннадцать лет не стало ни компромисса, ни самодержавия.

Отсюда главный вывод этой главы. Слово стало осуждающим не потому, что идея независимости кого-то оттолкнула. Оно стало осуждающим потому, что внешний смысл давно стал само собой разумеющимся, а спор шёл о внутреннем. Европа разделила понятие и спасла слово. Россия держалась за неразделённое понятие и потеряла слово целиком.

Суверенитет как мировая идея

Идея «держать себя самому» не русская и не европейская. Каждая культура, которая прошла через зависимость, рано или поздно находила для неё своё слово. И почти всегда в этом слове есть корень «сам» или «свой».[80]

Вестфалия (1648). Вестфальский мир завершил Тридцатилетнюю войну и стал условной точкой отсчёта для мира суверенных государств. Историки спорят, насколько сами договоры соответствуют этой легенде, но идея понятна: каждый государь сам решает, как устроена его земля, а внешние силы в это не вмешиваются. Священная Римская империя и папство теряли право быть верхней инстанцией. Европа пришла к этому принципу через войну, в которой погибла значительная часть населения Германии. Москва сформулировала его для себя на век с половиной раньше, в ответе Поппелю.

Деколонизация. В XX веке вестфальский принцип стал всемирным. Бандунгская конференция 1955 года и Декларация ООН 1960 года о предоставлении независимости колониальным странам и народам превратили его из привилегии европейских держав в право любого народа. Ирония здесь в том, что освобождавшиеся колонии обратили против Европы её собственную идею. И что их лозунги по смыслу гораздо ближе к Ивану III, чем к Руссо: речь шла в первую очередь о том, чтобы перестать платить дань, а вопрос о внутреннем устройстве часто откладывался. Многие новые государства вскоре получили своих собственных «самодержцев» — пожизненных президентов и отцов нации. Внешний смысл слова был завоёван, внутренний спор только начинался.

Свадеши и сварадж. Индийский пример особенно интересен для нас по внутренней форме слов. Свадешиозначает «своя страна», на практике — призыв покупать своё и бойкотировать британское. Символом стала прялка Ганди: каждый может сам спрясть нить и не покупать манчестерскую ткань. А сварадж — буквально «самоправление», от swa, «свой, сам», и raj, «власть». Это почти дословно «самодержавие». И вот что замечательно: Ганди в «Хинд сварадж» (1909) сам разводил два смысла. Он предупреждал, что выгнать англичан и оставить их порядки значит получить «английское правление без англичан». Настоящий сварадж для него — власть человека над собой, и без неё независимость страны неполна. Индийская мысль сделала то, чего не сделала русская: разделила внешнее и внутреннее внутри одного слова.

Чучхе. Корейское слово чучхе обычно переводят как «опора на собственные силы», хотя буквально оно означает «субъект», «хозяин». В речи Ким Ир Сена в декабре 1955 года оно было направлено против «низкопоклонства» перед иностранными образцами, прежде всего советскими и китайскими. Страна, пережившая японскую оккупацию и раздел, заявила, что будет хозяином своей судьбы. Это самая радикальная версия идеи в современном мире, и к ней мы вернёмся в следующем разделе.

Суверенитет без самодержавия. Есть и противоположный пример. Канада и Австралия до сих пор называют своим главой монарха, который живёт в Лондоне. На первый взгляд это то самое «поставление от другого», от которого отказался Иван III. Но юридически дело обстоит наоборот. После Canada Act 1982 и Australia Act 1986 британский парламент не может издать для этих стран ни одного закона. Их короны — отдельные правовые институты, лишь надетые на одного и того же человека. Монарх стал символом непрерывности, а реальная власть принадлежит парламенту. Эти страны оставили себе форму монархии и полностью сняли с неё оба смысла самодержавия. И всё же вопрос об их самостоятельности задают часто. Только касается он не Лондона, а Вашингтона: военных союзов, разведывательного альянса «Пять глаз», зависимости от американского рынка.

Четыре суверенитета. Чтобы не запутаться, полезно взять различение американского политолога Стивена Краснера из книги «Sovereignty: Organized Hypocrisy» (1999). Он выделяет четыре смысла слова:

Вид суверенитета

На какой вопрос отвечает

Канада

КНДР

Международно-правовой

Признают ли государство другие?

Полностью

Полностью, член ООН с 1991 года

Вестфальский

Вмешиваются ли внешние силы во внутреннее устройство?

В основном нет; союзные обязательства добровольны

Практически никак

Внутренний

Кто и как реально правит внутри?

Парламент, ограниченный конституцией и судом

Один вождь, без сдержек

Суверенитет взаимозависимости

Контролирует ли государство потоки через границу?

Ограниченно: сильная зависимость от рынка США

Строгий контроль, но 98 % торговли приходится на Китай (2024)

Таблица показывает, что вопрос «какие страны суверенны в полном смысле» не имеет одного ответа. Ответ зависит от того, какой из четырёх смыслов считать главным. Сам Краснер считает, что ни одно государство никогда не обладало всеми четырьмя в полной мере, а принципы суверенитета нарушались всегда. Отсюда его ироничное название — «организованное лицемерие».

Для нашей темы важнее другое. Первые два смысла Краснера — это ивановское «не хотим поставления ни от кого». Третий — это то, о чём спорили земцы с Николаем II. Канада и КНДР стоят на противоположных концах шкалы. Первая — суверенитет без самодержавия: внешне она независима юридически, а внутренняя власть там разделена и ограничена. Вторая — самодержавие в обоих старых смыслах сразу. Но, как сейчас станет видно, не обязательно самостоятельность.

Пределы идеи

До сих пор этот урок защищал слово. Теперь два неудобных вопроса. Без них апология суверенитета превратилась бы в агитку, и в первую очередь потому, что оба вопроса родились внутри самой идеи, а не снаружи.

Где кончается самостоятельность

Пример чучхе показывает и силу самостоятельности, и её предел. Небольшая и бедная страна семьдесят лет не допускает вмешательства в своё устройство и обзавелась ядерным оружием, которое делает вторжение немыслимым; по вестфальскому критерию это, возможно, самое суверенное государство мира. Но опора на собственные силы, доведённая до автаркии, обернулась там голодом середины 1990-х годов. Оценки числа погибших сильно расходятся, от сотен тысяч до нескольких миллионов.

Парадокс в том, что голод начался не от избытка самостоятельности, а от её недостатка. Хозяйство, официально опиравшееся на свои силы, десятилетиями жило на льготной советской нефти, удобрениях и кредитах. Когда СССР исчез, исчезла и опора. Сегодня эту роль играет Китай: по данным южнокорейского агентства KOTRA, в 2024 году на него пришлось 98 % внешней торговли КНДР. Значит, автаркия не отменяет зависимость, а сужает её до одного партнёра. Страна, которая торгует со всем миром, зависит от всех понемногу и, следовательно, ни от кого целиком. Страна, отгородившаяся от мира, зависит от того единственного, кто согласился остаться рядом.

Отсюда первый предел. Самостоятельность — это свобода выбирать связи, а не отсутствие связей. Иван III, кстати, это понимал: отказавшись от ордынской дани, он тут же заключил союз с крымским ханом, женился на византийской царевне и пригласил итальянцев строить Кремль. Самодержавие в его понимании не означало самоизоляции. Оно означало, что условия связей определяет Москва. Граница между самостоятельностью и самоизоляцией проходит там, где государство теряет способность не только сказать «нет», но и сказать «да» на своих условиях.

Независимая страна и свободные люди

Второй вопрос глубже. Обеспечивает ли внешняя независимость государства свободу его граждан? Очевидно, нет. То, что страна не колония, ещё ничего не говорит о том, свободны ли её люди. Крестьянину времён Николая I независимость России от Европы не отменяла его зависимости от помещика. Ганди предупреждал об этом своих сторонников: можно выгнать чужих и получить своих хозяев с теми же порядками.[81]

Более того, само слово «суверенитет» может работать как щит против собственных граждан. Любая критика изнутри становится тогда подозрительной, ведь её можно объявить внушённой извне. В такой логике внешний смысл слова приходит на помощь внутреннему, и спор о том, кто и как должен править, закрывается ссылкой на независимость. Перед нами то склеивание значений, которое когда-то погубило слово «самодержавие».

Но и обратное неверно. Сторонники суверенитета справедливо замечают, что свобода граждан в зависимой стране не лучше защищена. Индийцы при британском владычестве не были свободнее, чем после него. Права, дарованные извне, могут быть и отобраны извне. Демократия, которую народ не контролирует, потому что её рамки заданы за его границами, тоже неполна. Для Руссо это было бы очевидно: народный суверенитет без внешнего не означает ничего.

Внешний суверенитет — условие свободы граждан, но не её гарантия. Он необходим, но не достаточен. Вся история слова «самодержавие» — это история того, что бывает, когда необходимое условие принимают за достаточное.

Два вопроса вместо одного

Слово «самодержавие» прожило долгую жизнь и умерло не от старости, а от перегрузки. Оно несло на себе два ответа на два разных вопроса. Первый вопрос: от кого мы не зависим? Ответ на него дали дипломаты Ивана III: ни от кого. Второй вопрос: кому принадлежит власть внутри? На него ответил Иван Грозный в письмах Курбскому: одному государю, без ограничений.[82]

Первый ответ история подтвердила. С тех пор он стал нормой международного права, лозунгом антиколониальных движений и статьёй почти каждой конституции мира. Второй ответ спорен с самого начала, и на него народы отвечали по-разному: король, народ, парламент, партия, закон. Европа сохранила первый ответ и переписала второй, оставив оба под одним словом. Россия долго не могла их развести, и в итоге слово погибло целиком, вместе с обоими ответами.

Отсюда формула, к которой вёл весь этот урок. Самодержавие было верным ответом на вопрос «от кого мы не зависим?» и спорным ответом на вопрос «кому принадлежит власть внутри?». Реабилитировать слово можно, только если различать эти вопросы. Тот, кто защищает первый ответ, не обязан защищать второй. А тот, кто оспаривает второй, не становится от этого противником первого.

В этом главный урок для сегодняшнего спора о суверенитете. Когда слово снова склеивает два вопроса в один, оно повторяет судьбу своего русского предшественника. Сторонники начинают защищать внутренний порядок ссылкой на внешнюю угрозу, критики — иронизировать над самой идеей независимости. И то, и другое означает, что урок XIX века не усвоен. Забавно, что лучший образец различения дали не философы, а составители Основных законов 1906 года. Они вычеркнули одно прилагательное и оставили другое. У них не хватило времени. У нас его, возможно, больше.

 

 

Глава 14. Умножение. От океана до океана: от Ермака до Русской Америки и Транссиба

В предыдущих трёх главах речь шла о слове. Эта глава — о деле, которое за словом стояло. Самодержавие в первоначальном смысле означало, что страна сама распоряжается собой. Спрашивается: чем именно она распорядилась? Ответ записан на карте: за три столетия срединная земля прошла от Волги до Калифорнии.

Шестьдесят лет до океана

В 1582 году Ермак перешёл Урал. В 1639-м отряд Ивана Москвитина вышел к Охотскому морю: меньше чем за шесть десятилетий русские люди прошли от Урала до Тихого океана. В 1648-м Семён Дежнёв обогнул край Азии. Скорость этого движения объясняется тем, о чём говорилось во втором уроке: шли по рекам и волокам, от одного речного бассейна к другому, ставя остроги там, где вода встречается с водой. Сибирь была пройдена тем же способом, каким была создана Гардарика.[83]

Нужно сказать и о том, чего у этого движения не было. У него не было флота, и потому оно остановилось у океана на целое столетие. У него почти не было людей: на огромное пространство приходились тысячи, а не миллионы. И оно шло впереди государства — промышленники и казаки приходили раньше воевод. Государство догоняло их, и догоняло главным образом картой: Великая Северная экспедиция, о которой шла речь в главе 10, была попыткой узнать то, чем уже владели.

Третий континент: Русская Америка

В 1741 году корабли Беринга и Чирикова достигли берегов Америки. С 1799 года Российско-американская компания управляла Аляской и Алеутскими островами из Новоархангельска, нынешней Ситки. В 1812 году на калифорнийском берегу, севернее Сан-Франциско, поднялся форт Росс и простоял русским почти тридцать лет. Границу с британскими владениями провела англо-русская конвенция 1825 года. Так срединная земля, у которой не было удобного выхода к морю, оказалась державой трёх континентов.[84]

Читатель возразит, и возражение серьёзно. Русских в Америке были сотни, а не тысячи; это была цепь факторий, а не заселённая страна, и продержалась она меньше века. Можно ли на таком основании давать название книге? Можно, и вот почему. Русская Америка важна не числом жителей, а тем, что она показала. Она показала, что движение срединной земли на восток не имело внутреннего предела: оно не остановилось у океана, а перешагнуло его. И она же показала предел иного рода — тот, о котором предупреждал Маккиндер, только с обратным знаком.

Петропавловск, 1854: война на другом краю света

У державы трёх континентов была и своя война на Тихом океане, о которой редко вспоминают.

Крымская война шла не только в Крыму. Летом 1854 года союзная эскадра — три английских и три французских корабля — пришла к Петропавловску-Камчатскому. Город защищал гарнизон генерал-майора Василия Завойко, около тысячи человек с береговыми батареями и фрегатом «Аврора». Накануне штурма английский контр-адмирал Дэвид Прайс погиб от выстрела из собственного пистолета: официально — по неосторожности, по общему мнению — покончив с собой. 24 августа по старому стилю союзники высадили десант, и он был сброшен с Никольской сопки в штыки, с тяжёлыми потерями.

Весной следующего года, ожидая новой, более сильной эскадры, гарнизон ушёл из Петропавловска на кораблях. Союзники вернулись и нашли пустой город. На Белом море англичане обстреливали Соловки и жгли Колу, на Тихом океане — не взяли Петропавловска. Морская держава била по всем краям сухопутной. На Балтике она взяла Бомарзунд на Аландах, в Крыму после почти годовой осады вынудила оставить Южную сторону Севастополя; но там, где гарнизон был готов и берег укреплён, как в Петропавловске, Свеаборге и на Соловках, ей приходилось отходить.

Для нашей темы этот эпизод важен вдвойне. Он показал, что берег срединной земли можно оборонять и на краю света, если на нём есть гарнизон. И он же показал предел: удержав Камчатку, страна не могла бы так же удержать Аляску, отделённую от неё морем.

Почему продали Аляску

Сухопутная держава может дойти до моря, но удержать землю за морем она может только флотом. В Крымскую войну в Петербурге всерьёз опасались, что англичане из Канады захватят беззащитную Аляску, и этот страх стал одним из доводов за её продажу Соединённым Штатам в 1867 году: лучше уступить её молодой Америке, чем дождаться английского десанта. Довод этот весьма вероятен, хотя и не доказан. Даже на другом краю света материк упирался в тот же остров.[85]

Продажа Аляски — проверка границ сухопутной силы, пройденная наоборот. Маккиндер считал, что Хартленд неуязвим для флота. История Русской Америки показала оборотную сторону того же правила: всё, что лежит от Хартленда за водой, для него недостижимо. Пока между материками не было сухопутной связи, третий континент оставался владением в долг. Об этом стоит помнить, читая главу 56: мост через Берингов пролив — не каприз инженеров, а ответ на задачу, которую в 1867 году решить было нечем.

Материк и заморские империи

Своеобразие доказывается только сравнением. Движение срединной земли на восток пришлось на те же века, когда державы европейского Запада строили заморские империи, и поставить их рядом необходимо — не для того, чтобы выставить оценки, а чтобы понять, чем сухопутное расширение отличается от морского. Западную сторону сравнения я разбирал в очерке «Короли и брюссельская капуста. Колониальные корни европейской управленческой матрицы» (2026) — «не обвинителем, а читателем знаков», отделяя задокументированное от спорного.[86]

Масштаб заморской катастрофы поддаётся измерению. Население центральной Мексики за семьдесят пять лет после 1492 года сократилось почти на девяносто процентов; на Эспаньоле народ таино, насчитывавший сотни тысяч человек, за полвека был стёрт почти целиком. Здесь нужна оговорка, обязательная для историка: главным убийцей была не пуля, а микроб, и катастрофа была во многом непреднамеренной. Но исчезновение коренной рабочей силы подтолкнуло плантаторов искать новый «человеческий ресурс» за океаном. С 1501 по 1866 год на невольничьи корабли в Африке было погружено около 12,5 млн человек; до американского берега добрались примерно 10,7 млн.

Главное — в том, как это было устроено. Колониальное господство опиралось на две группы технологий. Первая била в тело: мор, работорговля, голод, истребление кормовой базы. Вторая — в саму способность сопротивляться: стравливание народов между собой, вооружение обеих враждующих сторон, война чужими руками, разделение единого общества на «расы». У обеих был общий запал — расчеловечивание: прежде чем человека можно убить по квитанции или стравить с соседом, его надо вывести из разряда людей. И сквозная нить — бухгалтерия: премия за скальп, расписанная по полу и возрасту, отрубленная кисть как отчёт о патроне, перепись с графой «раса». Не ненависть, а отчётность оказывается главным двигателем: именно она делает уничтожение повторяемым и удобным для исполнителя.

Теперь восточная сторона, и здесь честность нужна не меньше. Продвижение по Сибири не было мирным шествием. Были ясак, взимавшийся силой, и аманаты — заложники, которых брали у родов, чтобы обеспечить его уплату. Были долгие войны с чукчами и коряками. Были промышленники на Алеутских островах, чьё обращение с алеутами в XVIII веке было жестоким и привело к резкой убыли населения, и были завезённые болезни, от которых у северных народов не было защиты. Кто утверждает, что срединная земля расширялась без насилия, говорит неправду.

И всё же устройство было другим, и различие объясняется не добродетелью, а географией и расчётом. Заморской колонии нужны были земля и рабочие руки для плантации; коренной житель был либо помехой, либо товаром. Сухопутной державе, шедшей за пушниной, коренной житель был нужен живым и на своём месте — как охотник и плательщик ясака; истреблять его значило лишать казну дохода. Новые земли не отделялись морем от старых, и потому их жители становились не населением колонии, а подданными того же государя: с ними заключали шерти, их знать принимали на службу, а татарские, сибирские и кавказские роды входили в российское дворянство. Не возникло ни работорговли через океан, ни расовой графы в переписи, ни резерваций. Народы Сибири в большинстве сохранились — с языками и землёй, хотя и не с прежней волей.

Отсюда вывод, который не следует ни преувеличивать, ни замалчивать. Срединная земля включала, а не вытесняла, — и это одна из причин, по которым «русский» в этой книге понятие культурное, а не кровное. Но включение не было ни добровольным, ни безболезненным, и его цена лежит на тех, кого включали. Правило, которое годится и для чужой истории, и для собственной, простое: судить по делу, документу и институту, а не по крови, племени или аналогии. Его стоит приложить к обеим сторонам сравнения.

Транссиб

Вторым ответом на ту же задачу стала железная дорога. Транссибирская магистраль строилась с 1891 по 1916 год и впервые связала Балтику с Тихим океаном одной линией. Для страны это означало, что Дальний Восток перестал быть островом, куда добирались полгода. Для Маккиндера это означало другое: именно железные дороги, говорил он в 1904 году, превратят срединную землю из сонного царства степей в крепость, против которой бессилен любой флот. Его доклад прозвучал за несколько недель до русско-японской войны — первой, где грузы на театр военных действий шли по Транссибу.[87]

Так в одной точке сошлись три линии этой книги. Самодержавие как самостоятельность дало стране возможность пройти материк. Пространство потребовало способа его удержать — сначала рекой, потом рельсом. А взгляд с острова увидел в этом рельсе угрозу и дал срединной земле её последнее чужое имя. От океана до океана — это не лозунг и не мечта. Это просто описание того, что было сделано.

Но земля, даже пройденная и нанесённая на карту, остаётся пустой без рассказа о себе. Там, где рассказа не хватает, его место занимают мифы.

Советское продолжение: освоение как проект и как цена

Советский век дал срединной земле нынешний облик: города, заводы, дороги и границы между республиками, но также лагеря, голод и отравленную землю. Без разговора о нём рассказ об «освоении» остался бы односторонним, и потому он нужен здесь.

Проект. Государство 1930-х годов решило освоить восток как единое хозяйство. Магнитогорск (с 1929 года) и Кузнецкий бассейн строились как промышленная база за Уралом; американский историк С. Коткин в книге «Магнитная гора: сталинизм как цивилизация» (1995) показал, как строительство города превращалось в строительство нового человека и нового образа жизни. В 1932 году был создан Главсевморпуть во главе с О. Ю. Шмидтом, и в том же году ледокольный пароход «Сибиряков» впервые прошёл Северным морским путём за одну навигацию. Рядом с ним росли Воркута (с начала 1930-х), Норильск (с 1935 года), Колыма. В 1954–1960 годах на целине в Казахстане и Западной Сибири было распахано несколько десятков миллионов гектаров; Байкало-Амурская магистраль (1974–1984) протянулась примерно на четыре тысячи километров. Эти проекты сохраняют смысл и по сей день: города, дороги, порты и рудники создали ту страну, в которой мы живём.[88]

Цена. Значительная часть этого освоения опиралась на принуждение. Лагеря ГУЛАГа строили каналы, дороги, рудники и города; о системе в целом рассказывают Э. Эпплбаум в «Гулаге» (2003), А. И. Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ» (1973) и специальные исследования, например Б. Баренберг «Город-лагерь, город при предприятии» (2014) о Воркуте. Для народов, живших на этой земле, цена оказалась особенно велика: депортации 1941–1944 годов затронули немцев Поволжья, калмыков, чеченцев и ингушей, крымских татар (Дж. О. Поль «Этнические чистки в СССР, 1937–1949», 1999; М. Наймарк «Огни ненависти», 2001). Голод 1930–1933 годов в Казахстане унёс, по разным оценкам, около полутора миллионов жизней, то есть более трети казахов (Сара Кэмерон, «Голодная степь», 2018). Для Севера большую работу провели Ю. Слёзкин («Зеркала Арктики», 1994), Дж. Йозефсон («Завоевание российской Арктики», 2014) и Э. Бруно («Природа советской власти: арктическая экологическая история», 2016).[89]

Природа. Гидротехнические и промышленные решения этого времени оставили следы, которые не стёрты: Аральское море с 1960-х годов потеряло более девяноста процентов поверхности из-за забора воды на хлопок (Ф. Миклин, «Усыхание Аральского моря», Science, 1988); Семипалатинский полигон (1949–1989) заразил степь радионуклидами; на Новой Земле 30 октября 1961 года была взорвана «Царь-бомба» мощностью около 50 мегатонн; Норильск до сих пор остаётся одним из самых загрязнённых промышленных центров мира.[90]

Историки расходятся в оценке. Одни видят в советской политике продолжение имперского освоения, другие — разрыв: Т. Мартин в книге «Империя положительной дискриминации» (2001) показал, что СССР создавал национальные республики и поощрял их культуры, тем самым противореча образу «простой империи», а Ю. Слёзкин в статье «СССР как коммунальная квартира» (1994) описал государство, где нации были формой жизни, но не независимой. Колониальной я её не считаю: колония отдаёт метрополии, а советские окраины получали от центра заводы, школы, письменность и собственную государственность — ту самую, с которой потом и ушли.[91]

Интерпретация автора. Советский век довёл логику срединной земли до предела. Пространство превратилось в ресурс, который мобилизуют одним решением; в этом была сила, давшая стране индустриальную базу, победу в войне и освоенный Север, — и в этом же была слабость, потому что решения принимались без согласия тех, кто жил на земле, и без счёта экологической и человеческой цены. Это не опровергает основной идеи книги — что география задаёт условия, а не приговор, — а наоборот, подтверждает её: одни и те же условия порождали и подвиг, и преступление, и различало их выбор людей.

 

 

Урок V. Азбука

Предмет: азбука

Слитно или раздельно: вступление к трём урокам

Три следующих урока о том, как чужое становится своим. Пять веков в Россию приезжали люди с нерусскими фамилиями: шотландцы и немцы, греки и грузины, татарские мурзы и французские эмигранты. Одни уезжали, другие оставались, и внуки оставшихся уже не понимали вопроса, откуда они родом.

Общее название этих уроков взято из школьной орфографии. «Слитно или раздельно» — первый вопрос, который задают о трудном слове. Я задаю его о державе: пишутся ли её народы в одно слово или каждый отдельно.

Они построены как учебник языка.

·         Азбука. Роспись родов по землям происхождения, около двухсот фамилий. Тринадцать глав названы первыми буквами старой азбуки.

·         Грамматика. Правила, по которым пришлые соединялись со страной: где их селили, зачем звали, как они врастали и где правило не срабатывало.

·         Множественное или единственное. Сравнение с другими державами, моя позиция о государстве многих народов и государстве одного, глава о будущем Новороссии и глава от первого лица: о земле моих предков и о греке Христофоре Канаки, от которого идёт одна из линий моего рода.

В приложениях помещены план дальнейшей работы и словарь иностранных слов, ставших русскими. Читать можно подряд или с любой части: кто ищет фамилию, откроет «Азбуку», кто ищет вывод, откроет раздел «Правило слитного написания».

О росписи родов

Исчерпывающего перечня не существует: только в матрикулах остзейских рыцарств числились сотни родов, а всего иностранного происхождения были тысячи дворянских фамилий. Здесь собрано около 200 самых заметных — тех, чьи имена остались в истории государства, армии, флота, науки и культуры.

·         Критерий. Основатель рода приехал из-за границы либо род вошёл в империю вместе с присоединённой землёй (Лифляндия, Курляндия, Грузия, Финляндия) и служил российскому престолу.

·         Дата — первое поступление на русскую службу или переход в подданство. Для остзейцев это обычно 1710 год, для грузинских родов — 1724 или 1801, для финляндцев — 1809.

·         Легенды. Многие старые русские роды в XVI–XVII веках приписали себе предка «из немец» или «из Орды». Такие случаи помечены словом «легенда».

·         Точность. Даты приведены по общеизвестным справочным данным и не сверялись с архивными источниками. Архивная сверка отнесена к дальнейшей работе, о которой сказано в приложении «План дальнейшего исследования».

·         Не только служба. Предприниматели и художники (Нобели, Фаберже, Петипа) формально не всегда служили, но включены: без них картина «инкрустации» неполна.

 

 

Глава 15. Аз. Волны притока

Иностранцы приходили не равномерно, а семью волнами, и у каждой был свой состав и своя причина.

Период

Что происходило

Кто пришёл

1470–1550-е

Иван III зовёт итальянских зодчих; с Софьей Палеолог (1472) приезжают греки

Фиораванти, Солари, Алевиз; Траханиотовы

1613–1680-е

Наём офицеров для полков «иноземного строя»; Немецкая слобода в Москве

Лермонт, Лесли, Гордон, Брюс, Виниус

1689–1725

Пётр I: манифест 1702 года о вызове иностранцев; флот, армия, коллегии, Академия наук

Лефорт, Крюйс, Остерман, Беринг, Миних, Трезини

1710–1721

Капитуляции Риги и Ревеля, Ништадтский мир: остзейское рыцарство входит в империю с сохранением привилегий

Врангели, Ливены, Палены, Тизенгаузены

1730–1741

Анна Иоанновна: курляндцы и немцы у власти («бироновщина»)

Бирон, Левенвольде, Кейзерлинг

1762–1796

Екатерина II: британские моряки, колонисты, освоение Новороссии; после 1789 года — французские эмигранты-роялисты

Грейг, де Рибас, Ришельё, Ланжерон, де Траверсе

1795–1815

Присоединение Курляндии (1795), Грузии (1801), Финляндии (1809), Бессарабии (1812), Царства Польского (1815)

Багратионы, Чавчавадзе, Маннергеймы, Армфельты, Стурдзы

После 1815 года массовый приток прекратился. XIX век — время уже не приезда, а врастания: внуки приезжих становятся русскими министрами, адмиралами и поэтами.

 

 

Глава 16. Буки. Шотландцы, англичане, ирландцы

Британцы пришли двумя потоками: наёмные офицеры XVII века и моряки с инженерами при Екатерине II. Шотландцев среди них было заметно больше, чем англичан.

Фамилия

Происхождение

На службе с

Чем вошли в историю

Лермонтовы

Шотландия

1613

Георг Лермонт перешёл из польского гарнизона крепости Белой, погиб в Смоленскую войну 1632–1634 годов. Через два века — поэт М. Ю. Лермонтов

Лесли

Шотландия

1630

Александр Лесли набирал полки нового строя, стал первым генералом русской службы; смоленский дворянский род

Брюсы

Шотландия

1647

Яков Брюс — генерал-фельдцейхмейстер Петра, граф (1721), учёный; Роман Брюс — первый обер-комендант Петербурга

Гордоны

Шотландия

1661

Патрик Гордон — генерал, военный наставник Петра I; Александр и Томас Гордоны — генерал и адмирал

Гамильтоны (Хомутовы)

Шотландия

XVI в. (легенда — 1542)

Евдокия Гамильтон — жена боярина Артамона Матвеева; ветвь обрусела под фамилией Хомутовы

Ласси

Ирландия

1700

Пётр Ласси — фельдмаршал (1736), полвека русских войн от Нарвы до Швеции

Огильви

Шотландия (через Австрию)

1704–1706

Фельдмаршал, составил первое штатное расписание петровской армии

Ферморы

Шотландия

начало XVIII в.

Виллим Фермор (род. в Пскове) — главнокомандующий в Семилетнюю войну, взял Кёнигсберг; затем Стенбок-Ферморы

Кейт

Шотландия

1728–1747

Джеймс Кейт — генерал-аншеф, позже фельдмаршал Фридриха II

Барклай де Толли

Шотландия, с XVII в. в Риге

1776

Михаил Богданович — военный министр (1810–1812), фельдмаршал, князь (1815)

Грейги

Шотландия

1764

Самуил Грейг — Чесма и Гогланд; сын Алексей — командующий Черноморским флотом; внук Самуил — министр финансов (1878–1880)

Эльфинстоны

Шотландия

1769

Джон Эльфинстон — контр-адмирал Архипелагской экспедиции; потомки остались в России

Маккензи

Шотландия

1765

Фома Маккензи — контр-адмирал, строитель Севастополя (1783)

Кроун

Шотландия

1788

Роман Кроун — адмирал, 40 лет на Балтике

О’Рурки

Ирландия

1760-е

Граф Иосиф О’Рурк — генерал от кавалерии, герой 1812–1814 годов

Виллие

Шотландия

1790

Яков Виллие — лейб-медик трёх императоров, президент Медико-хирургической академии (1808–1838)

Камерон

Шотландия

1779

Чарльз Камерон — архитектор Царского Села и Павловска

Гаскойн

Шотландия

1786

Чарльз Гаскойн — Олонецкие заводы, основатель Луганского завода

Берды

Шотландия

1786

Чарльз Берд — завод в Петербурге, первый русский пароход (1815)

Шервуды

Англия

1800

Механик Вильям Шервуд; Иван Шервуд-Верный донёс на декабристов; Владимир Шервуд построил Исторический музей

 

 

Глава 17. Веди. Немцы из германских земель

Выходцы из германских государств дали России больше всего министров, академиков и врачей. В отличие от остзейцев, они приезжали поодиночке и врастали быстрее.

Фамилия

Происхождение

На службе с

Чем вошли в историю

Остерманы

Вестфалия (Бохум)

1703

Андрей Иванович — вице-канцлер, автор Ништадтского мира, сослан при Елизавете; затем Остерман-Толстые

Пестели

Саксония

начало XVIII в.

Три поколения почт-директоров; Иван Пестель — сибирский генерал-губернатор; Павел Пестель — декабрист

Минихи

Ольденбург

1721

Бурхард Миних — Ладожский канал, Шляхетский корпус, фельдмаршал (1732), 20 лет ссылки в Пелыме

Миллер

Вестфалия (Херфорд)

1725

Герард Миллер — историограф, «отец сибирской истории»

Литке

Германия

1735

Фёдор Литке — адмирал, кругосветный мореплаватель, президент Академии наук

Блоки

Мекленбург

1755

Иоганн Блок — лейб-хирург; праправнук — поэт Александр Блок

Витгенштейны

Вестфалия (Сайн-Витгенштейн)

1760-е

Пётр Христианович — «спаситель Петербурга» в 1812 году, фельдмаршал (1826)

Паллас

Берлин

1767

Пётр Симон Паллас — академик, экспедиции по Сибири и югу России

Кюхельбекеры

Саксония

1772

Карл Кюхельбекер — первый директор Павловска; сын Вильгельм — поэт и декабрист

Беннигсены

Ганновер

1773

Леонтий Беннигсен — Прейсиш-Эйлау, начальник Главного штаба в 1812 году

Коцебу

Веймар

1781

Драматург Август Коцебу; сыновья — мореплаватель Отто, генерал-губернатор Павел, художник Александр

Нессельроде

Рейнская область

1788

Карл Нессельроде руководил внешней политикой 40 лет (1816–1856), канцлер

Канкрины

Гессен (Ханау)

1797

Егор Канкрин — министр финансов (1823–1844), серебряный рубль

Дибичи

Силезия

1801

Иван Дибич-Забалканский — фельдмаршал, взял Адрианополь (1829)

Гааз

Рейнская область

1806

Фёдор Гааз — «святой доктор» московских тюрем

Струве

Альтона

1808

Василий Струве — основатель Пулковской обсерватории; династия астрономов, политик Пётр Струве

Якоби

Потсдам

1835

Борис Якоби — академик, гальванопластика, электродвигатель

Кнопы

Бремен

1839

Людвиг Кноп оснастил русскую текстильную промышленность (предприниматель, барон)

Особая группа — владетельные дома, породнившиеся с Романовыми и осевшие в России: герцоги Вюртембергские (с 1800 года), принцы Ольденбургские (1808), герцоги Лейхтенбергские (1839), герцоги Мекленбург-Стрелицкие (1851). Пётр Ольденбургский основал Училище правоведения, Александр Вюртембергский управлял путями сообщения.

 

 

Глава 18. Глаголь. Остзейские немцы

Остзейцы не приезжали в Россию — Россия пришла к ним: в 1710 году рыцарства Лифляндии и Эстляндии присягнули Петру I, в 1795-м к ним присоединилась Курляндия. Это самая многочисленная и самая сплочённая «иностранная» группа имперской элиты; дата в таблице — первая заметная служба рода.

Фамилия

Корни

На службе с

Чем вошли в историю

Фонвизины

Ливонский рыцарь фон Виссин

1560–1570-е (плен в Ливонскую войну)

Денис Фонвизин — автор «Недоросля»; Михаил Фонвизин — генерал и декабрист

Энгельгардты

Швейцария, Лифляндия, смоленская шляхта

1654

Племянницы Потёмкина; Егор Энгельгардт — директор Царскосельского лицея

Бироны

Курляндия

1718

Эрнст Бирон — фаворит Анны Иоанновны, герцог Курляндский (1737), регент (1740)

Левенвольде

Лифляндия

1710

Братья Карл и Рейнгольд — придворные и дипломаты 1720–1730-х годов

Кейзерлинги

Курляндия

1730

Герман Кейзерлинг — президент Академии наук (1733), посол

Сиверсы

Эстляндия

1744

Яков Сиверс — новгородский губернатор, соавтор губернской реформы Екатерины II

Палены

Лифляндия, Курляндия

1760

Пётр Пален — организатор заговора 1801 года; Константин Пален — министр юстиции (1867–1878)

Ферзены

Эстляндия (по преданию — шотландские Макферсоны)

1760

Иван Ферзен взял в плен Костюшко (1794)

Дерфельдены

Эстляндия

1754

Вилим Дерфельден — сподвижник Суворова в Швейцарском походе

Буксгевдены

Эзель, Лифляндия

1770

Фёдор Буксгевден — Аустерлиц, завоевание Финляндии (1808)

Остен-Сакены

Курляндия, Эстляндия

1766

Фабиан Остен-Сакен — губернатор Парижа (1814), фельдмаршал

Ливены

Лифляндия (по преданию — от ливского вождя Каупо)

1710

Шарлотта Ливен воспитала детей Павла I; Христофор Ливен — посол в Лондоне (1812–1834)

Бенкендорфы

Бранденбург, с XVI в. в Риге

1710

Александр Бенкендорф — шеф жандармов и глава III отделения (с 1826)

Будберги

Лифляндия

1710

Андрей Будберг — министр иностранных дел (1806–1807)

Ламздорфы

Вестфалия, Курляндия

1760-е

Матвей Ламздорф — воспитатель Николая I; Владимир Ламздорф — министр иностранных дел (1900–1906)

Крузенштерны

Саксония, шведская служба, Эстляндия

1788

Иван Крузенштерн — первое русское кругосветное плавание (1803–1806)

Беллинсгаузены

Эзель

1789

Фаддей Беллинсгаузен — открытие Антарктиды (1820)

Врангели

Эстляндия, с XIII в.

1710

Фердинанд Врангель — полярный мореплаватель, правитель Русской Америки, морской министр; Пётр Врангель — главнокомандующий Русской армией в Крыму (1920)

Толи (Толли)

Эстляндия

1790-е

Карл Толь — генерал-квартирмейстер 1812 года; Эдуард Толль — полярный исследователь

Багговуты

Норвегия, Эстляндия

1779

Карл Багговут — генерал, погиб при Тарутине (1812)

Корфы

Вестфалия, Курляндия

1730-е

Модест Корф — лицеист пушкинского выпуска, директор Публичной библиотеки

Дельвиги

Вестфалия, Эстляндия

XVIII в.

Антон Дельвиг — поэт, друг Пушкина, издатель «Литературной газеты»

Розены

Лифляндия, Эстляндия

1710

Григорий Розен командовал Кавказским корпусом; Андрей Розен — декабрист

Шиллинги фон Канштадт

Эстляндия

XVIII в.

Павел Шиллинг — электромагнитный телеграф (1832)

Клодты фон Юргенсбург

Вестфалия, Эстляндия

1710

Пётр Клодт — кони Аничкова моста; пейзажист Михаил Клодт

Бэр, Миддендорф, Ленц

Эстляндия, Лифляндия

1820–1840-е

Учёные дерптской школы: эмбриология, исследование Сибири, электромагнетизм

Берги

Лифляндия

1812

Фёдор Берг — фельдмаршал, наместник Царства Польского (1863–1874)

Тотлебены

Тюрингия, Курляндия

1836

Эдуард Тотлебен — оборона Севастополя, осада Плевны

Витте

Прибалтика (по семейной версии — голландцы)

1840-е

Сергей Витте — министр финансов (1892–1903), председатель Совета министров (1905–1906)

Эссены

Лифляндия

1710

Николай фон Эссен командовал Балтийским флотом (1909–1915)

Ренненкампфы

Вестфалия, Эстляндия

XVIII в.

Павел Ренненкампф — командующий 1-й армией в Восточной Пруссии (1914)

Унгерн-Штернберги

Эстляндия

1710

Роман Унгерн — белый генерал, занявший Монголию (1921)

Также заметны в списках генералов и сановников: Тизенгаузены, Мейендорфы, Штакельберги, Икскули, Мантейфели, Фитингофы, Каульбарсы, Кнорринги, Майдели, Зассы, Ридигеры, Крюденеры.

 

 

Глава 19. Добро. Шведы и финляндцы

Шведские фамилии попали в Россию тремя путями: через Эстляндию после 1710 года, через плен после Полтавы и через присоединение Финляндии в 1809 году. Финляндское дворянство за столетие дало русской армии и флоту несколько сотен генералов и адмиралов (оценка приблизительная).

Фамилия

Происхождение

На службе с

Чем вошли в историю

Стенбоки

Швеция, Эстляндия

XVIII в.

Графы Стенбоки и Стенбок-Ферморы — придворные и уральские заводчики

Адлерберги

Швеция, Эстляндия

XVIII в.

Владимир Адлерберг — друг детства Николая I, министр двора (1852–1870); сын Александр — министр двора (1870–1881)

Гирсы

Швеция

середина XVIII в.

Николай Гирс — министр иностранных дел (1882–1895), русско-французский союз

Спренгтпортены

Финляндия

1786

Георг Спренгтпортен — первый генерал-губернатор Финляндии (1808–1809)

Маннергеймы

Швеция, Финляндия

1809

Карл Эрик возглавлял финляндскую депутацию к Александру I; Карл Густав — генерал русской армии (1887–1917), затем маршал Финляндии

Армфельты

Швеция, Финляндия

1811

Густав Мориц — советник Александра I по финляндским делам; Александр — министр статс-секретарь Финляндии

Рамзаи

Шотландия, Финляндия

1809

Эдуард Рамзай — генерал от инфантерии, командующий войсками в Финляндии

Этолины

Финляндия

1817

Адольф Этолин — правитель Русской Америки (1840–1845)

Фуругельмы

Финляндия

1830-е

Иван Фуругельм — правитель Русской Америки (1859–1864), губернатор Приморья

Авеланы

Финляндия

1850-е

Фёдор Авелан — управляющий Морским министерством (1903–1905)

Гриппенберги

Финляндия

1850-е

Оскар Гриппенберг — командующий армией в Русско-японскую войну

Нобели

Швеция

1838

Предприниматели, не служба: мины Эммануила Нобеля, завод Людвига, бакинская нефть «Бранобеля» (с 1879)

Пленные шведы после Полтавы (1709) были разосланы по городам до Тобольска. Большинство вернулось домой после 1721 года, но часть осталась на русской службе и растворилась в провинциальном дворянстве.

 

 

Глава 20. Есть. Датчане, голландцы, норвежцы

Морские нации Северного моря дали Петру I флот, горное дело и медицину. Большинство завербовано в Амстердаме во время и после Великого посольства 1697–1698 годов.

Фамилия

Происхождение

На службе с

Чем вошли в историю

Виниусы

Голландия

1632

Андрей Виниус построил первые тульские железные заводы; сын — думный дьяк, сподвижник Петра

Де Геннин

Нассау-Зиген (завербован в Амстердаме)

1697

Вилим де Геннин — уральские заводы, основание Екатеринбурга (1723)

Крюйс

Норвегия (Ставангер), голландская служба

1698

Корнелиус Крюйс — адмирал, первый командующий Балтийским флотом

Бидлоо

Голландия

1702

Николай Бидлоо — лейб-медик, первый госпиталь и медицинская школа в Москве (1707)

Беринги

Дания (Хорсенс)

1704

Витус Беринг — две Камчатские экспедиции, пролив между Азией и Америкой; потомки остались в России

Сиверс (Пётр Иванович)

Дания

1704

Адмирал, вице-президент Адмиралтейств-коллегии

Дали

Дания

1780-е

Иоганн Даль — лингвист и врач; сын Владимир Даль — «Толковый словарь живого великорусского языка»

Сухтелены

Голландия

1783

Пётр Сухтелен — инженер-генерал, посол в Швеции

Гейдены

Голландия

1795

Логин Гейден — командир русской эскадры при Наварине (1827); сын Фёдор — начальник Главного штаба, генерал-губернатор Финляндии

 

 

Глава 21. Живете. Французы

Французов было три поколения: мастера и гугеноты XVIII века, аристократы-эмигранты после 1789 года и офицеры Наполеона, оставшиеся после 1812-го. Эмигранты построили Одессу и Новороссию, мастера — петербургский ампир и русский балет.

Фамилия

Происхождение

В России с

Чем вошли в историю

Вильбоа

Франция

1698

Никита Вильбоа — вице-адмирал Петра; сын Александр — генерал-фельдцейхмейстер

Леблон

Париж

1716

Генеральный план Петербурга, Петергоф

Брюлловы

Гугеноты, через Германию

1773

Лепщик Георг Брюлло; правнуки — живописец Карл Брюллов и архитектор Александр Брюллов; русское окончание фамилии — с 1822 года

Ришельё

Франция

1790

Герцог Арман де Ришельё — градоначальник Одессы и генерал-губернатор Новороссии (1803–1814); затем премьер Франции

Ланжероны

Франция

1790

Александр Ланжерон — генерал, преемник Ришельё в Новороссии (1815–1823)

де Траверсе

Франция (род. на Мартинике)

1791

Маркиз Иван Иванович — морской министр (1811–1828); потомки остались во флоте

Сен-При

Франция

1793

Эммануил Сен-При — генерал 1812 года, смертельно ранен под Реймсом (1814)

Ламберты

Франция

1793

Карл Ламберт — кавалерийский генерал; сын — наместник Царства Польского (1861)

Бенуа

Франция

1794

Придворный метрдотель Луи Бенуа; династия архитекторов и художников, Александр Бенуа и «Мир искусства»

Тома де Томон

Швейцария, Франция

1799

Биржа на стрелке Васильевского острова

Дидло

Франция (род. в Стокгольме)

1801

Шарль Дидло — балетмейстер, создатель петербургской балетной школы

Базены

Франция

1810

Пётр Базен — инженер, директор Института путей сообщения

Кюи

Франция

1812

Офицер Наполеона Антон Кюи остался в Вильно; сын Цезарь — инженер-генерал и композитор «Могучей кучки»

Лансере

Франция

1812

Офицер Наполеона Поль Лансере; скульптор Евгений Лансере, художница Зинаида Серебрякова

Монферран

Франция

1816

Огюст Монферран — Исаакиевский собор, Александровская колонна; 40 лет в Петербурге

Фаберже

Гугеноты, через Германию и Пернов

1842 (фирма)

Карл Фаберже — поставщик двора (с 1885), пасхальные яйца

Петипа

Марсель

1847

Мариус Петипа — главный балетмейстер (1869–1903), «Спящая красавица», «Лебединое озеро»

 

 

Глава 22. Зело. Итальянцы, швейцарцы, испанцы, португальцы

Итальянцы и тичинские швейцарцы построили парадный облик двух столиц — от Московского Кремля до Зимнего дворца. Швейцарцы дали также учёных и воспитателей, испанцы — двух выдающихся инженеров-градостроителей.

Фамилия

Происхождение

В России с

Чем вошли в историю

Фиораванти, Солари, Алевиз

Болонья, Милан, Венеция

1475–1505

Успенский и Архангельский соборы, стены и башни Кремля, Грановитая палата

Чичерины

Италия (легенда)

1472

По родословной — от Афанасия Чичерни из свиты Софьи Палеолог; философ Борис Чичерин, нарком Георгий Чичерин

Лефорты

Женева

1675

Франц Лефорт — ближайший друг молодого Петра, генерал-адмирал

Девиеры

Португальские евреи из Амстердама

1697

Антон Девиер — первый генерал-полицмейстер Петербурга (1718), граф

Трезини

Тичино

1703

Доменико Трезини — Петропавловский собор, здание Двенадцати коллегий

Растрелли

Флоренция

1716

Скульптор Карло Растрелли; сын Франческо — Зимний дворец, Смольный собор, Екатерининский дворец

Санти

Пьемонт

1724

Франциск Санти — первый герольдмейстер, автор гербов русских городов

Эйлеры

Базель

1727

Леонард Эйлер — 31 год в Петербургской академии; потомки — русские генералы и чиновники

де Рибас

Испанец из Неаполя

1772

Осип де Рибас — штурм Измаила, основание Одессы (1794)

Фуссы

Базель

1773

Николай Фусс и его сын — непременные секретари Академии наук

Росси

Италия

1770-е

Карл Росси, сын итальянской балерины, — Главный штаб, Александринский театр, Михайловский дворец

Кваренги

Бергамо

1780

Джакомо Кваренги — Смольный институт, Академия наук, Эрмитажный театр

Бове

Неаполь

1782

Осип Бове — восстановление Москвы после пожара 1812 года, Большой театр

Лагарп

Швейцария (Во)

1784–1795

Фредерик Лагарп — воспитатель Александра I

Литта

Милан

1789

Юлий Литта — мальтийский рыцарь, контр-адмирал, обер-камергер

Кавосы

Венеция

1799

Композитор Катарино Кавос; сын Альберт построил Мариинский театр

Бруни

Тичино

1807

Фёдор Бруни — живописец, ректор Академии художеств

Паулуччи

Модена

1807–1829

Филипп Паулуччи — генерал-губернатор Лифляндии и Курляндии

Бетанкуры

Канарские острова

1808

Августин Бетанкур — Институт корпуса инженеров путей сообщения, Манеж, Нижегородская ярмарка

Жомини

Швейцария (Во)

1813

Генрих Жомини — военный теоретик, инициатор Академии Генерального штаба (1832); сын — дипломат

Жилярди

Тичино

конец XVIII в.

Доменико Жилярди — московский ампир, здание университета на Моховой

 

 

Глава 23. Земля. Грузинские, армянские, молдавские, греческие, сербские роды

Православный Восток и Балканы давали России единоверцев, бежавших от Османской империи и Персии. Им не нужно было менять веру, поэтому они врастали быстрее всех — уже во втором поколении.

Фамилия

Происхождение

На службе с

Чем вошли в историю

Траханиотовы

Греки из Мореи

1472

Прибыли с Софьей Палеолог; казначеи и дипломаты Ивана III и Василия III

Спафарий (Мечниковы)

Молдавия

1671

Николай Спафарий — посольство в Китай (1675–1678); потомок — биолог Илья Мечников

Кантемиры

Молдавские господари

1711

Дмитрий Кантемир — союзник Петра в Прутском походе, сенатор, учёный; сын Антиох — поэт-сатирик и посол

Херасковы

Валашские бояре Хереску

1711

Михаил Херасков — «Россиада», куратор Московского университета

Бантыш-Каменские

Молдавия

1711

Николай и Дмитрий — архивисты и историки

Абаза

Молдавия

1711

Александр Абаза — министр финансов (1880–1881)

Кантакузены

Византия, Валахия

1711, 1791

Княжеский род; генералы и придворные

Стурдзы

Молдавия

1792

Александр Стурдза — дипломат и публицист; Роксандра — фрейлина и доверенное лицо императрицы

Милорадовичи

Сербы из Герцеговины

1711

Михаил Милорадович — герой 1812 года, генерал-губернатор Петербурга, убит 14 декабря 1825 года

Владиславич-Рагузинский

Серб из Герцеговины

1700-е

Савва Рагузинский — Кяхтинский договор с Китаем (1727); привёз Петру Абрама Ганнибала

Змаевичи

Бока Которская

1712

Матвей Змаевич — адмирал галерного флота

Текели, Хорваты, Шевичи, Депрерадовичи

Сербы из австрийских владений

1747–1752

Поселенцы Новой Сербии и Славяносербии; гусарские генералы

Войновичи

Бока Которская

1770

Марко Войнович — первый командующий Черноморским флотом

Мелиссино

Греки с Кефалонии

начало XVIII в.

Пётр Мелиссино — первый русский генерал от артиллерии

Качиони, Варваци, Алексиано

Греция

1770

Греческие корсары Архипелагской экспедиции; осели в Крыму, Таганроге, Астрахани

Ипсиланти

Греки-фанариоты

1806

Александр Ипсиланти — русский генерал, вождь греческого восстания 1821 года

Каподистрия

Корфу

1809

Иоанн Каподистрия — статс-секретарь по иностранным делам (1816–1822), затем первый правитель Греции

Багратионы

Царская династия Грузии

1724, 1759

Пётр Багратион (на службе с 1782) — ученик Суворова, смертельно ранен при Бородине; ветви Грузинских, Имеретинских, Багратион-Мухранских

Цициановы

Грузинские князья

1724

Прибыли со свитой царя Вахтанга VI; Павел Цицианов — главнокомандующий в Грузии (1802–1806)

Яшвили

Грузинские князья

1724

Лев Яшвиль — начальник артиллерии в 1812–1814 годах

Чавчавадзе, Орбелиани, Эристовы, Андрониковы, Амилахвари

Грузинские князья

1801

Александр Чавчавадзе — генерал и поэт, тесть Грибоедова; генералы Кавказской и Крымской войн

Лазаревы

Армяне из Персии (Новая Джульфа)

1740-е

Придворные ювелиры и заводчики; Лазаревский институт восточных языков (1815)

Мадатовы

Армяне Карабаха

1799

Валериан Мадатов — гусарский генерал 1812 года и Кавказа

Бебутовы, Аргутинские-Долгорукие

Армяне Тифлиса

1801

Василий Бебутов — победы при Башкадыкларе и Кюрюк-Дара (1853–1854)

Лорис-Меликовы

Армяне Лори

1801

Михаил Лорис-Меликов — взятие Карса (1877), министр внутренних дел (1880–1881)

Деляновы

Армяне

XVIII в.

Иван Делянов — министр народного просвещения (1882–1897)

Айвазовские

Армяне из Галиции, Феодосия

начало XIX в.

Иван Айвазовский — живописец Главного морского штаба (с 1844)

Ганнибалы

Африка

ок. 1704

Абрам Ганнибал — крестник Петра, генерал-аншеф; сын Иван основал Херсон; правнук — Пушкин

 

 

Глава 24. Иже. Татарские роды: от Касимова и Казани до петербургской знати

Москва научилась встраивать чужую знать именно на татарах — за два века до Петра и его немцев. Ордынский царевич или мурза был для московского государя не «инородцем», а человеком понятного и высокого ранга: Чингизиды в местническом счёте стояли выше любых бояр.

До Казани: выезды из Орды и Касимов

·         XIV–XV века. Ордынская знать поодиночке «выезжала» на московскую службу, крестилась и получала вотчины.

·         Около 1452 года. Василий II отдал царевичу Касиму Городец-Мещёрский на Оке. Касимовское ханство просуществовало до 1681 года как вассальный мусульманский удел в центре Руси — школа совместной службы для нескольких поколений.

·         Мещера. В Темникове, Кадоме, Шацке сложился слой служилых мурз и князей: Тенишевы, Еникеевы, Кугушевы, Акчурины, Кудашевы, Максутовы, Дивеевы.

После 1552 года

Взятие Казани было кровавым, и часть казанской знати погибла или воевала ещё несколько лет. С теми, кто покорился, Москва поступила по отработанной схеме.

1.        Ханов — ко двору. Последний хан Едигер крещён в 1553 году как Симеон Касаевич и получил двор в Москве. Малолетний Утямыш-Гирей стал Александром Сафагиреевичем и похоронен в Архангельском соборе Кремля, рядом с великими князьями.

2.        Князей и мурз — в поместья вдали от Казани. Казанских выходцев испомещали в Новгородской земле и в центральных уездах, ногайских мурз — в Романове на Волге (с 1560-х годов). Вдали от родных улусов знать теряла опору для мятежа и зависела только от царя.

3.        Равный служебный статус. Служилые татары получали поместные оклады на тех же условиях, что русские дети боярские, и выходили в походы особыми полками — в Ливонскую войну их были тысячи.

4.        Вершина доверия. В 1575 году Иван Грозный на год посадил «великим князем всея Руси» крещёного касимовского хана Симеона Бекбулатовича. Потомки Кучума до XVIII века именовались царевичами Сибирскими.

Вера как условие входа в высшую знать

Быстрой и полной интеграция была для тех, кто крестился: крещёный мурза через поколение был неотличим от русского дворянина. Мусульманам служить не запрещали, но давление росло.

·         1681 год. У некрещёных мурз отбирали вотчины с православными крестьянами; крестившимся возвращали.

·         1713 год. Указ Петра I: креститься в полгода или лишиться поместий с православными крепостными. Отказавшиеся опустились в однодворцы и приписных к корабельным лесам; в народе их прозвали «лапотными мурзами».

·         1784 год. Екатерина II признала за татарскими князьями и мурзами права российского дворянства без смены веры (кроме права владеть крепостными-христианами). С этого времени возможна карьера мусульманина-генерала: Кутлу-Мухаммед Тевкелев, переводчик Петра I, стал генерал-майором ещё раньше, в 1755 году.

Фамилии

Фамилия

Предок и время выезда

Чем вошли в историю

Юсуповы

Ногайский бий Юсуф; сыновья в Москве с 1563

См. отдельный раздел

Урусовы

Ногайский мурза Урус, потомок Едигея; начало XVII в.

Бояре и воеводы XVII века; княжеский род до 1917 года

Сибирские царевичи

Потомки хана Кучума; конец XVI в.

Князья Сибирские; генералы XVIII–XIX веков

Мещерские

Ширинский князь Бахмет; XIII–XIV вв. (по родословной)

Один из самых разветвлённых княжеских родов; публицист Владимир Мещерский

Тенишевы

Темниковские мурзы; служба с 1520-х

Вячеслав Тенишев — промышленник и этнограф; Мария Тенишева — Талашкино

Кочубеи

Крымский бей Кучук; середина XVII в., через Малороссию

Василий Кочубей казнён Мазепой; Виктор Кочубей — первый министр внутренних дел (1802), канцлер

Карамзины

Кара-мурза; XVI в.

Николай Карамзин — «История государства Российского»

Тургеневы

Мурза Турген; ок. 1440

Писатель Иван Тургенев; декабрист Николай Тургенев

Державины

Мурза Багрим; XV в.

Гавриил Державин — поэт и министр юстиции; сам именовал себя «мурзой» в стихах

Годуновы, Сабуровы

Мурза Чет; 1330 (легенда, оспорена историками)

Царь Борис Годунов

Апраксины

Мурза Солохмир; 1371 (по родословной)

Генерал-адмирал Фёдор Апраксин; царица Марфа Апраксина

Тимирязевы, Чаадаевы, Аракчеевы, Бахметевы, Ростопчины

Ордынские и крымские выходцы XV–XVI вв. (по родословным)

Учёный, философ, военный министр, московский главнокомандующий 1812 года

Тевкелевы

Касимовские мурзы

Алексей (Кутлу-Мухаммед) Тевкелев — присоединение Младшего жуза (1731)

Максутовы

Касимовские и темниковские князья

Дмитрий Максутов — последний правитель Русской Америки (1863–1867)

Осторожно с масштабом: популярные списки «русских фамилий тюркского происхождения» завышают число таких родов. Тюркское прозвище предка ещё не доказывает ордынского происхождения, а многие «выезды из Орды» сочинены в XVII веке ради знатности.

 

 

Глава 25. Како. Юсуповы: образцовая траектория

За четыре поколения — от мусульманских мурз с уделом на Волге до первых вельмож империи; ещё за четыре — до богатейшей семьи России. На Юсуповых видны все ступени интеграции.

Поколение

Годы

Ступень

Юсуф-бий

ум. ок. 1555

Правитель Ногайской Орды, потомок Едигея; отец казанской царицы Сююмбике. Противник Москвы

Иль-мурза и Ибрагим

1563

Сыновья Юсуфа приезжают к Ивану Грозному и получают земли в Романове на Волге. Остаются мусульманами, служат со своими отрядами

Сеюш-мурза

начало XVII в.

Служба в Смуту и при первых Романовых; род закрепляется в служилом сословии

Абдул-мурза (Дмитрий Сеюшевич)

ок. 1681

Крещение и княжеский титул. По семейному преданию, поводом стала царская опала за гуся, поданного патриарху в пост

Григорий Дмитриевич

1676–1730

Сподвижник Петра I: Азов, Нарва, Полтава; генерал-аншеф, президент Военной коллегии

Борис Григорьевич

1695–1759

Учился во Франции; московский губернатор, директор Сухопутного шляхетского корпуса

Николай Борисович

1750–1831

Дипломат, директор Эрмитажа и императорских театров, верховный маршал трёх коронаций, создатель Архангельского. Адресат пушкинского послания «К вельможе»

Зинаида Николаевна

1861–1939

Последняя в роду; муж, граф Сумароков-Эльстон, получил право на титул и фамилию Юсуповых

Феликс Феликсович

1887–1967

Женат на племяннице Николая II; участник убийства Распутина (1916); эмиграция

Что показывает эта история:

·         Служба раньше веры. Около 120 лет Юсуповы служили московским царям, оставаясь мусульманами. Крещение понадобилось, чтобы войти в первый ряд знати и сохранить вотчины.

·         Ранг сохраняется. Потомки правящего дома Орды стали князьями, а не рядовыми дворянами: Москва признавала чужую иерархию и переводила её в свою.

·         Петровский лифт. Сын крещёного мурзы возглавил военное ведомство империи, внук учился во Франции и воспитывал русских кадет.

·         Культурный итог. Правнук — европейский просвещённый вельможа, собеседник Вольтера и друг Пушкина, собравший одну из лучших частных коллекций живописи в Европе.

 

 

Глава 26. Люди. Кавказские горские князья

Горская знать входила в российскую двумя очень разными путями: в XVI–XVII веках — через династический брак и боярство, в XIX веке — через войну, присягу и офицерский чин. Первый путь дал полное слияние, второй — службу без смены веры и обычаев.

Черкасские: кабардинцы в Боярской думе

·         1557 год. Посольство кабардинского князя Темрюка Идарова просит покровительства Москвы против Крыма.

·         1561 год. Иван Грозный женится на дочери Темрюка — Марии Темрюковне. Её брат, крещённый как Михаил Черкасский, становится боярином и видным опричником (казнён в 1571).

·         XVII век. Князья Черкасские — в первом ряду московской знати. Иван Борисович, двоюродный брат царя Михаила, фактически возглавлял правительство в 1633–1642 годах; Яков Куденетович — лучший воевода войны с Польшей.

·         XVIII век. Алексей Черкасский — канцлер (1740–1742) и богатейший помещик страны; его дочь принесла Шереметевым Останкино. Александр Бекович-Черкасский погиб во главе Хивинского похода 1717 года.

За два поколения крещёные кабардинские князья стали столь же «московскими», как Голицыны или Шереметевы. Это та же схема, что с татарскими царевичами: высокий род + крещение + родство с династией.

XIX век: присяга, чин и эполеты

Во время Кавказской войны (1817–1864) империя привязывала к себе горскую верхушку несколькими инструментами.

1.        Признание титула и власти. Владетель, принёсший присягу, оставался правителем и получал генеральский чин с жалованьем. Шамхалы Тарковские правили как русские генералы до 1867 года, владетели Абхазии Шервашидзе — до 1864-го.

2.        Аманаты и кадетские корпуса. Сыновей знати брали заложниками и воспитывали в Петербурге офицерами. Так вырос Джамалуддин, сын Шамиля, — уланский поручик, взятый в 1839 и возвращённый отцу в 1855 году.

3.        Собственный Его Величества конвой. С 1828 года личную охрану императора нёс полуэскадрон из горской знати — кабардинцев, чеченцев, кумыков, позже лезгин и крымских татар. Служба в конвое была школой и знаком доверия одновременно.

4.        Вера не трогается. От офицера-мусульманина крещения не требовали; для мусульман ввели особые варианты орденов без изображений святых.

5.        Почёт побеждённому. Шамиль после пленения (1859) жил в Калуге на пенсии, в 1866 году присягнул Александру II, умер в Медине во время хаджа (1871). Сын Магомет-Шапи стал русским генерал-майором, сын Гази-Магомед — турецким пашой.

Фамилия

Происхождение

На службе с

Чем вошли в историю

Черкасские, Бековичи-Черкасские

Кабарда

1550–1560-е

Бояре, глава правительства, канцлер; генералы Кавказской войны

Атажукины

Кабарда

1780-е

Измаил-бей Атажукин — полковник, георгиевский кавалер за Измаил; прототип поэмы Лермонтова

Чеченский

Чечня (взят ребёнком, воспитан в семье Раевских)

1794

Александр Чеченский — генерал-майор, партизан 1812 года

Тарковские

Шамхалы кумыков, Дагестан

начало XIX в.

Владетели в генеральских чинах; князья Тарковские

Шервашидзе (Чачба)

Владетели Абхазии

1810

Георгий Шервашидзе — обер-гофмейстер императрицы Марии Фёдоровны

Хан-Гирей

Адыги (бжедуги)

1820-е

Полковник, флигель-адъютант, автор «Записок о Черкесии»

Ханы Нахичеванские

Нахичеванское ханство

1828

Исмаил-хан — оборона Баязета (1877); Гусейн Хан — генерал-адъютант, командир гвардейской кавалерии

Бакихановы

Бакинские ханы

1820

Аббас-Кули-ага Бакиханов — полковник, историк, знакомый Пушкина и Грибоедова

Кундуховы

Осетинские алдары

1830-е

Муса Кундухов — русский генерал-майор; в 1865 году увёл тысячи семей в Турцию и воевал против России

Алиханов-Аварский

Аварская знать

1860-е

Максуд Алиханов — генерал, присоединение Мерва (1884)

Шихлинский, Мехмандаров

Азербайджанские беки

1870–1880-е

Генералы артиллерии, герои Порт-Артура

У этой интеграции была и обратная сторона. Знать кооптировали, а рядовое население Западного Кавказа в 1860-е годы массово выселилось или было выселено в Османскую империю — счёт идёт на сотни тысяч человек. В 1914 году потомки оставшихся добровольцами составили Кавказскую туземную конную («Дикую») дивизию под командованием брата императора.

Черкесский исход 1860-х годов

Последний этап Кавказской войны на северо-западе, в 1859–1864 годах, кончился не присягой и не эполетами. Командующий войсками на Кубани Н. И. Евдокимов предложил горцам Закубанья выбор: переселиться на равнину, под надзор казачьих станиц, или уйти в Османскую империю. Положение от 10 мая 1862 года о заселении предгорий западной части Кавказского хребта кубанскими казаками сделало этот выбор государственной программой. 21 мая (2 июня) 1864 года в урочище Кбаадэ, нынешней Красной Поляне, войска отметили окончание войны.[92]

Масштаб исхода спорен, но и самые осторожные цифры велики. Председатель Кавказской археографической комиссии А. П. Берже, опиравшийся на официальные данные, насчитал за 1858–1865 годы более 470 тысяч выселившихся; исследователи черкесской диаспоры называют цифры вдвое и втрое большие. Люди ждали кораблей на берегу, переправлялись в переполненных судах и умирали от голода и болезней в лагерях Трапезунда и Самсуна. Убыхи как народ на Кавказе исчезли; последний носитель их языка, Тевфик Есенч, умер в Турции в 1992 году. Шапсуги, натухайцы, абадзехи сохранились на родине лишь небольшими общинами.[93]

Как называть эти события, спорят и сегодня. Парламент Грузии в 2011 году признал их геноцидом; российская историография говорит о вынужденном переселении и трагедии войны; в Кабардино-Балкарии и Адыгее 21 мая отмечается как день памяти жертв Кавказской войны. Для этой книги важнее не термин, а то, что случай показывает. Правило, описанное в этой главе, — вчерашнего противника берут на службу и оставляют ему землю и веру — сработало для знати и не сработало для народа: князья вошли в конвой и в генеральские списки, а их подданные ушли за море. «Дикая дивизия» 1914 года, о которой сказано выше, была собрана из тех, кто остался. Это самая горькая страница в истории слитного написания, и без неё глава о горских князьях выглядела бы прикрасой.

 

 

Глава 27. Мыслете. Польско-литовские и малороссийские роды

Западное направление дало Москве её старейшую титулованную знать: значительная часть княжеских родов — потомки литовского Гедимина. Эта группа дана кратко: она заслуживает отдельной росписи.

Фамилии

Когда и как вошли

Чем известны

Голицыны, Куракины, Хованские

1408, выезд князя Патрикея, внука Гедимина

Бояре, фельдмаршалы, дипломаты четырёх веков

Трубецкие

ок. 1500, переход с уделом

Вождь ополчения 1612 года; декабрист; философы

Глинские

1508

Елена Глинская — мать Ивана Грозного

Смоленская шляхта: Глинки, Пассеки, Храповицкие, Энгельгардты

1654, взятие Смоленска

Композитор Михаил Глинка

Чарторыйские, Потоцкие, Браницкие, Ржевуские

1772–1795, разделы Речи Посполитой

Адам Чарторыйский — министр иностранных дел (1804–1806), позже вождь польской эмиграции

Достоевские, Пржевальские, Циолковские, Гоголи-Яновские

XVII–XVIII вв., мелкая шляхта западных земель

Писатели, путешественник, учёный

Бонч-Бруевичи

1772, первый раздел Речи Посполитой; шляхта Могилёвской губернии

Генерал, первым из Генштаба перешедший к красным; управляющий делами Совнаркома; радиотехник М. А. Бонч-Бруевич

Польский случай показывает предел модели: после восстаний 1830 и 1863 годов католиков-поляков ограничили в службе и землевладении. Открытость действовала, пока не возникало сомнения в лояльности.

Малороссийские роды: от гетманской старшины до имперских канцлеров

Самую многочисленную и самую быстро вросшую группу в этой росписи дала не заграница, а Гетманщина. После Переяславской рады 1654 года казацкая старшина Левобережья вошла в московскую, а затем имперскую службу, и ей, в отличие от остзейцев, грузин или татарских мурз, не нужно было менять ни веры, ни, по существу, языка. Православие было общим, а книжная образованность Киево-Могилянской коллегии, с 1701 года академии, легла в основу церковной и школьной учёности всей империи. Поэтому малороссийская элита прошла путь «Азбуки» быстрее всех, за одно-два поколения, и поднялась выше многих: к трону, в канцлерство и в Синод.[94]

Фамилия

Корни и время

Чем вошли в историю

Феофан Прокопович, Стефан Яворский, Димитрий Ростовский

Киево-Могилянская коллегия; служба в России с 1700–1716 годов

Яворский — местоблюститель патриаршего престола и первый президент Синода; Прокопович — автор «Духовного регламента» (1721) и главный идеолог петровских реформ; Димитрий Ростовский — составитель «Четьих-Миней»

Разумовские

Казаки Черниговщины; при дворе с 1731 года

Алексей — фаворит Елизаветы Петровны, граф (1744); Кирилл — последний гетман (1750–1764) и президент Академии наук (1746–1798); Андрей — посол в Вене, адресат квартетов Бетховена

Безбородко

Генеральная старшина Гетманщины; в Петербурге с 1775 года

Александр Безбородко — секретарь Екатерины II, фактический руководитель внешней политики, светлейший князь и канцлер (1797); на его средства открыта Нежинская гимназия высших наук, где учился Гоголь

Завадовские

Стародубская старшина; 1775

Пётр Завадовский — первый министр народного просвещения (1802–1810)

Кочубеи

Полтавская старшина (по преданию — от крымского бея, см. главу 24)

Виктор Кочубей — первый министр внутренних дел (1802), председатель Государственного совета

Трощинские

Полтавская старшина; 1780-е

Дмитрий Трощинский — статс-секретарь, министр юстиции (1814–1817), покровитель семьи Гоголей

Гудовичи

Гетманщина; середина XVIII века

Иван Гудович — генерал-фельдмаршал (1807), покоритель Анапы (1791)

Паскевичи

Полтавские казаки

Иван Паскевич — фельдмаршал, граф Эриванский (1828), светлейший князь Варшавский (1831), наместник Царства Польского (1832–1856)

Бортнянский, Березовский

Глуховская певческая школа (1738)

Дмитрий Бортнянский — композитор, директор Придворной певческой капеллы (1796–1825); Максим Березовский — композитор, член Болонской филармонической академии

Капнисты, Гнедичи, Остроградские

Полтавская старшина и казачество

Поэт-драматург Василий Капнист («Ябеда»); Николай Гнедич — переводчик «Илиады» (1829); Михаил Остроградский — математик, академик

Скоропадские

Род гетмана Ивана Скоропадского (1708–1722)

Павел Скоропадский — генерал-лейтенант русской армии, в 1918 году гетман Украинской державы

Особенно глубоким был след в церкви и школе. По подсчётам историка К. В. Харламповича, в первой половине XVIII века выходцы из малороссийских и белорусских земель составляли большинство архиереев Русской церкви, а учителями в новых семинариях от Твери до Тобольска были питомцы Киева.[95] Из Глухова, где с 1738 года действовала певческая школа, набирали певчих для придворной капеллы: русская духовная музыка XVIII века во многом выросла из киевского и глуховского пения.

У этого слияния были и свои пределы, и о них нужно сказать так же прямо, как о пределах в других главах. Империя ценила старшину, но не гетманскую автономию: гетманство упразднено в 1764 году, Запорожская Сечь — в 1775-м, полковое устройство заменено губерниями в 1781–1782 годах. Старшина получила права российского дворянства, но доказывать их пришлось десятилетиями, через герольдию и разбор родословий. В XIX веке власть стала смотреть на украинский язык как на угрозу единству: Валуевский циркуляр 1863 года и Эмский указ 1876 года ограничили печать на нём.[96] Это тот же случай, который книга уже называла: правило слитного написания работало, пока мерой была служба, и давало сбой, когда мерой становился язык.

Итог для «Азбуки» таков. Без малороссийских родов роспись иноземных фамилий неполна и даже неточна, потому что именно они показывают самый короткий путь от присяги до первых мест державы. Канцлер Безбородко, президент Академии Разумовский и фельдмаршал Паскевич не были «иностранцами» ни по вере, ни по языку; они были своими иного рода, и в этом смысле они ближе всего к самому тезису книги о стране-связи.

 

 

Урок VI. Грамматика

Предмет: грамматика

Глава 28. Раздельное написание. Иноземные слободы: где селили пришлых

До Петра I Москва не смешивала пришлых с коренными жителями, а расселяла их слободами — компактно, со своим храмом и своим старостой. Слобода была одновременно привилегией и карантином: служить царю — да, жить вперемешку с православными — нет.

Слобода

Время

Кто жил

Что осталось на карте

Английский двор

1556

Купцы Московской компании

Палаты на Варварке

Татарская слобода

XVI–XVII вв.

Служилые татары, ногайские купцы, переводчики Посольского приказа

Большая Татарская, Ордынка, Толмачёвские переулки в Замоскворечье

Старая Немецкая слобода

1560–1570-е

Пленные ливонцы Ивана Грозного

Разорена в Смуту

Новая Немецкая слобода (Кукуй)

с 1652

Офицеры, врачи, мастера, купцы из всей протестантской и католической Европы

Лефортово, район Бауманской улицы

Мещанская слобода

с 1671

Выходцы из белорусских и литовских городов после войны 1654–1667 годов, ремесленники

Мещанские улицы; само слово «мещанин»

Малороссийское подворье

XVII в.

Посланцы гетманов, украинское духовенство и купцы

Маросейка, Хохловский переулок

Греческий монастырь на Никольской

XVII в.

Греческие монахи, купцы, учёные

Славяно-греко-латинская академия братьев Лихудов (1687)

Армянская колония

XVII–XVIII вв.

Купцы-шелкоторговцы, семья Лазаревых

Армянский переулок, Лазаревский институт

Грузинская слобода

с 1729

Двор царя Вахтанга VI: князья, духовенство, слуги

Большая и Малая Грузинские улицы

Два уточнения по названиям

·         Китай-город к Китаю отношения не имеет, китайцы там не жили. Стену в 1535–1538 годах строил итальянец Петрок Малый; название выводят от «киты» (вязки жердей в земляном укреплении), от тюркского слова со значением «крепость» или от итальянского città. Единой версии нет. Но именно здесь стояли гостиные дворы и подворья иноземных купцов.

·         Арбат (упомянут с 1493 года) чаще выводят от арабского «рабад» — предместье, пришедшего через тюркские языки. Версия от татарского «арба» существует, но считается менее вероятной. Восточное происхождение слова признают почти все, а вот татары компактно жили не на Арбате, а в Замоскворечье, у дороги в Орду.

Перелом 1652 года и петровский поворот

В первой половине XVII века иноземцы жили по всей Москве и скупали дворы. По настоянию духовенства указ 1652 года выселил всех неправославных за город, на Яузу, к ручью Кукуй. Получился европейский городок с кирхами, прямыми улицами и садами — в часе езды от Кремля.

Молодой Пётр нашёл там Лефорта, Гордона, Брюса и свою первую школу Европы. Его реформа сломала стену слободы: иноземца перестали отселять и начали ставить в общий строй. В Петербурге иноверческие храмы — лютеранский, католический, армянский, голландский, финский, шведский — встали прямо на Невском проспекте.

Тот же слободской принцип действовал в других городах: Старо-Татарская слобода в Казани, армянский, индийский, бухарский и гилянский дворы в Астрахани, немецкая слобода в Архангельске, греческое братство в Нежине.

 

 

Глава 29. Управление. Почему империя была открыта: причины

Российское государство до середины XIX века мерило человека не происхождением, а службой: присяга государю, чин и верность значили больше языка и крови. Это не было осознанной «национальной политикой» — самого понятия нации в нынешнем смысле ещё не существовало. Это был способ строить державу, сложившийся из шести причин.

1.        Династический принцип. Подданный — тот, кто присягнул государю. Служба была личной связью с монархом, а не с «народом», поэтому лифляндец, грузин и татарин стояли перед троном на равных с рязанцем.

2.        Наследие Орды и Византии. Москва выросла внутри многоплеменной державы и унаследовала её привычку принимать чужую знать в свою иерархию. Выезжий князь или царевич повышал престиж московского двора.

3.        Расширение границ. Каждая новая земля приходила с готовой элитой. Кооптировать её было дешевле и надёжнее, чем заменять: мурза, барон или тавад сохранял положение и взамен держал край в покорности.

4.        Нехватка знаний. До 1755 года в стране не было университета. Регулярную армию, флот, горные заводы, медицину и Академию наук можно было создать быстро только руками тех, кто уже умел.

5.        Удобство для монарха. Пришлый сановник не имел родни и клиентов в стране и зависел только от трона. Николаю I приписывают слова: русские дворяне служат государству, немецкие — нам.

6.        Рынок талантов. Европа XVII–XVIII веков жила наёмной службой; офицер менял государя, как сегодня инженер меняет фирму. Россия платила щедрее других и давала то, чего не давал почти никто: быстрый рост и потомственное дворянство.

О фразе Петра I

Фразу «Русский тот, кто Россию любит и ей служит» широко приписывают Петру I, но ни в письмах, ни в указах, ни в свидетельствах современников я её не нашёл. Поэтому здесь она приводится с оговоркой «приписывается». Смысл же её точно передаёт петровскую практику, и у этой практики есть подлинные документы:

·         Манифест 16 апреля 1702 года о вызове иностранцев: свободный въезд, свобода вероисповедания, особый суд по их законам.

·         Табель о рангах 1722 года: чин даётся за службу, а не за «породу», и приносит дворянство русскому и иноземцу на одинаковых условиях.

При этом Пётр смотрел на иностранцев практически: учителями на время. Высшие посты — президентов коллегий, командующих — он отдавал преимущественно русским, иностранцев ставил вице-президентами, а русскую молодёжь посылал учиться за границу, чтобы сменить наёмных специалистов.

 

 

Глава 30. Склонение и спряжение. Способы интеграции

Пришлый становился своим не одним актом, а через цепочку из восьми звеньев, растянутую на два-три поколения. Государство требовало только первого — присяги; остальное делали чин, земля, школа и брак.

Звено

Как работало

Пример

Присяга

Служба по договору на срок или «вечное подданство»; подданство открывало путь к земле и высшим чинам

Беринг приехал по контракту и остался навсегда

Чин

Табель о рангах: первый офицерский чин давал потомственное дворянство (до 1845 года)

Сын пастора Остерман — граф и вице-канцлер

Признание титула

Чужие титулы переводили в российские: мурза и тавад — князь, остзейский рыцарь — барон

Списки грузинских князей при Георгиевском трактате 1783 года

Корпоративные права

Присоединённым землям оставляли суд, язык, веру, сословное самоуправление

Остзейские ландтаги; финляндский сейм и законы

Земля

Поместье в великорусских губерниях делало приезжего русским помещиком с русскими крестьянами и соседями

Лермонтовы — галичские и тульские помещики

Школа

Кадетские корпуса, Лицей, Смольный, университеты: дети разных кровей за одной партой, общий язык — русский и французский

Лицейский выпуск 1817 года: Пушкин, Дельвиг, Кюхельбекер, Корф, Данзас

Брак и вера

В браке с православными детей по закону крестили в православие (до 1905 года); сам приезжий веру мог не менять

Остерман женат Петром на Стрешневой; дети — православные графы

Имя

Отчество и русское окончание фамилии

См. ниже

Как менялись имена

Было

Стало

Learmonth

Лермонтов

von Wiesen

Фонвизин

Hamilton

Хомутов

Herescu

Херасков

Brulleau

Брюллов

Лазарян

Лазарев

Абдул-мурза, сын Сеюша

князь Дмитрий Сеюшевич Юсупов

Heinrich Johann Ostermann

Андрей Иванович Остерман

Michael Andreas Barclay de Tolly, сын Готтарда

Михаил Богданович

Adam Johann von Krusenstern

Иван Фёдорович Крузенштерн

Три поколения

1.        Первое — специалист. Приехал взрослым, говорит по-русски плохо, держится своей веры и своего круга. Ценен за умение.

2.        Второе — служилый дворянин. Родился в России, двуязычен, учился в корпусе, женат нередко на русской. Россия для него — единственное отечество.

3.        Третье — русский. Православный, русский язык — родной, иностранной осталась только фамилия. Это поколение даёт русской культуре Фонвизина, Брюллова, Блока.

Бывало и быстрее: Владимир Даль, сын датчанина и немки, составил главный словарь русского языка уже во втором поколении и писал, что народность человека определяет язык, на котором он думает. Бывало и медленнее: остзейские роды, жившие в своих замках среди немецкоязычной корпорации, оставались лютеранами и немцами по двести лет — и при этом безупречно служили.

 

 

Глава 31. Согласование. Коренное население и пределы открытости

Интеграция шла сверху и касалась элит: пришлый входил в дворянство, а не в народ. Поэтому отношения с коренными жителями складывались по-разному на трёх уровнях — с русским дворянством, с простым народом и с населением окраин.

С русским дворянством: соревнование и ревность

·         Жалованье. При Петре офицеру-иноземцу платили примерно вдвое больше, чем русскому. Уравнял оклады в 1732 году немец Миних.

·         «Бироновщина». Засилье курляндцев при Анне Иоанновне стало лозунгом переворота 1741 года; Остерман и Миних отправились в ссылку. Историки отмечают, что доля иностранцев при Анне была не выше петровской — ненависть вызывали не числа, а близость к трону.

·         Академия наук. Ломоносов годами воевал с немецкой академической канцелярией и спорил с Миллером о начале Руси.

·         1812 год. Барклая де Толли за отступление обвиняли в измене и звали «немцем»; армия требовала русского главнокомандующего и получила Кутузова. Пушкин позже оправдал Барклая в стихотворении «Полководец».

·         Ермолов. Ему приписывают просьбу к императору в награду «произвести его в немцы» — анекдот, точно передающий настроение русского генералитета.

·         Вторая половина XIX века. С ростом национального чувства остзейские привилегии стали мишенью публицистов (Юрий Самарин, «Окраины России», 1868). При Александре III управление и школу Прибалтики перевели на русский язык, Дерпт стал Юрьевом (1893).

Ревность не отменяла смешения: те же семьи роднились между собой, и к началу XX века почти в каждом старом русском роду были немецкие, грузинские или татарские бабушки.

С простым народом: дистанция

·         Для крестьянина и посадского «немец» XVII века был иноверцем; старообрядцы видели в петровских немцах, бритье бород и немецком платье знак антихриста.

·         Европеизация развела не столько русских с иностранцами, сколько дворянство с народом. Русский князь и остзейский барон, говорившие по-французски, были ближе друг к другу, чем каждый из них — к своим крестьянам.

·         Немецкие колонисты Поволжья и Новороссии (манифест 1763 года) жили обособленно полтора века, со своим языком, верой и самоуправлением. Это не переплавка, а соседство. О колонистах юга, болгарах и евреях Новороссии подробно рассказано в главе 43.

На окраинах: элита над чужим крестьянством

·         Остзейские бароны правили латышскими и эстонскими крестьянами; в 1816–1819 годах тех освободили без земли. В 1905 году в Прибалтике сгорели сотни баронских усадеб.

·         Союз трона с местной знатью часто заключался поверх головы местного населения — в Прибалтике, в Грузии, на Кавказе, в степи.

Пределы открытости

Группа

Ограничение

Иудеи

Черта оседлости с 1791 года; офицерский чин и государственная карьера — практически только после крещения (Шафиров и Девиер при Петре — крещёные)

Мусульмане

До 1784 года — давление к крещению; запрет владеть крепостными-христианами

Поляки-католики

После восстаний 1830 и 1863 годов — квоты и запреты в армии, администрации и землевладении в западных губерниях

Все неправославные

Переход из православия в другую веру запрещён до 1905 года

Немцы

1914–1915: переименование Петербурга, московский погром мая 1915 года, законы о ликвидации немецкого землевладения

Мерилом была не кровь, а два признака — лояльность и вера. Христианин любого происхождения проходил свободно; нехристианин — с оговорками; тот, чья группа восставала, терял доверие. И всё же проверку лояльностью «русские иностранцы» выдерживали: в 1812 году французы-эмигранты воевали против Наполеона, в 1914-м генералы с немецкими фамилиями — против Германии.

 

 

Глава 32. Исключение из правила. «Епифанские шлюзы» Платонова

Повесть Андрея Платонова (1927) — главное в русской литературе возражение на тезис этой книги: история иностранца, который честно служил царю, знал своё дело — и погиб, не войдя в страну. Без неё список успешных фамилий был бы ошибкой выжившего.

Сюжет

Герой — не немец и не голландец, а англичанин: инженер Бертран Перри. По зову брата Вильяма, уже служившего Петру, он приезжает в Россию в 1709 году строить канал между Доном и Окой через Иван-озеро у Епифани. Едет он ради славы и денег, чтобы вернуться к невесте в Ньюкасл; невеста вскоре выходит за другого.

Проект составлен по изысканиям, сделанным в необычно многоводный год, и воды в обычное лето не хватает. Мужики, согнанные на работы, мрут и разбегаются; немецкие помощники бегут тоже. Пытаясь добыть воду, Перри велит углубить колодец на дне озера — бур пробивает глиняный пласт, и озеро начинает уходить в песок. Не земля ушла под воду, а вода ушла в землю.

По готовому каналу не проходит и лодка. Выясняется, что епифанские бабы знали об этом за год до конца работ и потому смотрели на стройку как на царскую забаву. Пётр велит гнать Перри пешком в Москву; в кремлёвской башне его убивает палач. Письмо из Англии приходит после казни, и воевода кладёт его за икону нераспечатанным.

Что здесь сталкивается

Столкновение

Как оно показано

Расчёт и местность

Чертёж верен, исходные данные ложны. Математика не ошиблась — ошибся человек, который поверил бумаге и не спросил землю

Книжное знание и народное

Бабы знают то, чего не знает инженер. Но их никто не спрашивает, а сами они молчат: власть и народ не разговаривают

Воля царя и природа

Канал нужен державе, но водоразделу он не нужен. Приказ не заменяет воду

Иноземец и люди

Перри не учит языка жизни вокруг: рабочие для него — расходная сила, беглецов он требует казнить. Он служит царю, но не входит в страну

Служба и расплата

Та же власть, что щедро нанимает, казнит за неудачу. У иноземца нет ни рода, ни заступников — только милость государя

Как читать повесть

У неё три прочтения, и важны все три.

1.        Несовместимость умов. Европейская точность бессильна перед пространством, которое не укладывается в расчёт, и перед народом, который знает и молчит. Это прочтение ближе всего к замыслу этой книги.

2.        Приговор преобразованию сверху. Платонов писал повесть, сам работая инженером-мелиоратором в Тамбове. Пётр здесь — всякая власть, которая переделывает страну по чертежу и платит за это чужими жизнями; читатель 1927 года узнавал в нём и своё время.

3.        Вина самого Перри. Он не жертва без изъяна: сердце его черствеет вместе с мелеющим озером, он приехал за славой, а не к людям, и погибает от той же жестокости, какой служил.

Как устроена повесть

·         Рамка из двух писем. Повесть открывается письмом Вильяма, который зовёт брата и пишет ему «в глубине азийского континента», тоскуя по родине и по образованной речи. Кончается она письмом из Англии, которое никто не прочтёт. Между первым письмом и последним — история разговора, который не состоялся: Европа пишет России, Россия кладёт письмо за икону.

·         Предупреждение на причале. Уже в первой сцене в Петербурге рассказчик сообщает, что героя ждут труд, одиночество и, возможно, ранняя смерть. Читатель знает исход с первых страниц: перед ним трагедия с объявленным концом.

·         Пространство как действующее лицо. По мере пути от Петербурга к Епифани страна становится всё шире, а Перри — всё меньше. На петербургском плане канал был линией; в степи он оказывается царапиной на теле материка. Масштаб земли — первое, чего не вмещает европейский расчёт.

·         Вода и сердце. Две линии идут параллельно: уходит вода из озера и уходит любовь из жизни героя. Потеряв невесту, Перри теряет причину, ради которой приехал, и дальше строит уже из одного упорства. Человек, которому некуда вернуться и некуда врасти, обречён раньше, чем пробит глиняный пласт.

·         Язык. Платонов пишет повесть речью, стилизованной под петровскую эпоху: русский язык, ломающийся об иноземные слова и канцелярские обороты. Сам язык повести показывает недовершённую переплавку — европейское и русское в нём ещё написаны раздельно.

·         Казнь. Перри умирает не на плахе перед народом, а взаперти, от рук палача-изверга, без топора и приговора вслух. Государство, которое встретило его чертежами и жалованьем, провожает его своей изнанкой. Это самая страшная сцена повести и самый жёсткий её вывод о цене царской благосклонности.

Три знания

Повесть различает три рода знания, и беда в том, что они не встречаются.

Знание

Кто носитель

Что оно может

Чего не может

Расчёт

Перри и немецкие инженеры

Построить шлюз верно по чертежу

Узнать, сколько воды в этой реке в сухой год

Воля

Пётр

Собрать людей, деньги, мастеров

Заставить воду течь по указу

Опыт места

Епифанские мужики и бабы

Знать заранее, что суда не пройдут

Сказать об этом так, чтобы услышали

Державное дело удаётся там, где все три знания сошлись. Расчёт можно привезти из-за моря, волю даёт престол, но опыт места не покупается и не приказывается — в него надо врасти. В этом и состоит предел, о котором говорит повесть: при всей благосклонности власти к иноземному умению высокая чужая культура не постигает природы русской земли и склада её людей с наскока, за один строительный сезон и одну жизнь.

Перри и те, кому удалось

 

Бертран Перри (у Платонова)

Вилим де Геннин

Витус Беринг

Зачем приехал

За славой и деньгами, чтобы вернуться

На службу, остался на полвека

На службу, остался на 37 лет

Сколько прожил в стране до главного дела

Несколько месяцев

Более 20 лет до Урала

Более 20 лет до Камчатки

Опора на местных людей

Нет: мужики бегут, он требует казней

Уральские мастера и рудознатцы

Русские офицеры и поморы

Итог

Казнь, канал пуст

Екатеринбург и заводы

Смерть в экспедиции, имя на карте

Дело решали время и намерение: удавалось тем, кто приехал жить. Сроки в таблице приблизительны.

Что из повести следует

·         Служба — ещё не вхождение. Присяга и контракт дают чин, но не понимание. Перри — первое поколение из схемы главы 30: специалист без языка, веры и родни. Своими становились внуки тех, кто пережил первое поколение.

·         Ошибка выжившего. На каждого Брюса и Беринга приходились те, кто уехал обманутым, спился, умер на стройке или попал в опалу. Их фамилий нет в гербовниках, и честное исследование должно их сосчитать.

·         Цена милости. Иноземец без корней удобен власти именно зависимостью — и по той же причине беззащитен. Остерман и Миних кончили ссылкой; платоновский Перри — казнью.

·         Форма не приживается без почвы. Там, где европейский мастер получал русское задание и русских учеников (Фиораванти, посланный смотреть владимирский собор), возникал синтез. Там, где чертёж накладывали на землю, не спросив её, вода уходила в песок.

·         Разрыв проходит не между русским и иностранцем. У Платонова он проходит между теми, кто приказывает по чертежу (Пётр и Перри здесь заодно), и теми, кто живёт на этой земле. Это подтверждает вывод главы 31: переплавка шла в элите и народа почти не коснулась.

·         Третье условие интеграции. К присяге и умению повесть добавляет знание места. Без него иноземец остаётся инструментом: им пользуются, пока он полезен, и ломают, когда он подвёл.

·         Открытость была условной. Пётр благосклонен к иноземному знанию, пока оно даёт результат. Милость к иностранцу — не право, а аванс, и счёт по нему предъявляют жизнью.

·         Народное молчание. Епифанцы не мешают стройке и не помогают ей: они пережидают её как непогоду. К иностранцу здесь не враждебны; здесь равнодушны к затее власти, и это равнодушие оказывается непреодолимым.

·         Слитно или раздельно. Перри — случай раздельного написания: он в России, но не с ней. Вся роспись фамилий в этой книге — случаи слитного; повесть Платонова напоминает, что правило знало исключения и что исключения платили дорого.

Исторический Перри

У героя был прототип — английский инженер Джон Перри, нанятый Петром в 1698 году и строивший шлюзы Ивановского канала у Епифани. Его не казнили: после многолетней тяжбы о невыплаченном жалованье он уехал в Англию и в 1716 году издал книгу о России при Петре. Канал же почти не работал и был заброшен. Платонов заменил обиду и отъезд казнью — и этим сказал о пределе встраивания больше, чем архив.

 

 

Глава 33. Пять падежей. Иноземец в русской литературе

Русская словесность описала чужого в России полнее, чем историки: она показала не только вросших, но и неприжившихся, и тех, кто лишь носил русскую маску. Из двух десятков произведений складывается пять типов — пять ответов на вопрос «слитно или раздельно».

Куприн, «Штабс-капитан Рыбников» (1906): маска

Петербург, Русско-японская война. По штабам и редакциям ходит раненый армейский офицер — шумный, грубоватый, с поговорками и жалобами на начальство. Журналист Щавинский догадывается, что перед ним японский разведчик, но доказать не может: маска безупречна. Выдаёт Рыбникова сон — спящий, он произносит японское слово.

·         Полное внешнее слияние при полной внутренней раздельности. Язык, мундир, жесты, даже русское разгильдяйство можно выучить. Принадлежность выучить нельзя: она проверяется там, где человек себя не контролирует.

·         Слишком русский. Рыбников переигрывает: он собран из общих мест о русском армейце. Чужой видит национальный характер как набор примет — и этим себя обнаруживает перед внимательным глазом.

·         Уважение к противнику. Щавинский не доносит, а любуется выдержкой человека, который ежеминутно рискует жизнью ради своей страны. Куприн пишет не шпионскую страшилку, а портрет служения — только чужому престолу.

·         Пара к Перри. Рыбников — его зеркальное отражение. Перри служит России и остаётся иностранцем; Рыбников выглядит русским и служит против России. Вместе они доказывают тезис книги от противного: решает не облик и не кровь, а то, кому человек присягнул.

Пять типов

Тип

Формула

Герои

Вросший

Фамилия чужая, человек свой

Доктор Вернер, барон Тузенбах, Штольц, Ибрагим Ганнибал, генерал Андрей Карлович

Служащий, но чужой

Верен делу, не принят землёй

Перри, Лемм, Пекторалис, Барклай, Хаджи-Мурат, фон Лембке

Маска

Свой по виду, чужой по присяге

Рыбников, Вральман, Воланд

Карикатура

Чужой как повод для смеха или досады

Бопре, Шиллер и Гофман, градоначальники Глупова, «французик из Бордо»

Понимающий

Чужой, который услышал

Англичанин-строитель в «Запечатлённом ангеле»

Произведения для разбора

Произведение

Кто здесь иноземец

Что даёт книге

Лесков, «Железная воля» (1876)

Немецкий инженер Гуго Пекторалис

Прямой предшественник «Епифанских шлюзов»: немецкая несгибаемость вязнет в русской податливости, как топор в тесте. Герой погибает не от вражды, а от непонимания среды

Лесков, «Запечатлённый ангел» (1873)

Англичанин, строящий мост

Противоположность Перри: инженер уважает веру своих каменщиков-староверов и помогает им. Мост построен

Лесков, «Левша» (1881)

Английские мастера

Обратная ситуация: русский мастер у иностранцев. Чужие ценят его и зовут остаться, свои — губят равнодушием

Толстой, «Хаджи-Мурат» (1896–1904)

Горский наиб, перешедший к русским

Кавказский двойник Перри: принят с почётом, но остаётся между двумя властями и гибнет. К главе о горских князьях

Толстой, «Война и мир»

Барклай, Пфуль, Вольцоген, Берг

Немецкая вера в диспозицию против кутузовского чувства хода вещей — тот же спор расчёта и места, что у Платонова. Берг — обрусевший карьерист

Пушкин, «Арап Петра Великого» (1827)

Ибрагим Ганнибал

Интеграция через царскую волю и брак: Пётр сам сватает крестника в боярский дом. Написано правнуком героя

Пушкин, «Полководец» (1835)

Барклай де Толли

Трагедия верного служаки, которому не простили чужого имени

Пушкин, «Капитанская дочка», «Пиковая дама»

Генерал-немец, гувернёр Бопре; Германн, сын обрусевшего немца

Три ступени: честный служака с акцентом, проходимец-учитель, второе поколение с немецким расчётом и русской страстью

Лермонтов, «Герой нашего времени»

Доктор Вернер

Рассказчик нарочно оговаривает: фамилия немецкая, а человек русский. Лучшая иллюстрация к правилу «фамилия — не народность», притом у автора с шотландской фамилией

Лермонтов, «Измаил-Бей» (1832)

Кабардинский князь на русской службе

Воспитанник империи возвращается к своим и не находит места ни там, ни тут

Гончаров, «Обломов» (1859)

Штольц, сын немца и русской дворянки

Программный синтез: немецкая деловитость и русское воспитание сердца. Спор критиков о том, живой ли он, — спор о том, удалась ли переплавка

Тургенев, «Дворянское гнездо» (1859)

Старый музыкант Лемм

Двадцать с лишним лет в России и всё ещё один: тихая версия судьбы Перри, без плахи

Фонвизин, «Недоросль» (1782)

Вральман, кучер в учителях

Сатира на слепую веру в иностранца — написана потомком ливонского рыцаря

Грибоедов, «Горе от ума» (1824)

«Французик из Бордо»

Ревность образованного дворянина к иностранному влиянию; к главе о коренном населении

Гоголь, «Невский проспект» (1835)

Ремесленники Шиллер и Гофман

Петербургский немец ниже элиты: слободская замкнутость и расчёт

Салтыков-Щедрин, «История одного города» (1870)

Градоначальники с немецкими, французскими и татарскими фамилиями

Власть как вереница пришлых начальников: взгляд снизу на ту самую служилую знать

Достоевский, «Бесы» (1872)

Губернатор фон Лембке

Обрусевший немец-администратор, исполнительный и беспомощный перед русской смутой

Чехов, «Три сестры» (1901)

Барон Тузенбах

Третье поколение из схемы главы 30: немецкая тройная фамилия, а сам православный и по-немецки не говорит

Лажечников, «Ледяной дом» (1835)

Бирон и его окружение

Литературный источник мифа о «бироновщине»

А. Н. Толстой, «Пётр Первый» (1930–1945)

Лефорт, Гордон, Немецкая слобода

Кукуй как школа царя; парадная версия того, что у Платонова показано с изнанки

Тынянов, «Восковая персона» (1931), «Кюхля» (1925)

Растрелли у тела Петра; Кюхельбекер

Иноземный мастер и русская власть; сын саксонца как русский поэт и мятежник

Булгаков, «Мастер и Маргарита»

Воланд, «иностранный консультант»

Советский финал темы: иностранец как объект страха и заискивания одновременно

Что показывает литература

·         Литература честнее гербовника. Роспись родов знает только первый тип — вросших. Литература даёт остальные четыре, и без них картина ложна.

·         Сами писатели — часть сюжета. О врастании чужих пишут правнук Ганнибала, потомок Лермонта, потомок фон Виссина, сын матери из рода татарских князей Куприн. Русская литература смотрит на иноземца глазами его же внуков.

·         Сквозной спор — расчёт против места. Пфуль у Толстого, Пекторалис у Лескова, Перри у Платонова проигрывают одно и то же сражение на протяжении ста лет. Выигрывает его только лесковский англичанин — тот, кто слушал своих рабочих.

·         Восток и Запад описаны по-разному. Европеец в русской прозе — специалист и педант; горец и японец — воин и человек чести. К Хаджи-Мурату и Рыбникову авторы относятся с уважением, которого не достаётся ни одному немцу-инженеру.

 

 

Глава 34. Заимствование. Европейская образованность и русский стиль

Приезжие принесли в Россию не «ценности» в отвлечённом смысле, а готовые формы: устав, коллегию, академию, ордер, сонату, балетный класс, завод. Русская культура за два-три поколения наполняла эти формы своим содержанием и возвращала миру уже как русские — русский роман, русский балет, русскую научную школу.

Что именно принесли

Сфера

Европейская форма и её носители

Русский результат

Государство

Коллегии по шведскому образцу, Табель о рангах по датским и прусским; Остерман, Сиверс, Канкрин

Имперская бюрократия, просуществовавшая два века; серебряный рубль

Армия и флот

Регулярный строй, артиллерия, фортификация, кораблестроение; Гордон, Брюс, Крюйс, Грейг, Жомини

Школа Суворова и Ушакова; кругосветные плавания; Академия Генерального штаба

Наука

Академия наук 1725 года: первые академики — иностранцы (Эйлер, Бернулли, Миллер)

Ломоносов — академик с 1745 года; к XIX веку — Лобачевский, Менделеев, Павлов

Язык

Филологический метод немецкой школы

Словарь Даля; славистика Востокова (урожд. Остенек); орфография Грота; этимологический словарь Фасмера

Архитектура

Ренессансная техника, барокко, классицизм; Фиораванти, Растрелли, Кваренги, Росси

Кремлёвские соборы, елизаветинское барокко с пятиглавием, петербургский ампир

Музыка и балет

Итальянская опера, французская балетная школа; Кавос, Дидло, Петипа

Глинка, «Могучая кучка» (в ней — Кюи), балеты Чайковского, «Русские сезоны»

Литература

Жанры: ода, комедия, роман, романтическая поэма

Кантемир, Фонвизин, Пушкин, Лермонтов, Блок — прямые потомки приезжих

Промышленность

Горное дело, литьё, паровая машина, текстиль, нефть; Виниус, де Геннин, Гаскойн, Берд, Кноп, Нобели

Уральская металлургия, Донбасс, бакинские промыслы

Быт

Календарь с 1700 года, платье, ассамблеи, аптека, гимназия, рождественская ёлка

Дворянская усадьба; сотни заимствованных слов от «флота» до «бутерброда»

Как шла переплавка

1.        Приглашение мастера. Форму берут целиком, вместе с человеком.

2.        Русское задание. Заказчик требует своего: Фиораванти перед постройкой Успенского собора отправили во Владимир смотреть древний образец. Растрелли ставил барочные храмы с православным пятиглавием.

3.        Русские ученики. Пенсионеры за границей, Академия художеств (1757), университеты: через поколение на место приезжего встают Баженов, Казаков, Воронихин.

4.        Синтез. Европейская техника соединяется с русским материалом — народной песней, православным каноном, русской историей и речью. Пушкин, правнук Ганнибала и воспитанник французской словесности, создаёт норму русского литературного языка.

5.        Возврат в мир. Француз Петипа и русский Чайковский создают балет, который Париж потом назовёт «русским».

Самый наглядный случай — язык

Толковый словарь живого русского языка составил сын датчанина; научное изучение церковнославянского начал остзеец по рождению; правила правописания установил потомок шведско-немецкой семьи; этимологию русских слов описал петербургский немец. Трое из четверых прожили жизнь в России; Фасмер заканчивал свой словарь уже в Германии и по-немецки.

Цена и спор

Переплавка шла в верхнем слое общества. Европейски образованное дворянство и крестьянское большинство полтора века жили в разных культурных мирах, и спор западников со славянофилами был спором именно об этом: соединила ли петровская реформа Россию с Европой или расколола её надвое. Единый стиль, в котором европейская форма перестала ощущаться чужой, сложился к пушкинскому времени — через сто лет после Петра.

 

 

Глава 35. Отрицание. Те, кто не прижился

Роспись в «Азбуке» — список удач: в неё попали те, кто остался и чьи внуки стали русскими. У слитного написания есть и отрицательная частица. Без неё книга повторила бы ошибку выжившего, о которой предупреждает повесть Платонова. Не прижиться можно было четырьмя способами: уехать, попасть в опалу, оказаться под подозрением и, уже в XX веке, быть высланным вместе со своим народом.

Уехали

Кто

Годы в России

Чем кончилось

Леонард Эйлер

1727–1741, 1766–1783

Уехал в Берлин при первых признаках смуты, через четверть века вернулся и умер в Петербурге

Этьен Фальконе

1766–1778

Двенадцать лет работал над «Медным всадником», поссорился с Бецким и уехал за четыре года до открытия памятника

Самуэль Бентам

1780–1791

Инженер Потёмкина в Кричеве и на юге; вернулся в Англию

Джон Пол Джонс

1788–1789

Герой американского флота, контр-адмирал на Днепровском лимане; уехал после интриг и скандала, умер в Париже в 1792 году

Адам Чарторыйский

министр иностранных дел в 1804–1806

Друг Александра I; в 1830–1831 годах возглавил правительство польского восстания и умер в парижской эмиграции

Бывало и обратное: Патрика Гордона, просившегося домой в 1686 году, не отпустили, и он остался в России не по своей воле, а потом по привычке и, наконец, по привязанности. Многие наёмные офицеры XVII века отслужили срок договора и уехали; их имён роспись не знает, потому что считает только оставшихся.

Опала

Верхушка «немецкой партии» прошла через ссылку почти в полном составе.

·         Остерман. В 1742 году приговорён к казни, заменённой ссылкой в Берёзов; умер там в 1747 году.

·         Миних. Двадцать лет в Пелыме, с 1742 по 1762 год; возвращён Петром III.

·         Бирон. Арестован в 1740 году, сослан в Пелым, потом в Ярославль; возвращён в 1762 году.

·         Лесток. Арестован в 1748 году, сослан; возвращён в 1762 году.

Нужна оговорка: в те же годы в ту же Сибирь шли Меншиков, Долгорукие и Голицыны. Опала XVIII века была придворной, а не племенной. Но переворот 1741 года шёл под словами о засилье немцев, и это первый случай, когда происхождение стало политическим доводом.

Подозрение

·         1812 год. Барклая де Толли, третье поколение на русской службе, армия и двор обвиняли в измене за отступление: фамилия оказалась достаточной уликой.

·         1914–1915 годы. Петербург переименован в Петроград; в мае 1915 года в Москве прошёл немецкий погром; законы 1915 года ограничили землевладение подданных немецкого происхождения. Генералов с остзейскими фамилиями подозревали уже за фамилию.

Подозрение возникало в те минуты, когда государство и общество начинали судить не по службе, а по крови. Так слитное написание сменяется раздельным.

Изгнание народов

В XX веке не приживались уже целые народы — те самые, которыми Екатерина заселяла юг.

Год

Что произошло

1937–1938

«Национальные операции» НКВД: польская, немецкая, латышская, греческая и другие

1941

Указ 28 августа о переселении немцев Поволжья; вслед за ними высланы немцы других областей

1944

В мае из Крыма высланы крымские татары, в июне — греки, болгары и армяне

1991

Закон РСФСР 26 апреля «О реабилитации репрессированных народов»

2014

Указ 21 апреля о реабилитации крымскотатарского, греческого, армянского, болгарского и немецкого народов Крыма

Для меня это не отвлечённая история: греки Крыма — народ моего предка Христофора Канаки.

Чему учат неудачи

Правило слитного написания действует, пока мерой остаются служба и присяга. Оно отменяется всякий раз, когда мерой становится графа о происхождении, и отменяет его не чужая держава, а собственная. Сколько людей не прижилось, неизвестно: уехавших никто не считал. Поэтому по росписи «Азбуки» нельзя судить, как часто удавалось соединение; видно только, каким оно бывало, когда удавалось.

 

 

Глава 36. Женский род. Императрицы, жёны, воспитательницы

Роспись родов — мужская: службу несли мужчины, и фамилия шла по отцу. Но врастание в страну совершалось в доме, а дом держали женщины. У этой истории три героини: императрица, жена и воспитательница.

Императрицы

После Петра I почти каждая русская императрица-супруга родилась за границей.

Императрица

Имя при рождении и земля

Год брака

Екатерина I

Марта Скавронская, Лифляндия

1712

Екатерина II

София Августа Фредерика, Ангальт-Цербст

1745

Мария Фёдоровна

София Доротея, Вюртемберг

1776

Елизавета Алексеевна

Луиза, Баден

1793

Александра Фёдоровна

Шарлотта, Пруссия

1817

Мария Александровна

Мария, Гессен

1841

Мария Фёдоровна

Дагмар, Дания

1866

Александра Фёдоровна

Алиса, Гессен

1894

Обряд вхождения был один и тот же: православие, новое имя, русское отчество. София становилась Екатериной Алексеевной, Дагмар — Марией Фёдоровной. Это то же действие, что совершалось с фамилиями в «Азбуке», только в самом верху и на глазах у всей страны.

Династия по крови становилась всё более немецкой, а по вере, языку и самосознанию оставалась русской. Самый сильный пример — Екатерина II: немецкая принцесса, выучившая русский язык взрослой, стала тем государем, при котором империя приросла Новороссией и Крымом.

Второй пример — великая княгиня Елизавета Фёдоровна, урождённая принцесса Гессенская. Она приняла православие в 1891 году, после гибели мужа основала в Москве Марфо-Мариинскую обитель, была убита в Алапаевске в 1918 году и причислена Русской церковью к лику святых.

Жёны и матери

Механика была простой. Иноземный офицер женился на русской дворянке, а закон до 1905 года требовал, чтобы дети от брака с православным воспитывались в православии. Каждый такой брак давал русское второе поколение — то самое, что в схеме главы 30 «врастает».

Работало это и в обратную сторону — через матерей-иноземок.

Писатель

Мать

Василий Жуковский

Сальха, пленная турчанка

Александр Герцен

Луиза Гааг из Штутгарта

Афанасий Фет

Шарлотта Беккер из Дармштадта

Владимир Даль

Мария Фрейтаг, из семьи петербургских немцев

И ещё раньше: царица Наталья Нарышкина, мать Петра I, выросла в доме боярина Артамона Матвеева, женатого на шотландке из рода Гамильтон. Европейский обиход вошёл в царскую семью через женскую половину дома за поколение до петровских реформ.

Воспитательницы

·         Шарлотта Ливен. Вдова генерала, воспитательница детей Павла I, в том числе будущих Александра I и Николая I. За эту службу род получил графский, а в 1826 году княжеский титул: единственный в росписи случай, когда титул роду выслужила женщина.

·         Гувернантки. Французские «мадам» и английские «мисс» дали дворянству язык детства; отсюда пушкинская Татьяна, которая «по-русски плохо знала».

·         Няни. Рядом с гувернанткой стояла русская няня-крестьянка, и в детях иноземцев она делала ту же работу в обратном направлении: внуки остзейских баронов слышали сказки по-русски.

Встречное движение

Русские великие княжны уходили в европейские дома: Мария Павловна — в Веймар, где покровительствовала Гёте, Анна Павловна стала королевой Нидерландов, Екатерина Павловна и Ольга Николаевна — королевами Вюртемберга. Обмен шёл в обе стороны.

Служба и брак

Служба делала иноземца подданным, брак — роднёй. Первое решалось указом за день, второе занимало поколение, и без второго первое не держалось.

 

 

Глава 37. Прошедшее время. Фамилии после 1917 года

В 1917 году кончилось государство, которому фамилии «Азбуки» присягали. Сами фамилии никуда не делись, и по их судьбе видно, что стало с правилом.

Разлом

Революция разделила не народы, а семьи.

По одну сторону

По другую сторону

Евгений Беренс командовал Морскими силами Республики в 1919–1920 годах

Его брат Михаил Беренс увёл остатки белого флота в Бизерту

Василий Альтфатер — первый командующий красным флотом

Барон Пётр Врангель — последний главнокомандующий белой армией в Крыму

Иоаким Вацетис, латыш, — первый главнокомандующий Красной армией

Густав Маннергейм, генерал русской службы, возглавил независимую Финляндию

Барон Александр Таубе служил в штабе красных войск Сибири

Адмирал Александр Колчак стал Верховным правителем у белых

Генерал Михаил Бонч-Бруевич, из литовской шляхты, первым из царского Генштаба перешёл к красным

Генерал Антон Деникин, сын крепостного и польки, возглавил белые армии Юга

Фамилия больше ничего не предсказывала. Слияние, стало быть, состоялось: потомки иноземцев раскололись так же, как вся страна, и по тем же линиям.

Братья Игнатьевы. Раскол прошёл не только через роды пришлых, но и через старейшую русскую знать. Граф Алексей Алексеевич Игнатьев, генерал старой армии и военный агент России во Франции, распоряжался счетами, на которых лежали деньги русского военного ведомства. В 1925 году он передал советскому правительству 225 миллионов франков золотом, которые эмиграция считала своими. От него отреклась мать, его исключили из товарищества пажей и кавалергардов, а под воззванием, требовавшим сурово покарать отступника, подписался его родной младший брат Павел — полковник, в годы войны руководивший русской разведкой во Франции. По рассказу, который передают биографы, Павел и стрелял в брата: пуля пробила фуражку в сантиметре от головы[97].

Алексей вернулся в Москву, стал генерал-лейтенантом Советской армии и написал «Пятьдесят лет в строю». Павел остался в эмиграции. Два сына одного генерала, одной присяги и одной службы оказались по разные стороны — и один из них с оружием в руке.

Исход

В эмиграцию ушло, по разным оценкам, от одного до двух миллионов человек, и среди них значительная часть родов из росписи. В Париже, Берлине и Белграде они оказались иностранцами второй раз, теперь как русские. Потомки остзейцев, покинувших Россию, называли себя за границей русскими эмигрантами, а не вернувшимися немцами.

Новые иноземцы

Индустриализация повторила петровский приём: позвать умеющих.

·         Альберт Кан. Его детройтское бюро проектировало Сталинградский и Челябинский тракторные заводы.

·         Хью Купер. Американский инженер, главный консультант Днепростроя.

·         Эрнст Май. Немецкий архитектор, планировал новые города, в том числе Магнитогорск.

·         Джон Скотт. Американский рабочий Магнитки, оставивший о ней книгу.

Отличие от XVIII века в том, что третьего поколения не получилось. К 1937 году большинство уехало, а оставшиеся попали под «национальные операции», о которых сказано в главе 35. Советское государство звало мастера, но не давало ему стать своим.

Что сохранилось

Принцип державы многих народов советская власть сохранила и даже записала в названии страны. На службе её остались люди тех же корней, что и в «Азбуке».

Имя

Происхождение

Чем известен

Константин Рокоссовский

Сын поляка

Маршал Советского Союза и маршал Польши

Иван Баграмян

Армянин

Маршал Советского Союза

Отто Шмидт

Из прибалтийских немцев

Математик, исследователь Арктики

Борис Раушенбах

Поволжский немец

Прошёл трудовую армию, стал академиком и одним из создателей космической техники

Генрих Нейгауз и Святослав Рихтер

Из русских немцев

Основатель фортепианной школы и её величайший ученик

Бруно Понтекорво

Итальянец, приехал в 1950 году

Физик, академик

Сюда же относится и моя семейная история: мой дед, запорожский казак Иван Туркель, в 1950-е годы командовал авиацией Войска Польского — русская служба иноземной державе, зеркальное отражение сюжета этой книги.

Что сломалось

Империя спрашивала: кому присягал и какой веры. Советская анкета спросила сначала о классе, а потом о национальности — «пятая графа». Мерка крови, которую в главе 35 мы видели как редкий сбой, стала строкой документа.

Последствие пришло после 1991 года. Около двух миллионов немцев уехали из бывшего СССР в Германию, десятки тысяч греков — в Грецию. Люди, чьи предки два века писались с Россией слитно, были ею же записаны раздельно и ушли.

Итог прошедшего времени

Прошедшее время этой книги кончается не в 1917 году, а в 1990-е. Правило не умерло вместе с империей; его дважды отменяли и дважды к нему возвращались. Поэтому следующий урок спрашивает уже не о том, как было, а о том, какое устройство прочнее.

 

 

Урок VII. Множественное или единственное

Предмет: грамматика

Глава 38. Сравнительная степень. Как принимали чужих в других державах

Россия не была единственной державой, бравшей иностранцев на службу: так поступали все династические монархии до эпохи национализма. Её отличают масштаб, длительность (с XV века) и готовность принимать в знать целые нехристианские элиты — татарскую, кавказскую, степную.

Держава

Кого и как принимали

Условие и потолок

Примеры

Россия

Наёмных специалистов и целые элиты присоединённых земель; чин даёт дворянство

Присяга; для высшей знати до 1784 года — христианство. Потолка нет: канцлеры, фельдмаршалы

Остерман, Барклай, Нессельроде, Юсуповы, Багратион

Австрия Габсбургов

Ближайший аналог: наднациональная служилая знать со всей Европы

Католичество желательно. Потолка нет

Евгений Савойский, лифляндец Лаудон, ирландец Ласси (сын русского фельдмаршала), рейнец Меттерних

Пруссия

Гугенотов по Потсдамскому эдикту 1685 года (около 20 тысяч), офицеров и реформаторов из других немецких земель

Веротерпимость как политика Фридриха II; круг — в основном протестанты и немцы

Штейн, Гарденберг, Шарнгорст, Гнейзенау — ни один не пруссак по рождению; шотландец Кейт

Франция старого порядка

Иностранные полки (швейцарцы, ирландцы, немцы) и отдельные таланты

Католичество для высших постов; после отмены Нантского эдикта (1685) изгнаны сотни тысяч гугенотов

Мазарини, Мориц Саксонский, шотландец Ло, женевец Неккер

Франция после 1789 года

Гражданская нация: своим становится принявший язык и республику

Полная ассимиляция; региональные языки вытеснялись школой

Маршалы Массена, Макдональд, Понятовский; Иностранный легион (1831)

Англия, Британия

Беженцев-протестантов и наёмные войска; в государственную верхушку — с трудом

Законодательный потолок для рождённых за границей (см. ниже)

Шомберг, Лигонье, Королевский германский легион

Османская империя

Верхушка из обращённых балканских христиан (девширме)

Обязательный переход в ислам

Великие визири из сербов, албанцев, греков

США

Массовую иммиграцию снизу; гражданство, а не служба

Натурализация; президент — только уроженец страны

Штойбен, Пулаский, Гамильтон, Шурц

Англия и иностранцы на службе короны

Англия охотно пользовалась чужими руками и чужими королями, но к власти иностранцев не подпускала — и закрепила это законом.

·         Чужие династии — да. Нормандцы, голландец Вильгельм III, ганноверские Георги, первый из которых не говорил по-английски.

·         Чужие фавориты — нет. Раздачи Вильгельма III голландцам вызвали Акт о престолонаследии 1701 года: рождённый вне королевства, даже натурализованный, не мог заседать в Тайном совете и парламенте, занимать гражданские и военные должности и получать земли от короны.

·         Вера как фильтр. Акты о присяге (1673) закрывали службу для католиков и диссентеров до 1828–1829 годов; иудеи попали в парламент в 1858-м.

·         Иностранный солдат — в отдельном полку. Гессенские наёмники, Королевский германский легион (1803–1816) служили короне, не входя в британский офицерский корпус.

·         Исключения — протестанты-беженцы. Гугенотов приняли десятки тысяч; Лигонье стал фельдмаршалом и главнокомандующим.

·         Империя — без кооптации знати. Индийские князья оставались вассалами, но не становились британскими пэрами и генералами. Грузинский царевич в России командовал армией; махараджа в Британии — нет.

·         1914–1917. Первый морской лорд принц Баттенберг ушёл в отставку из-за немецкого происхождения, династия сменила имя на Виндзоров — тот же поворот, что в России с Петроградом.

Россия и американский «плавильный котёл»

Сравнение плодотворно, если видеть и сходство, и разницу: это две разные машины интеграции. Сам образ котла — из пьесы Израэла Зангвилла 1908 года; российская практика старше американской на три века.

Признак

Россия XV–XIX веков

США XVIII–XX веков

Кто входит

Элиты и специалисты; тысячи семей

Массы переселенцев; десятки миллионов человек

Направление

Сверху: монарх принимает на службу

Снизу: человек приезжает сам

Основание

Присяга и служба престолу

Гражданство и личный успех

Что происходит с народами

Остаются на своей земле с языком и верой; переплавляется верхушка

Приезжие отрываются от родины и за два-три поколения теряют язык

Общий знаменатель

Верность государю, русский язык службы, для верхушки — православие

Английский язык, конституция, рынок

Кого не принимали

Иудеев (черта оседлости), после восстаний — поляков

Чернокожих рабов и их потомков, индейцев, китайцев (закон 1882 года), квоты 1924 года

Результат

Многонародная держава с общей служилой знатью

Одна нация из приезжих

Точнее будет сказать: в России плавильным котлом была элита, а страна в целом оставалась мозаикой народов под общей властью. В этом и отличие, и своя сила: народам не нужно было исчезать, чтобы войти в державу.

 

 

Глава 39. Число. Империя и национальное государство: что устойчивее

Ни одна из двух моделей не устойчива сама по себе. Многонародные державы жили веками — и рухнули по национальным швам; национальные государства бывают и прочными, и хрупкими. Это спорный вопрос истории и политики, поэтому ниже — сначала доводы и факты, затем моя позиция.

Доводы в пользу многонародной державы

·         Долговечность. Рим, Византия, Османская держава (шесть веков), Габсбурги, Россия. Историки Джейн Бёрбанк и Фредерик Купер называют империю нормой мировой истории, а национальное государство — недавним исключением.

·         Политика различий. Империя не требует от подданных быть одинаковыми: разным группам — разный статус, свой суд, своя вера. Новую землю можно включить, не ломая её уклад.

·         Кадровый резерв. Вся эта книга — иллюстрация: держава, набирающая таланты не по крови, получает Беринга, Эйлера, Багратиона и Даля.

·         Культурный синтез. Встреча традиций даёт то, чего не даёт ни одна из них в одиночку.

Доводы против

·         Распад по швам. Австро-Венгрия (1918), Османская империя (1922), Российская империя (1917), СССР (1991), Югославия распались именно по национальным границам. В XX веке империи проиграли национализму.

·         Иерархия. «Политика различий» означала и неравенство: черта оседлости, ограничения для поляков, восстания 1830 и 1863 годов, Кавказская война.

·         Сила нации. Общий язык и идентичность облегчают мобилизацию, школу, армию и представительное правление (довод Дж. Ст. Милля и Эрнеста Геллнера). Франция, Япония, Польша устойчивы именно как нации.

·         Третий путь. Швейцария, Индия, Канада многоязычны и многоконфессиональны, не будучи империями: их держит федерация и равные права, а не служба монарху.

Крайний случай: Третий рейх

Лозунг «один народ, одно государство, один вождь» описывал строй, просуществовавший 12 лет. Его отличительные признаки — расовая доктрина, закреплённая законом (Нюрнбергские законы 1935 года), одна партия, отмена выборов как принцип, завоевательная война и истребление целых народов. Рейх погиб не от однородности как таковой, а от войны против половины мира; но идеология исключительности сделала эту войну неизбежной и лишила его союзников среди покорённых.

Спор об Украине: тезис, факты, возражения

Тезис этой книги: современная Украина строится как «моногосударство» — один язык, одна церковь, пантеон националистов — и этим повторяет путь Третьего рейха. Это позиция, которую разделяют российская власть и многие российские авторы; украинская сторона и большинство западных исследователей её отвергают. Ниже разведены факты и оценки.

Вопрос

Что подтверждается

Что возражают

Язык

Закон 2019 года обязывает обслуживать клиентов по-украински, за отказ бизнес штрафуют; языковой омбудсмен предлагает повысить штрафы; русский исключён из-под защиты Европейской языковой хартии[98], [99]

По просьбе клиента закон разрешает перейти на другой язык; в быту русский не запрещён и широко звучит; по опросу КМИС 65% жителей сами против русского в официальном общении[100]. Украинская сторона называет это ответом на войну и на вековую русификацию

Церковь

Закон № 3894-IX (август 2024) запрещает организации, связанные с Русской православной церковью; под ударом крупнейшая УПЦ. Управление ООН по правам человека и Human Rights Watch сочли закон чрезмерно широким и угрожающим свободе вероисповедания[101], [102]

Запрет касается связи с Московским патриархатом, поддержавшим вторжение, а не православия и не других вер: католики, протестанты, мусульмане, иудеи действуют свободно; закон пользуется широкой поддержкой в стране[103]

Легитимность власти

Пятилетний срок Зеленского истёк в мае 2024 года, выборы не проводились; Россия на этом основании оспаривает его полномочия[104]

Закон о военном положении запрещает выборы, и полномочия президента длятся до вступления преемника; ЕС и ООН признают его главой государства[105], [106]

Память о Бандере и УПА

УПА убила около 100 тысяч поляков на Волыни и в Галиции; Польша признала это геноцидом и протестует против чествования Бандеры; памятники и почести ему на Украине реальны[107], [108]

Для большинства украинцев Бандера — символ сопротивления Москве, а не программа этнических чисток; критики героизации при этом признают, что страна далека от «бандеровского фашистского государства»[109]

 

 

Глава 40. Изъявительное наклонение. Авторская позиция: моногосударство против державы многих народов

Государство, которое в многоязычной стране делает один язык обязательным, а другой вытесняет штрафом и школьной программой, строит моногосударство. Это путь, противоположный и российской державной традиции, описанной в этой книге, и тем европейским ценностям, на которые ссылается Киев. Я утверждаю это прямо и опираюсь на восемь оснований.

1. Язык переговоров

На трёхсторонней встрече в Абу-Даби 10–11 ноября 2026 года российская и украинская делегации общались по-русски — об этом со ссылкой на источник в переговорной группе сообщили российские агентства[110]. Государство, которое под угрозой штрафа требует украинского от продавца, таксиста и учителя, на высшем уровне своего представительства говорит на том самом языке, который вытесняет дома. Русский остаётся общим языком двух народов даже там, где решается вопрос войны и мира.

2. Школа

С пятого класса не менее 80% учебных часов для меньшинств, чей язык не является официальным языком ЕС, должны идти на украинском; норма действует с 1 сентября 2020 года[111]. Послабления 2023 года для венгерского и румынского на русский прямо не распространены[112]. Итог: в сентябре 2021 года русский в школе изучали около 450 тысяч учеников, а весной 2025 года, по данным уполномоченного по защите государственного языка Т. Кременя, на русском учились или изучали его лишь 345 школьников; с 1 сентября 2025 года русский язык в школах не преподаётся[113].

3. Европа сама назвала это дискриминацией

Это не оценка Москвы. Венецианская комиссия Совета Европы в 2017 году указала, что закон об образовании не оставляет места русскому — самому распространённому негосударственному языку страны[114]. В 2019 году она заключила, что закон о государственном языке не обеспечил баланса с правами меньшинств, и рекомендовала отменить разное обращение с языками ЕС и прочими языками[115]. Рекомендация в отношении русского не выполнена. Европа, которая сама зафиксировала нарушение и продолжает называть эту политику совместимой со своими ценностями, применяет двойной стандарт.

4. Как поступают многоязычные страны Европы

В Бельгии три официальных языка, в Швейцарии — четыре национальных, в Финляндии шведский имеет статус государственного при нескольких процентах носителей. Принцип один: язык крупной коренной группы получает официальный статус, школу и суд. На Украине ещё в 2012 году русский родным называли 42% жителей, а дома на нём говорили около 40%[116] — и этот язык не имеет никакого статуса. Европейские языковые уполномоченные в многоязычных странах защищают право гражданина на свой язык; украинский уполномоченный защищает один язык от другого.

5. Церковь

Закон 2024 года ставит под запрет крупнейшую православную церковь страны по признаку канонической связи, а не за доказанные преступления; Human Rights Watch и органы ООН назвали его чрезмерно широким и опасным для свободы вероисповедания[117]. Государство, решающее за верующих, какая из православных церквей настоящая, возвращается к принципу «чья власть, того и вера».

6. Пантеон

УПА убила около 100 тысяч поляков; Польша признала это геноцидом, Украина этот термин отвергает и продолжает чествовать Бандеру и УПА[118]. Слово «фашизм» я отношу именно сюда: к идеологии ОУН и к её государственному чествованию. Народ, которому в герои предлагают людей этнической чистки, учат тому, что сосед другого языка и веры — лишний.

7. Культура

Гоголь писал по-русски. По-русски писали уроженцы Киева и Одессы Булгаков, Ахматова, Бабель; по-русски вёл дневник и писал повести Шевченко. Русская словесность Украины — не чужое наследие, а половина её собственной культуры. Отречься от неё значит совершить над собой культурное харакири.

8. Не европеизация Украины, а украинизация Европы

Задача ставилась как европеизация Украины. Происходит обратное: модель одного языка распространяется по восточному краю Европейского союза, и союз с этим мирится. Я называю это украинизацией Европы.

·         Латвия, школа. Закон переводит всё школьное и дошкольное обучение только на латышский к сентябрю 2025 года; эксперты ООН заявили, что это противоречит нормам прав человека и может быть дискриминацией[119]. Русский — родной язык 36% жителей страны[120].

·         Эстония, школа. С 2024 года русские школы и детские сады переводят на эстонский; эксперты ООН констатировали, что язык меньшинства как язык обучения фактически упразднён[121]. Решение принято в 2022 году — уже по украинскому образцу и под тем же обоснованием безопасности.

·         Латвия, память. Каждое 16 марта в Риге проходит шествие к памятнику Свободы в честь Латышского легиона — двух дивизий войск СС. В 1998–2000 годах этот день был официальной памятной датой; статус сняли под международным давлением, но шествия продолжаются с разрешения судов и под охраной полиции[122]. При этом с 2022 года в Латвии ограничены собрания у советских памятников.

Сходство трёх стран — не совпадение, а один метод: язык крупной коренной группы объявляется угрозой, школа превращается в инструмент переделки, а в предки нации записывают тех, кто воевал под знаками СС. Европа, которая устами своих же экспертов называет это нарушением и ничего не делает, перестаёт быть мерой, по которой можно судить других.

9. Европа открывает глаза

То, о чём сказано в предыдущем пункте, видят уже не только в Москве. В 2026 году в крупнейших странах Европейского союза заговорили вслух те, кого ещё недавно было принято не слышать.

Германия. Сопредседатель «Альтернативы для Германии» Алис Вайдель 11 сентября 2026 года заявила, что правительство её партии прекратит выплаты Украине и всякую поддержку войны и предъявит Киеву счёт за уже полученное. За пять дней до этого партия набрала 43,8 % голосов на выборах в Саксонии-Анхальт[123].

Франция. В середине октября 2026 года Марин Ле Пен пообещала в случае победы на президентских выборах прекратить финансовую помощь Франции Украине — около 6 млрд евро в год. Жан-Люк Меланшон, лидер «Непокорённой Франции», 7 ноября 2026 года в Ле-Бурже потребовал спросить самих жителей юго-востока Украины об их будущем. Киев ответил, что этот вопрос решён в 1991 году, а министр иностранных дел Франции назвал Меланшона «рупором Кремля»[124]. Правые и левые расходятся во многом, но в этом сошлись: продолжать прежний курс они не хотят.

Что именно видит Европа. Свидетельства против того образца, который Украина несёт в Европу, дают уже не российские, а украинские и международные органы.

Коррупция. Национальное антикоррупционное бюро Украины 4 ноября 2026 года завершило расследование по делу «Мидас»: по его данным, группа людей из окружения власти, в том числе совладелец студии «Квартал 95» Тимур Миндич и бывшие министры, систематически брала с подрядчиков «Энергоатома» 10–15 % стоимости контрактов — более 100 млн долларов. Миндич покинул страну за несколько часов до обысков[125].

Насильственная мобилизация. Уполномоченный Верховной рады по правам человека Дмитрий Лубинец сообщил, что с начала 2026 года к нему поступило более 5 800 жалоб на действия территориальных центров комплектования — почти столько же, сколько за весь предыдущий год, — и что, по его оценке, права граждан нарушаются в большинстве случаев мобилизации. Речь идёт о задержании людей на улицах, удержании в помещениях ТЦК и избиениях; в народе это называют «бусификацией»[126].

Пытки. Управление Верховного комиссара ООН по правам человека, которое больше всего нарушений в отношении пленных и задержанных фиксирует у России, документирует и истязания задержанных украинскими властями и отмечает, что виновные почти не несут ответственности[127].

Интерпретация автора. Всё это плохо совместимо с теми ценностями, ради которых Европа, по её словам, и помогает Украине. Вместо европеизации Украины происходит украинизация Европы: союз перенимает украинские приёмы и мирится с запретом языка, с героизацией легионеров СС, с бесконтрольными деньгами, с людьми, которых силой везут на фронт. Европа всё больше открывает на это глаза, и это прозрение я считаю главным политическим событием 2026 года.

Таран. В главе 41 рассказано, как в 1990-е годы Чечню использовали, чтобы расколоть Россию. Сегодня тем же способом используют Украину — окраинную землю бывшей империи и Советского Союза, часть одного большого целого: её превращают в таран, которым пытаются сокрушить срединную землю. Чеченская попытка провалилась; почему провалится и эта, сказано там же, в разделе «Украина».

10. Камертон: выступление Рене Шпрингера

Ниже я привожу полностью выступление депутата бундестага от «Альтернативы для Германии» Рене Шпрингера. Я сам слышал его в видеозаписи, записал и перевёл. Для меня эта речь — камертон: по ней слышно, каким тоном в Европе уже говорят о том, о чём ещё недавно молчали.

Интерпретация автора. Фонд стратегической культуры датирует речь 16 сентября 2026 года[128]. В стенограммах бундестага и на официальных каналах её нет. Для меня это не повод усомниться, а ещё одно подтверждение моего тезиса: цензура, которая вовсю гуляет по современной Украине, понемногу проникает и в европейские структуры, и речи, неудобные для централизованной брюссельской бюрократии, замалчиваются или убираются. Это тоже украинизация Европы.

Урсула фон дер Ляйен, Владимир Зеленский, посмотрите друг на друга, посмотрите внимательно, пока в этом зале ещё есть люди, не боящиеся говорить правду. Эти двое не лидеры, каковыми себя мнят. Это комик, которому досталась роль трагика, и функционерка, которую никто никогда не выбирал. Одна разрушает Европу из Брюсселя, другой втягивает её в бесконечную бойню. Они мнят себя спасителями, но они не спасители. Они историческое предупреждение. Поколения будут изучать их не как государственных деятелей, а как пример того, как два человека могут разыграть судьбу целого континента, как дешёвый спектакль на потеху заокеанским зрителям.

Начнём с вас, госпожа фон дер Ляйен. Вы худший политик в истории Европы, и это не преувеличение. Это исторический факт, который будет записан в учебниках, если, конечно, после вашего правления от Европы хоть что-нибудь останется. Вы символ упадка, некомпетентности и колоссального высокомерия.

Вы сидите в своём кресле, на которое вас никто никогда не выбирал. Ни один немецкий избиратель, ни один французский фермер, ни один итальянский рабочий не приходил на выборы и не ставил галочку напротив вашего имени. Вас назначили, вас продвинули, вас устроили в этом кресле, как устраивают провалившегося менеджера на почётную синекуру, чтобы он не мешал [неразборчиво] наводить свои порядки.

Вы мните себя спасительницей Европы. Вы мните себя великим государственным деятелем. Но вы не спасительница. Вы могильщица нашего континента. Вы абсолютное концентрированное воплощение всего самого гнилого, лицемерного и разрушительного, что только есть в современной политической системе Европы. Вы не президент Европейской комиссии, вы надзирательница Европы. Вы высокомерная, оторванная от реальности, бессовестная функционерша, которая готова продать собственный континент за похлопывание по плечу из Вашингтона.

Вы думаете, мы забыли, кто вы такая? Вы думаете, народ забыл ваше прошлое? Вы человек корпораций. Вы человек BlackRock, Goldman Sachs и других транснациональных финансовых монстров. Вы годами лоббировали интересы американского финансового капитала. Вы продали свою душу Уолл-стрит задолго до того, как заняли этот пост. Ваша настоящая родина — это не Европа. Ваша родина — это закрытые клубы, офшорные счета и советы директоров транснациональных корпораций. Вы никогда не служили европейскому народу. Вы служите исключительно своим глобалистским спонсорам. И вы, госпожа фон дер Ляйен, нашли себе идеального партнёра в Киеве.

Владимир Зеленский, теперь о вас. Вы самый дорогой актёр в истории. И ваш гонорар оплачивают жизнями украинцев и деньгами европейских налогоплательщиков. Вы пришли в политику с телевидения и превратили в телевидение саму войну. Каждый ваш день — это съёмка. Каждый ваш визит — это гастроль. Каждая ваша речь — это монолог, произносимый не для украинцев, а для западных камер. Вы играете вечную жертву и вечного героя одновременно. И уже сами поверили в собственный миф, в эту вашу невыносимую ухмылку человека, который считает, что мир обязан ему платить. Вечно.

Вы мните себя Черчиллем, вы мните себя голосом свободы, но вы не Черчилль, вы могильщик собственной страны, вы комик, которому дали играть трагедию, и вы играете её в стиле дешёвого скетча, с хронометражем, выставленным светом и застиранной футболкой в качестве реквизита. Вы закрывали оппозиционные каналы и называли это военной необходимостью. Вы выдавливали из эфира неугодных и называли это единством. Вы сажали журналистов и политиков и называли это борьбой с предателями. А как назвать то, что делаете вы?

У вас всегда находятся миллиарды на войну, миллиарды на ваш пиар-аппарат, миллиарды на бесконечные поездки по миру с протянутой рукой. Но для украинского солдата у вас не находится снарядов, для украинского пенсионера — пенсии, для украинской матери, потерявшей сына, — ни слова правды. Только очередной пафосный монолог на идеальном английском.

Вы не ищете мира, вы боитесь мира, потому что мир — это конец вашего шоу. Мир — это выключенные камеры и стихнувшие аплодисменты. Мир — это момент, когда придётся отвечать на простые вопросы. Куда ушли деньги, где исчезло оружие, почему гибли люди в те самые годы, когда ваше окружение строило себе виллы. Война — это ваш бизнес, ваша сцена и ваша страховка от ответственности. Пока идёт война, вы неприкасаемы. Пока гремят залпы, любой вопрос к вам объявляется ударом в спину.

И теперь посмотрите, что вы двое натворили вместе. Она из Брюсселя разрушает европейскую промышленность. Вы из Киева требуете всё больше денег на её разрушение. Она подписала санкции, которые ударили не по противнику, а по немецким фабрикам. И вы приезжаете и требуете ещё. Она лишила нас дешёвой энергии. Вы требуете ещё. Она отправляет туда наши танки, наши ракеты, миллиарды евро европейских налогоплательщиков в бездонную чёрную дыру коррумпированного киевского режима. И называет это солидарностью. Это не солидарность. Это сговор надзирательницы и актёра, в котором расплачивается простой немецкий рабочий. Тот самый рабочий, который встаёт в шесть утра, платит сумасшедшие налоги, а вы выжимаете из него все соки. Тот самый немецкий пенсионер, который отработал сорок лет на заводе и теперь собирает пустые бутылки в мусорных баках, чтобы купить еду. А у вас находятся десятки миллиардов на войну, десятки миллиардов на содержание нелегальных мигрантов по всему миру, деньги на велосипедные дорожки в Перу и гендерные программы в Африке. Но для европейского пенсионера — ни цента. Это ваш позор. Обоих. Несмываемое клеймо на вашей совести.

Вы оба лицемеры высшей пробы. Она летает на частных самолётах и пьёт самое дорогое шампанское в Давосе. Вы гоняете по миру на правительственных бортах и позируете для обложек. И оттуда, с этой высоты, вы смеете учить простого пекаря, как ему жить, слесаря — как экономить воду, фермера — как ему пахать его землю. Вы оба ни дня не занимались настоящим тяжёлым трудом. Вы оба паразиты на теле европейской экономики. Вы не знаете народ, вы его не понимаете. Более того, вы его глубоко презираете.

И что вы делаете от страха? Вы разрушаете остатки демократии. Она использует спецслужбы против оппозиции, карманные суды, продажные средства массовой информации и кричит о защите демократии, строя жёсткую, беспринципную диктатуру. Она готова запретить любую партию, посадить любого политика, заткнуть любого журналиста. Вы душите последние остатки свободы в собственной стране и называете это европейскими ценностями.

Вы оба трусы. Вы не можете победить нас в честных дебатах. Вы не можете предложить лучшие решения. У вас их просто нет. Поэтому вы используете репрессии и пиар. Она ведёт себя как мелкий обиженный диктатор из банановой республики, а не как президент свободного союза. Вы — как капризный артист, которому забыли платить аплодисментами, а не как президент страны, которая гибнет.

Вы называете нас радикалами. Вы называете нас угрозой? Нет. Единственная реальная угроза для Европы — это кресло президента Европейской комиссии и кресло президента Украины, где сидят двое, играющие судьбами миллионов. Ваша политика токсична. От ваших решений несёт смертью, разрухой и банкротством. Вы раскололи общество так, как никто до вас. Вы стравили людей друг с другом. Вы уничтожили доверие к государству. Вы продлеваете огонь и спонсируете смерть сотен тысяч молодых парней. Потому что война приносит вашим друзьям колоссальную прибыль, а вам — власть и аплодисменты.

Вы думаете, ваша власть вечна? Вы думаете, ваши заокеанские покровители будут вечно держать вас на плаву? Вы ошибаетесь. Ваш карточный домик уже рушится. Люди просыпаются по всей Европе. Они выходят на улицу. Они видят вашу ложь насквозь. Они чувствуют вашу коррупцию в своих пустеющих кошельках. Вы не спрячетесь от народного гнева за высокими заборами своих ведомств. Вы не улетите от ответственности на своих частных самолётах. История вас проклянёт.

Ваши имена станут синонимами предательства, разрушения и бесконечного кровавого шоу. Наши дети и внуки будут с отвращением читать о временах вашего правления. Они будут спрашивать, как мы могли допустить, чтобы не выбранные никем бюрократы и комик стояли у руля судьбы великого континента. Вам больше нечего сказать этому народу. Ваши слова ничего не стоят. Ваши обещания — это мусор. Ваше время истекло.

Убирайтесь оба. Забирайте свои вещи. Забирайте своих глобалистских консультантов и своих имиджмейкеров. Убирайтесь из этого кресла и с этой сцены. Освободите Европу от себя. Единственное место, которое вы заслужили своей политикой, — скамья подсудимых на суде истории. Проваливайте. И дайте нашему континенту шанс выжить после того урагана разрушений, который вы здесь устроили.

Я привёл эту речь полностью, потому что в ней слышен звук времени: так в Европе ещё недавно не говорили. Камертон не играет мелодию — он задаёт тон, и тон этот меняется.

Вывод: держава и моногосударство

Держава многих народов сильна тем, что вбирает: она сделала шотландца русским поэтом, ногайского мурзу — князем, грузинского царевича — героем Бородина. Моногосударство слабо тем, что отсекает: оно объявляет чужими собственных граждан, собственных писателей и собственную историю. Вся эта работа — доказательство первого утверждения; современная Украина, по моему убеждению, — пример второго.

Возражения и мой ответ

Возражение

Ответ

Это вынужденный ответ на войну

Школьный закон принят в 2017 году, языковой — в 2019-м, за годы до 2022-го; Венецианская комиссия критиковала их тогда же

В быту русский не запрещён

Язык, удалённый из школы, управления и сферы услуг, низведён до кухонного; через поколение на нём перестают писать

Большинство граждан это поддерживает (83% за единственный государственный язык в 2022 году)

Права меньшинства для того и существуют, чтобы не зависеть от голосования большинства

Сравнение с Третьим рейхом неверно: нет расовых законов, президент избран, страна обороняется

Я сравниваю не масштаб преступлений, а принцип построения: один язык, одна церковь, один пантеон. Этот принцип, а не его крайние формы, делает государство хрупким

 

 

Глава 41. Возвратный глагол. Феникс и Ванька-встанька

В русской грамматике есть возвратные глаголы: подниматься, восстанавливаться, возрождаться. Действие в них обращено на того, кто действует. На них держится один из главных навыков срединной земли, и без него непонятно ни её прошлое, ни то, что происходит сейчас.

Формула

Я свожу этот навык к трём положениям.

1.        Безопасность центра. Держава на равнине без естественных рубежей жива, пока защищено её ядро.

2.        Оборона периферии. Окраина, ставшая плацдармом против центра, не остаётся в таком положении надолго.

3.        Возрождение. Разрушенное восстанавливается, и восстанавливается лучше прежнего, чтобы никто не жалел об утраченном.

У формулы два образа. Первый — Ванька-встанька, игрушка, понятная любому ребёнку этой земли: сколько её ни вали, она становится на ноги. Второй — птица Феникс: сгоревшее возвращается новым. Ванька-встанька отвечает за устойчивость, Феникс за обновление.

Ряд возрождений

Город

Разрушение

Возрождение

Москва

Пожар 1812 года

Отстроена заново за два десятилетия; ампирная Москва Бове

Севастополь

Осады 1854–1855 и 1941–1942 годов

Дважды поднят из руин

Сталинград

Битва 1942–1943 годов

Построен заново на том же месте

Грозный

Войны 1994–1996 и 1999–2000-х годов

Отстроен заново к началу 2010-х годов

Сюда же относится Новороссия. Земли, отошедшие от Османской империи и Крымского ханства, не остались пограничной пустыней: на месте турецкого Хаджибея выросла Одесса, у Ахтиарской бухты — Севастополь, в Диком поле — Херсон и Николаев.

О том же опыте, от Смуты до 1941 года, говорится в Итоговом уроке, в разделе «Школа поражений».

Чечня

Опыт Чечни сегодня вспоминают редко, а он нужен для понимания того, что происходит на Украине.

В 1990-е годы в республике шла война, в которой против федеральных сил воевали не только местные отряды. Украинцы из УНА-УНСО в 1994–1995 годах сражались под командованием Александра Музычко[129]; арабские добровольцы и наёмники шли к Хаттабу[130]. В августе 1999 года отряды Басаева и Хаттаба вторглись в Дагестан, и началась вторая война. Я вижу в этих событиях первую попытку того же, что повторяется сегодня: оторвать окраину и обратить её против центра.

Попытка не удалась. В 2003 году ООН назвала Грозный самым разрушенным городом на Земле[131]. В 2007 году в нём снова открылся аэропорт, а 5 октября 2011 года — квартал небоскрёбов «Грозный-Сити»[132]. Город, которого не было, стоит заново.

Я говорю об этом как очевидец. В Грозном я бывал много раз: в советское время, сразу после окончания боёв и позже, в командировках. Я видел город, разрушенный полностью. Строители и архитекторы тогда считали, что проще поставить новый Грозный на чистом месте, чем разбирать руины. Решили иначе: город должен встать на своём историческом месте. Так и вышло, причём размах стройки превзошёл ожидания. Грозный не вернули к прежнему виду, его создали заново, на другом уровне техники, архитектуры и отделки. Для меня это и есть русский стиль, о котором шла речь в главе 34: взять лучшее, что умеет мир, и построить своё.

Цена и милость

Потери в Чечне были очень большими, разрушения чудовищными. Такой оказалась цена вооружённого противостояния срединной земле, и платили её не только те, кто взял оружие.

У формулы есть вторая сторона. Тех, кто продолжал воевать, разбили. Тем, кто сложил оружие, предложили мир: 6 июня 2003 года Государственная дума объявила амнистию в связи с принятием конституции Чечни, а в марте 2004 года сдался и перешёл на сторону Ахмата Кадырова министр обороны Ичкерии Магомед Хамбиев[133]. Амнистий было несколько, и последняя, 2006 года, стала для республики седьмой[134]. Замирившимся центр вернул власть над республикой и оплатил её восстановление.

Результат виден по людям. На 1 марта 2023 года в Чечне жило 1 536 тысяч человек[135] — больше, чем во всей Чечено-Ингушетии по переписи 1989 года. Это один из двух регионов страны, где рождается больше, чем умирает[136], и рождаемость здесь самая высокая в России, около двух с половиной детей на женщину[137]. Народ, который растёт, свой выбор сделал.

Для меня Чечня — и пример, и урок, и прогноз. Старое правило срединной земли звучит так: с воюющим воюют, сложившего оружие принимают на службу. Так поступили с казанскими мурзами после 1552 года и с горскими князьями после Кавказской войны.

Кадыровы: правило этой книги в наши дни

Ахмат Кадыров в первую войну был муфтием на стороне сепаратистов. В 1999 году он перешёл на сторону федерального центра, возглавил республику и 9 мая 2004 года был убит взрывом на стадионе в Грозном. Его сын Рамзан, Герой России, руководит Чечнёй с 2007 года.

Это тот же приём, который описан в главах о татарских и горских князьях: вчерашнего противника не истребляют, а берут на службу и оставляют ему землю, веру и власть над своими. Сыновья Шамиля служили в русской армии; сын Ахмата Кадырова возглавляет республику. Родовая традиция, которой посвящена «Азбука», продолжается.

Сегодня чеченские подразделения «Ахмат» воюют в Новороссии в одном строю с русскими, татарами, башкирами и якутами; через них на фронт ушло более 50 тысяч человек[138]. В Курской области рядом с ними сражались и северокорейские военные. Народ, с которым тридцать лет назад шла война, стоит в общем строю. Слитное написание здесь доведено до конца.

Украина

Я убеждён, что нынешняя война — вторая попытка с теми же целями и что кончится она так же. Лучший исход — дипломатический, и переговоры в Абу-Даби пока оставляют ему место. Если дипломатия не остановит войну, она, по моему убеждению, пройдёт путь Грозного до конца: нынешний киевский режим перестанет существовать, разрушения будут тяжёлыми, а за ними последует полное восстановление.

Вторая половина формулы уже исполняется. Мариуполь и города Донбасса отстраиваются, и об этом идёт речь в следующей главе.

Цена возрождения: возражения

Возражение

Ответ

Возрождение не возвращает погибших. В чеченских войнах погибли десятки тысяч мирных жителей, чеченцев и русских

Это так, и никакой новый город этой цены не отменяет. Формула описывает, что делает страна после беды, а не оправдывает беду. Поэтому мир по договору лучше любой победы через руины

Чечня — субъект России, а Украина — признанное государство, член ООН; сравнение некорректно

Юридически разница есть, и она большая. Я сравниваю не правовой статус, а ход событий: окраина, обращённая против центра, внешняя помощь, война, восстановление

Грозный отстроен на федеральные деньги: в 2024 году бюджетные расходы в республике на 92% покрывались из центра

Да. Возрождение оплачивает центр, и это часть формулы, а не её изъян: так же оплачивались Севастополь и Сталинград

Правозащитники сообщают о похищениях и бессудных расправах в сегодняшней Чечне

Безопасность улиц и защищённость человека перед властью — разные вещи, и вторая так же входит в возрождение, как первая. Здесь работа не кончена

Вывод: на чём стоит земля

Срединную землю много раз валили и жгли, и каждый раз она поднималась и отстраивалась. Попытки расчленить её предпринимались веками и кончались одним и тем же: разрушенное возвращалось и восстанавливалось.

Её география, история и привычки государственного устройства плохо поддаются расчёту со стороны. Тот, кто строит планы против неё, обычно не учитывает главного: после поражения здесь не расходятся, а собираются. Поэтому лучший вывод, который могут сделать её недоброжелатели, прост: с ней выгоднее торговать и жить в мире, чем воевать.

За доказательством не нужно уходить в глубь веков. Чечня — самый близкий к нам по времени пример, и в нём есть всё: война, цена, милость к замирившимся и город, вставший заново. На том срединная земля стояла и стоит.

 

 

Глава 42. Будущее время. Новороссия и приращение срединной земли

Грамматика, описанная в этой книге, не закончилась в 1917 году: у неё есть будущее время. Его главное поле — Новороссия, земля, которую с самого начала строили по правилу «слитно»: люди десятка народов на одной службе. От того, по какому правилу она будет включена в общую жизнь страны, зависит, останется ли держава многих народов верна себе.

Новороссию построили герои этой книги

Почти каждый город края основан человеком из росписи родов — и ни один из них не был ни великороссом, ни малороссом по крови.

Город

Год

Кто основал или строил

Откуда родом

Херсон

1778

Иван Ганнибал

Сын «арапа Петра Великого»

Мариуполь

1778–1780

Греки, переселённые из Крыма

Греки

Севастополь

1783

Контр-адмирал Фома Маккензи

Шотландец

Одесса

1794

Осип де Рибас; затем Ришельё и Ланжерон

Испанец из Неаполя; французы

Луганск

1795

Чарльз Гаскойн, литейный завод

Шотландец

Донецк (Юзовка)

1869

Джон Юз, металлургический завод

Валлиец

Кем заселяли край и как росли его города, подробно рассказано в главе 43.

Коммунальная квартира

Если говорить образно, Новороссия всегда была комнатой в общем доме срединной земли. Так было при императорах, начиная с Новороссийской губернии 1764 года, так было и при советской власти. Менялась только табличка на двери: в 1919–1922 годах эти земли записали за Украинской ССР, а 19 февраля 1954 года, при Хрущёве, указом Президиума Верховного Совета СССР туда же передали Крымскую область[139]. В пределах одной квартиры это значило немного: из комнаты в комнату перенесли красивый и ценный шкаф.

Квартира жила по общему хозяйственному плану, с разделением труда и общим столом. В 1991 году её разменяли на отдельные комнаты, и то, что было перестановкой мебели, стало государственной границей.

Ответственный квартиросъёмщик при размене взял на себя общие обязательства. По соглашению 9 декабря 1994 года, «нулевому варианту», Россия приняла выплату украинской доли внешнего долга СССР в обмен на долю в зарубежных активах[140]; Верховная рада это соглашение не ратифицировала[141]. Нефть и газ бывшим соседям годами шли по ценам ниже европейских.

Потом в отделившейся комнате начали теснить тех, кто в ней жил. С апреля 2014 года по конец 2021-го, по оценке Управления ООН по правам человека, в Донбассе погибло 14 200–14 400 человек, из них не менее 3404 гражданских — по обе стороны линии соприкосновения[142]. Ответственность за эти восемь лет я возлагаю на Киев, начавший войсковую операцию против собственных городов.

В частном праве многих стран есть простое правило: имуществом нельзя пользоваться во вред соседям. Землю, которую не обрабатывают или используют не по назначению, после предупреждения и срока изымают; в России это статьи 284 и 285 Гражданского кодекса. Жильё, в котором хозяин систематически нарушает права соседей, по статье 293 может быть продано с торгов. Нельзя превратить комнату в приют для шестидесяти кошек и ссылаться на право собственности. У терпения есть срок.

Я применяю эту мерку к Новороссии: полученное навсегда, но обращённое во вред живущим там людям, было возвращено, и я считаю это справедливым. Это образ, а не ссылка на норму. Международное право изъятия территории за дурное управление не знает; юристы спорят о другом — о праве населения на отделение при тяжёлом притеснении, и спор этот не окончен. Но образ передаёт то, что я считаю сутью дела: право на землю неотделимо от обязанности перед людьми, которые на ней живут.

Настоящее время: что известно на ноябрь 2026 года

·         Статус. Россия включила в свой состав Донецкую и Луганскую республики, Запорожскую и Херсонскую области 30 сентября 2022 года[143]. Украина и большинство государств этого не признают; на переговорах в Абу-Даби 10–11 ноября 2026 года территориальный вопрос остался нерешённым[144].

·         Люди. МВД России называло 3,2 млн жителей четырёх регионов; независимая демографическая оценка — около 3 млн[145]. Свыше 2,4 млн человек получают федеральные меры поддержки[146]. Публикация официальной статистики по этим регионам приостановлена, так что точного числа нет.

·         Восстановление. С 2022 года восстановлено около 7,7 тысячи многоквартирных домов, 1700 объектов образования и 263 — здравоохранения; цель программы — среднероссийский уровень жизни к 2030 году[147].

·         Представительство. В сентябре 2026 года жители четырёх регионов впервые выбирали депутатов Государственной думы по семи одномандатным округам.

Три правила будущего времени

Опыт пяти веков, собранный в этой книге, подсказывает три правила. Они не новы: так поступали всякий раз, когда соединение удавалось.

1.        Приращение людьми. Земля прирастает не границей, а людьми. Жители Новороссии — население не новое, а старое: потомки тех, кого селили здесь Потёмкин, Ришельё и Юз. Важнее всего, чтобы вернулись уехавшие, а их миллионы. Люди возвращаются туда, где есть работа, жильё и покой и где можно жить, не объясняясь за прошлое.

2.        Множественное число. Держава многих народов сильна тем, что в ней хватает места разным языкам. По сведениям ООН и Human Rights Watch, украинский язык в школах четырёх регионов сейчас не преподаётся[148]. Традиция, описанная в этой книге, говорит в пользу выбора: лифляндец при Петре сохранял свою школу и свою кирху, татарин при Екатерине — мечеть и медресе. Семьям, которые хотят учить детей по-украински, по-гречески или по-крымскотатарски, та же традиция оставляет эту возможность, и русскому языку она не помеха.

3.        Служба вместо анкеты. Империя, как правило, оставляла местную знать на местах и судила о ней по присяге и делу. Новороссией лучше всего управляют её уроженцы — инженеры, врачи, учителя, шахтёры: они знают место. Повесть о Бертране Перри напоминает, что бывает, когда верный чертёж ложится на незнакомую землю.

Новый манифест 1702 года

Будущее время касается не только Новороссии. Срединная земля теряет население, и вопрос XVIII века — кем заселить и кем строить — стоит снова. Ответ Петра и Екатерины был один: звать умеющих, давать им веру, суд и чин и ждать, пока внуки станут русскими.

·         Кого звать. Соотечественников, оказавшихся за границей после 1991 года; инженеров, врачей и учёных любой нации, готовых связать судьбу со страной.

·         Что давать. То, что давал манифест 1702 года: свободу веры, защиту закона, понятный путь от контракта к подданству.

·         Чего ждать. Не быстрого слияния, а трёх поколений. Первое служит, второе врастает, третье пишет по-русски стихи.

Спорные вопросы

Возражение

Ответ

Присоединение не признано Украиной и большинством государств; с точки зрения ООН это оккупированные территории

Я исхожу из того, что край сложился как часть срединной земли и что судьбу его решают живущие там люди. Юридический спор остаётся и будет закрыт только договором; книга его не подменяет

ООН и правозащитники сообщают о принуждении, давлении и вытеснении украинского языка

Всё, что в этих сообщениях верно, противоречит правилу этой книги и должно быть исправлено. Мерка одна для Киева, Риги и Москвы

Люди не вернутся

Вернутся, если будет куда и к чему. Новороссию дважды заселяли с нуля — в 1770-е и после 1945 года

Это программа, а не исследование

Да. Глава написана в будущем времени, и проверить её можно будет только прошедшим

 

 

Глава 43. Первое лицо. Новороссия: земля моих предков

До сих пор эти уроки говорили в третьем лице: они приезжали, они присягали, они врастали. Эта глава написана в первом. Новороссия для меня не предмет исследования, а родина рода: там все мои корни и все мои предки. Поэтому всё, что сказано о ней выше, — восприятие личное, и скрывать этого я не хочу.

Рассказ об иноземных фамилиях на русской службе отчасти и обо мне самом. Среди моих предков — грек Христофор Канаки, моряк. Он начинал службу греческим подданным, перешёл под русский флаг и, по семейной памяти, закончил её адмиралом. О нём и о его сыновьях рассказано ниже, в разделе «Семья Канаки».

Путь Канаки — тот самый, что описан в «Азбуке»: пришёл, присягнул, служил, лёг в русскую землю, а его дети уже не считали себя иноземцами. Слитно — это как раз про такие семьи.

Ниже приведена моя книга «Новороссия. Земля моих предков». В ней край, его города и люди, а ближе к концу — глава о семье Канаки.

Род и корни

Откуда мы

Дед по матери — Иван Лукич Туркель. Он родился 9 октября 1903 года в деревне Фёдоровке под Запорожьем, в той самой степи, о которой эта книга. Сын казачьей крестьянской семьи стал генерал-полковником авиации и командовал военно-воздушными силами Войска Польского. Его стойкость я называю словом «полиморсос» — политико-моральное состояние, которое снять с человека можно только вместе с жизнью.

Бабушка по матери — Анна Владимировна, урождённая Одинокова, севастопольская дворянка. Там же, в 1932 году, родилась мама, Лина Ивановна. Меня назвали Владимиром в честь бабушкиного отца.

Прабабушка по матери — Евдокия Васильевна, урождённая Краснухина, по мужу Одинокова. Дуся. Родом она была из Крыма, из деревни у подножия Чуфут-Кале, а жила в Севастополе. Она хранила память о нашем греческом предке, адмирале Христофоре Канаки, и о его сыновьях Александре и Владимире.

Дед по отцу — Борис Семёнович Борев, в Гражданскую войну командир корпуса, потом заведующий кафедрой философии и юриспруденции Харьковского университета. Родом он был из Бердичева. Сыну, моему отцу Юрию Борисовичу, он передал любовь к слову. Фамилия Борев вышла из этого корня. Его жена, моя бабушка София, — из Белой Церкви.

Семь кровей

В нас течёт не одна кровь.

Греческая — от Христофора Канаки и тех, кто пришёл в Севастополь вслед за русским флагом над Ахтиарской бухтой.

Еврейская — от Бердичева и Белой Церкви, от людей, которые тысячу лет жили в рассеянии и сохраняли язык, закон и память.

Малороссийская — от степей Екатеринославщины и Запорожья: певучая речь, выносливость, умение жить на земле.

Великорусская — как язык этой книги и этого письма.

Армянская, татарская, турецкая — от Крыма и Причерноморья, где народы веками жили рядом, торговали, воевали и роднились. Даже фамилия Туркель, по семейному преданию, принесена из турецкого плена.

Каждая кровь принесла своё.

Путешествие к морю родственников

Моё советское детство — это постоянные поездки в Крым и Запорожье, на родину бабушки и деда. Родственников было море, и каждое лето было путешествием к морю родственников.

Казалось, они жили повсюду. Винница. Полтава. Симферополь. Севастополь. Фёдоровка. Дедовы братья и их сыновья. Бабушкины двоюродные и троюродные. Карта Советского Союза читалась как семейная адресная книга.

Это было море любви и объятий. Черешня и шелковица. Длинные столы, за которыми никогда не было пусто.

Сейчас я понимаю: это были наглядные уроки. Кулинарии: как солят, как маринуют, как пекут, что едят в этом климате и почему. Гостеприимства: как принимают, как кормят незваного, как уходящему дают с собой. Науки дружить, выживать и хозяйствовать на конкретной земле. Всё это передавалось из рук в руки, без учебников.

Пока родные были живы, я ездил к ним. Теперь я пишу.

Зачем эта книга

Не для того, чтобы что-то откопать. Корни не надо тревожить. Надо знать, где они.

Бахмут, Херсон, Мариуполь, Екатеринослав, Николаев, Одесса, Запорожье, Севастополь — для меня не история чужих людей. Это места, откуда вышли мои предки, где они служили, жили, рыбачили, торговали, любили и хоронили своих. И что-то от них осталось в земле этих городов.

Как читать

Можно читать подряд, как историю. Можно — как справочник: в каждой главе о городе есть рассказ об основании, предания, портрет жителей, обычаи, литературные свидетельства и цифры. Можно открыть на любой странице.

Книга построена так. Сначала край в целом, потом шесть городов, которые наша семья знала как часть общего юга. Затем два родовых гнезда: Запорожье с Фёдоровкой — по деду, Севастополь и Крым — по бабушке и прабабушке. В конце — отцовская половина рода, таблицы и карта.

Цифры проверены. Для XVIII века они неизбежно приблизительны: ревизии считали только мужские души, а военных учитывали отдельно. Начиная с первой всеобщей переписи 1897 года они точны. Предания так и названы преданиями: в семейной истории, как и в истории городов, правда и легенда растут рядом, и честнее их различать.

Новороссия: программа, пространство, люди

Пространство

Новороссией в XVIII–XIX веках называли огромный степной край между Днестром и Доном, от границы лесостепи до Чёрного и Азовского морей, вместе с Крымом. Это земли нынешних Одесской, Николаевской, Херсонской, Запорожской, Днепропетровской и Донецкой областей, юга Кировоградской, Крыма и низовьев Дона. Пространство это пересекают великие реки — Днестр, Южный Буг, Днепр с его порогами, Северский Донец, Дон, — а с юга его замыкают два моря и лиманы, глубоко врезанные в берег.

Ещё в середине XVIII века это было Дикое поле. По нему кочевали ногайцы, с юга нависало Крымское ханство, вассал Османской империи, а на днепровских островах за порогами стояла Запорожская Сечь — вольное казачье войско, никому до конца не подвластное. Земля была плодородна сказочно: чернозём, ковыльная степь «по пояс всаднику», рыбные реки. Но жить на ней было опасно: набеги за живым товаром на невольничьи рынки Кафы продолжались до последней трети XVIII века.

Программа

Понятие «Новороссия» вошло в официальный обиход в 1764 году, когда была образована Новороссийская губерния с центром в крепости Святой Елисаветы, будущем Елисаветграде; уже в 1765 году центр перенесли в Кременчуг. Освоение этого края было программным, а не стихийным: сначала указ, потом город. Для русской истории, где обычно всё происходит наоборот, это редкость.

Ключевые вехи такие. В 1774 году Кючук-Кайнарджийский мир открыл России выход к Чёрному морю между Днепром и Бугом и Азовским побережьем. В 1775 году была упразднена Запорожская Сечь, и её земли вошли в Новороссийскую губернию. В 1783 году манифестом Екатерины II к России был присоединён Крым. Ясский мир 1791–1792 годов отдал России земли между Бугом и Днестром. В 1802 году огромный край разделили на три губернии — Екатеринославскую, Херсонскую и Таврическую, а с 1822 по 1874 год югом управлял новороссийский и бессарабский генерал-губернатор, сидевший в Одессе.

Главным архитектором Новороссии стал князь Григорий Александрович Потёмкин-Таврический. О нём написаны тома и сложены анекдоты, и оба жанра справедливы. Его замысел соединял три задачи — военную, экономическую и демографическую. Нужны были крепости и флот, чтобы держать границу и море. Нужны были порты и ярмарки, чтобы вывозить хлеб. И нужны были люди, много людей, потому что пустая земля не держится.

Над всем этим парил «греческий проект» Екатерины и Потёмкина — мечта о возрождении Византии со столицей в Константинополе. Отсюда греческие имена новых городов: Херсон — в память древнего Херсонеса, Севастополь — «величественный», «священный город», Мелитополь, Одесса, Никополь, Феодосия, Евпатория. Империя примеряла на себя античное наследие и называла степные крепости так, словно возвращала их из древности.

Люди

Демографическая история Новороссии — история смешения. Правительство приглашало и переселяло всех, кто готов был пахать, строить и торговать. Сюда шли и бежали малороссийские и великорусские крестьяне, отставные солдаты, казаки, старообрядцы. Ещё в 1750-х годах здесь появились Новая Сербия и Славяносербия — поселения сербских, черногорских, валашских граничар. Из Крыма в 1778–1779 годах вывели православных греков и армян, основавших Мариуполь и Нахичевань-на-Дону. С 1789 года на Хортице и потом на Молочной селились немцы-меннониты, а за ними лютеране и католики из германских земель. Приходили болгары, гагаузы, молдаване, поляки, итальянцы, французы. Евреи, которым черта оседлости закрывала внутренние губернии, нашли на юге простор для торговли и ремесла.

Ни один из городов этой книги не имел однородного населения, за частичным исключением раннего Мариуполя. Везде военные и мастеровые, купцы и крестьяне, православные и иудеи, русские и малороссы, немцы и армяне жили рядом. Это смешение дало особый южнорусский тип: гостеприимный, сметливый, певучий, привыкший к тому, что сосед молится по-другому, но накрывает стол так же щедро.

Как быстро рос этот край, видно по цифрам первой всеобщей переписи 1897 года.

Губерния

Население в 1897 году

Крупнейшие родные языки

Екатеринославская

2 113 674

малороссийский 68,9%, великорусский 17,3%, еврейский 4,7%, немецкий 3,8%, греческий 2,3%

Херсонская

2 733 612

малороссийский 53,5%, великорусский 21,1%, еврейский 11,8%, молдавский и румынский 5,4%, немецкий 4,5%

Таврическая

1 447 790

малороссийский 42,2%, великорусский 27,9%, татарский 13,6%, немецкий 5,4%, еврейский 3,8%, болгарский 2,9%

Колонисты: немцы и меннониты

Самыми заметными из новых жителей края стали немецкие колонисты. Манифест Екатерины II от 22 июля 1763 года звал иностранцев селиться в России, обещая землю, свободу веры, самоуправление и освобождение от рекрутчины; первыми его услышали поселенцы Поволжья, а с конца XVIII века главным направлением стал юг. В 1789 году на острове Хортица и рядом с ним, на земле бывших запорожских зимовников, поселились меннониты из Западной Пруссии; в 1804 году возникла вторая, Молочанская колония на реке Молочной. Вслед за ними пришли лютеране и католики из Вюртемберга, Бадена, Эльзаса: под Одессой выросли Люстдорф, Либенталь, Кандель, Зельц, в Бессарабии — колонии бывших жителей Варшавского герцогства.[149]

Меннониты принесли не только трудолюбие, но и образец хозяйства. На Молочной Иоганн Корнис в 1830-х годах завёл образцовые хутора, лесопосадки, общество сельского хозяйства и строгий севооборот, и по этим образцам учились соседние деревни. Немецкие колонии славились урожаями, ветряками и мельницами, конными заводами и мастерскими сельскохозяйственных машин; хлеб юга, уходивший в Европу через Одессу, во многом рос на их полях. Устройство колоний было замкнутым: свой язык, своя школа и молельный дом, своё колонистское управление, подчинённое особому Попечительному комитету. Это была та самая модель соседства, о которой говорилось в главе 31, — не переплавка, а жизнь рядом.[150]

Перелом пришёл с реформами Александра II. Колонистское управление упразднили в 1871 году, всеобщая воинская повинность 1874 года задела главное обещание меннонитам — свободу от оружия. Около восемнадцати тысяч меннонитов уехали в Канаду и США; для оставшихся в 1880 году ввели альтернативную службу в лесных командах. Первая мировая война принесла законы 1915 года о ликвидации немецкого землевладения, Гражданская — разорение колоний и махновские погромы меннонитских сёл, советская власть — коллективизацию и выселения, а 1941 год — депортацию всех немцев края на восток. Немецкая страница Новороссии, начатая манифестом 1763 года, закрылась почти так же резко, как открылась.

Болгары, гагаузы и другие балканские поселенцы

Вторым большим потоком стали единоверцы с Балкан. Болгары уходили из-под османской власти после каждой русско-турецкой войны: в 1770–1790-х годах, в 1806–1812-м и особенно после войны 1828–1829 годов. Они селились в Бессарабии, где в 1821 году был основан Болград, ставший их главным городом, в Херсонской губернии под Одессой и Николаевом, а после ухода ногайцев в 1860-х годах — в приазовских степях Таврической губернии, вокруг Бердянска. Вместе с болгарами пришли гагаузы — православные тюркоязычные земледельцы, осевшие в южной Бессарабии вокруг Комрата. По переписи 1897 года болгарский язык назвали родным почти три процента жителей Таврической губернии.[151]

Империя давала им то же, что немцам: землю, льготы и самоуправление, но с одним отличием — общей верой. Поэтому болгары и гагаузы врастали быстрее колонистов-протестантов, а из бессарабских и таврических болгар вышли офицеры русской армии, учителя и священники, а после 1878 года — часть первой администрации освобождённой Болгарии. К ним стоит прибавить и более мелкие, но характерные общины: швейцарцев из кантона Во, с 1822 года разводивших виноград в Шабо на Днестровском лимане, итальянцев Керчи и Одессы, албанцев Каракурта. Каждая такая колония — ещё одна буква в той же азбуке.

Евреи Новороссии

Самым крупным по численности из новых народов юга стали евреи. Указ 1791 года, с которого принято отсчитывать черту оседлости, не только ограничивал, но и открывал: евреям разрешили записываться в купечество и мещанство Екатеринославского наместничества и Таврической области, то есть именно в новых землях. Положение 1804 года позволило им заниматься земледелием, и с 1807 года в Херсонской губернии возникли первые еврейские земледельческие колонии — Бобровый Кут, Сейдеменуха, Ингулец; к концу века таких колоний на юге насчитывалось несколько десятков. Евреи-земледельцы пахали ту же степь, что меннониты и болгары, и это одна из самых малоизвестных страниц истории края.[152]

Но главным еврейским городом юга стала Одесса. По переписи 1897 года иудеями в ней назвали себя почти 139 тысяч человек, около трети горожан; это была вторая по величине еврейская община империи после Варшавской. Евреи держали значительную часть хлебной торговли порта — торговый дом Эфрусси был среди крупнейших экспортёров зерна Европы, — банки, ремёсла, аптеки и типографии. Одесса стала столицей еврейского Просвещения: в 1826 году здесь открылось одно из первых в империи светских еврейских училищ, в 1860 году вышел «Рассвет» О. Рабиновича — первая еврейская газета на русском языке, здесь написал «Автоэмансипацию» (1882) Л. Пинскер, здесь жили и работали Менделе Мойхер-Сфорим, Ахад-ха-Ам, Х.-Н. Бялик и С. М. Дубнов. А в начале XX века одесские евреи дали русской литературе И. Бабеля, Э. Багрицкого, И. Ильфа, а публицистике — В. Жаботинского.[153]

У этой истории была и чёрная сторона, и умолчать о ней значило бы повторить ошибку гербовника. Одесса пережила погромы 1821, 1859, 1871 и 1881 годов; волна погромов 1881 года началась в Елисаветграде. В Кишинёве в 1903 году убили 49 человек, и этот погром потряс весь мир; в Одессе в октябре 1905 года погибли сотни людей, и городская еврейская самооборона впервые встретила погромщиков с оружием. Черта оседлости и процентная норма в гимназиях и университетах, введённая в 1887 году, давили на целые поколения. Именно отсюда шли и массовая эмиграция за океан, и уход части молодёжи в революцию.[154]

XX век прибавил к этому две страницы противоположного смысла. В 1920–1930-х годах на юге при поддержке государства и американского «Джойнта» возникли еврейские национальные районы — Калининдорфский на Херсонщине, Фрайдорфский и Лариндорфский в Крыму, — и тысячи горожан снова стали земледельцами. А в 1941 году пришла катастрофа: в октябре в оккупированной румынскими и немецкими войсками Одессе убили десятки тысяч евреев, ещё десятки тысяч погибли в лагерях Богдановки и Доманёвки на Буге, в Крыму и в городах Приазовья. Еврейская Новороссия, существовавшая полтора века, была почти уничтожена; её остатки в 1970–1990-х годах в большинстве уехали.[155]

Для меня эта линия тоже не чужая: отцовская половина нашего рода идёт из Бердичева и Белой Церкви, из той же черты оседлости. Но и без семейной причины ясно одно: без евреев нельзя понять ни Одессу, ни хлебную торговлю юга, ни русскую литературу XX века. Новороссия была землёй многих народов не в лозунге, а в переписи, и еврейская строка в ней — одна из самых длинных.

Города

Новороссия была краем городов-новостроек. Большинство из них появились на пустом месте или на месте турецких и татарских селений за какие-нибудь тридцать лет.

Город (современное название)

Год основания или статуса

Чем был в начале

Бахмут

1571 — упоминание, 1701–1703 — крепость, 1783 — город

соляные промыслы, казачий форпост

Таганрог

1698

первая военно-морская гавань Петра I

Ростов-на-Дону

1749

Темерниковская таможня, затем крепость Димитрия Ростовского

Елисаветград (Кропивницкий)

1754

крепость Святой Елисаветы

Александровск (Запорожье)

1770

Александровская крепость Днепровской линии

Екатеринослав (Днепр)

1776–1777 первое, 1787 второе основание

губернский центр, «третья столица»

Херсон

1778

крепость и адмиралтейство

Мариуполь

1778–1779

город греков-переселенцев из Крыма

Нахичевань-на-Дону

1779

город армян-переселенцев из Крыма

Севастополь

1783

база Черноморского флота

Симферополь

1784

губернский центр на месте Ак-Мечети

Николаев

1789

верфь и адмиралтейство

Тирасполь

1792

Средняя крепость на Днестре

Одесса

1794

порт на месте Хаджибея

О восьми из них и пойдёт речь; их расположение показано на карте в конце главы. Одни связаны с нашей семьёй кровью и службой, другие — общей судьбой края, в котором жили наши предки.

Бахмут: соль земли

История основания

Бахмут — единственный из городов этой книги, чьи корни уходят в допетровскую Русь. В 1571 году, при Иване Грозном, на реке Бахмутке упоминается сторожевой пост: Москва выстраивала пограничную службу против крымских и ногайских набегов. Место ценили за соляные источники. Соль добывали здесь донские казаки, а рядом, по Северскому Донцу, стояли слободские полки.

В 1701 году Пётр I велел укрепить городок, и в 1703 году новая крепость была готова; в ней числилось около ста семидесяти человек. Поводом стал спор донских и слободских казаков из-за соляных варниц. Государство вмешалось по-московски: поставило промыслы под казённый контроль и подкрепило его крепостью. В 1704 году при соляных промыслах поселили казаков, и население удвоилось. Через год-другой соляной спор перерос в большую смуту: Бахмутские промыслы стали одним из очагов Булавинского восстания, после подавления которого городок был разорён.

В 1753–1764 годах Бахмут был административным центром Славяносербии — поселения сербских и балканских граничар, призванных на государеву службу. В 1783 году он получил статус уездного города Екатеринославского наместничества, затем губернии.

Второе рождение Бахмута пришло в 1870-е годы, когда здесь нашли мощные пласты каменной соли. Вскоре город давал около восьмой части всей соли Российской империи. Тогда же немецкий предприниматель Эдмунд Фарке построил алебастровые, кирпичные и черепичные заводы. В 1924 году город переименовали в Артёмовск — в честь революционера Фёдора Сергеева, «товарища Артёма»; в 2016 году вернули историческое имя.

Легенды и предания

Казачья пословица говорила, что бахмутская соль — кровь земли: кто держит соль, тот держит и хлеб, и жизнь. Без соли не солили хлеб, не выделывали кожу, не заготавливали рыбу. Бахмутская соль кормила половину Дона.

По преданию, при закладке крепости велели насыпать соли в каждый угол фундамента, «чтоб крепость стояла, как соль в земле стоит». Предание это не проверишь, но оно точно передаёт главное: в этих местах соль считалась основанием всего.

Здесь же родилась и чумацкая слава. Чумаки — возчики на волах — везли соль и рыбу из Крыма и с Бахмута в глубь Малороссии, а обратно хлеб. Обоз в несколько десятков возов, запах дёгтя и соли, песни «про долю», звёздное небо над степью — целая цивилизация дороги, ушедшая вместе с железной дорогой.

Психологический портрет

Бахмутский человек — человек промысла: казак, торгующий солью, мастеровой с саблей на поясе. Малороссийская основа давала певучесть и выносливость, великорусский слой добавлял прямодушие и основательность. Соляной промысел воспитывал терпение: соль нужно добыть, выварить, высушить, довезти — в любую погоду и без скидок. «Не торопись, но соли не упусти» — вот неписаный закон таких мест. Смесь казачьей крови с греческой, армянской и еврейской торговой диаспорой давала тип недоверчивый к чужому, но бесконечно открытый к своему.

Обычаи, быт, говор

Главным праздником был торг: отход чумацких обозов провожали всем городом с молебном. Поминали казаки не только слезами, но и песнями и конскими состязаниями. Говорили на суржике — смеси малороссийской речи с русской, с донскими и торговыми словечками: «шо», «гарно», «хата», «дивись».

Литературные свидетельства

Донецкую степь этих мест, с её курганами, меловыми кручами и монастырём на Северском Донце, описал Антон Чехов, ездивший в 1887 году в Святые Горы: так родился рассказ «Перекати-поле». А годом позже в повести «Степь» он создал, может быть, лучший портрет южнорусской степи в русской прозе — с её зноем, тишиной, обозами и бесконечной дорогой.

Цифры

Год

Население

Пояснение

1703

около 170

гарнизон и первые поселенцы крепости

1897

19 316

первая всеобщая перепись

1926

около 37 800

Артёмовск

1939

около 55 200

 

1959

около 61 000

 

1989

около 90 000

 

По родному языку в 1897 году: малороссийский — 61,8%, великорусский — 18,9%, еврейский — 16,7%.

Роды занятий

До 1770-х годов жизнь Бахмута была почти монопрофильной: соль определяла всё. Потом к соли прибавились ярмарочная торговля, кузнечное, бондарное и кожевенное ремесло, а в конце XIX века — промышленность: соляные шахты, алебастр, кирпич, металлообработка. К 1909 году в городе работало шестьдесят четыре предприятия. В советское время к этому добавилось знаменитое артёмовское игристое вино, выдержанное в гипсовых штольнях на глубине семидесяти метров.

Наша нить: соль и запас

Соль в нашей семье — пункт устава. Дед Иван Лукич делил запасы по-армейски на три уровня, и в стратегический, самый долгоживущий, неизменно входили зерно, соль и инструмент — то, что хранится годами и трогается в последнюю очередь. Степной человек знает цену соли лучше любого экономиста: в Бахмуте за неё воевали, а потом на ней разбогатели. Есть соль — есть хлеб, есть рыба, есть зима, которую можно пережить.

Херсон: город-верфь

История основания

Херсон основан указом Екатерины II от 18 июня 1778 года как крепость и адмиралтейство в низовьях Днепра, первая база будущего Черноморского флота. Строительством руководил генерал Иван Абрамович Ганнибал, сын знаменитого «арапа Петра Великого» и двоюродный дед Пушкина. Над всем стоял Потёмкин, вникавший в каждую мелочь.

Строили в гиблом месте. Днепровские плавни и болота несли малярию и тиф, рабочие и солдаты умирали тысячами. И всё же уже в 1783 году на херсонской верфи спустили первый линейный корабль Черноморского флота — шестидесятишестипушечную «Славу Екатерины». В том же году Херсон получил права уездного города. В 1792–1794 годах здесь стоял штаб Суворова, возводившего укрепления по всему новому побережью. С 1803 года Херсон — центр огромной Херсонской губернии.

Город назвали в честь древнего Херсонеса Таврического: империя давала степной крепости имя, которое связывало её с Византией и началом русского христианства.

В Херсоне похоронен сам Потёмкин: в 1791 году его тело упокоили в Екатерининском соборе, построенном им самим. Здесь же в 1790 году умер от тифа английский филантроп Джон Говард, всю жизнь изучавший тюрьмы и больницы Европы; он заразился, ухаживая за больными.

Легенды и предания

Предание гласит, что к приезду Екатерины в 1787 году на херсонских воротах красовалась надпись: «Здесь дорога в Византию». Документальных подтверждений немного. Но в умах эта надпись существовала, и это важнее: Херсон строили как первую ступень к Константинополю.

О херсонской малярии говорили: «В Херсоне всё есть, кроме здоровья». И Потёмкину приписывали ответ, вполне в его духе: зато есть корабли.

Психологический портрет

Херсонец — человек двух стихий, военной и торговой. Он знает, что такое «ждать корабля» — особое состояние деятельной паузы. Отсюда хлебосольство: стол накрыт всегда, потому что корабль может прийти в любой час. Смешанность города давала терпимость по привычке: православный, иудей и протестант жили на одной улице, торговали зерном, и торговля была важнее богословия.

Обычаи, быт, говор

Рыбный рынок у пристани был учреждением не меньшим, чем церковь: здесь узнавали новости, знакомились, заключали сделки. На греческую Пасху к грекам ходил весь город, и стол у них был особый: виноградные листья, сыр, дары моря. В речи соединялись малороссийская основа, морские термины и немецкие слова ремесленников.

Литературные свидетельства

Херсон дал России заметных людей слова и мысли. В херсонской гимназии учился будущий академик Евгений Тарле, историк, написавший о наполеоновском нашествии и о Крымской войне книги, которые читали как романы. В Херсоне родился писатель Борис Лавренёв, автор «Сорок первого». Город, построенный для флота, вырастил людей для истории.

Цифры

Год

Население

1897

59 076

1926

около 59 000

1939

96 987

1959

157 995

1989

около 355 000

По родному языку в 1897 году: великорусский — 47,2%, еврейский — 29,1%, малороссийский — 19,6%, польский — 1,7%.

Роды занятий

Херсон жил кораблестроением — верфь строила линейные корабли и фрегаты, — хлебной торговлей с вывозом зерна в Средиземноморье, торговлей греческих и армянских домов, парусным, канатным и кузнечным ремеслом. Когда флот перешёл в Николаев и Севастополь, а торговля — в Одессу, Херсон стал тихим губернским городом, хлебным и рыбным.

Мариуполь: город исхода

История основания

На месте Мариуполя, в устье Кальмиуса, стояла запорожская паланка — казачий пограничный пост, а ещё раньше здесь торговали и ловили рыбу. Но подлинная история Мариуполя — история исхода.

В 1778 году, за пять лет до присоединения Крыма, Россия вывела с полуострова православных христиан — греков и армян. Около восемнадцати тысяч греков вместе с армянами, всего более тридцати тысяч человек, покинули Крымское ханство. Переселение возглавил митрополит Готфийский и Кефайский Игнатий. Люди шли с иконами, скотом и семенным зерном и, по преданию, несли с собой в ковчегах кости своих предков. Для Петербурга это был и геополитический ход: уходили лучшие ремесленники, торговцы и земледельцы Крыма, и экономика ханства слабела перед присоединением.

Греков поселили на северном берегу Азовского моря, армян — на Дону, где они основали Нахичевань. В 1778 году губернатор Чертков задумал здесь город Павловск, а в 1779–1780 годах на его месте вырос Мариуполь. Русские власти назвали его в честь великой княгини Марии Фёдоровны, а сами греки — в память своего селения Мариам под Бахчисараем, откуда пришли. Имя устроило обе стороны. В 1782 году в городе жило 2948 человек.

Митрополит Игнатий умер в 1786 году, так и не увидев, как вырастет его город. В XIX веке Мариуполь стал портом, а после того как в 1882 году к нему подвели железную дорогу из Юзовки, — вторым по значению портом юга России после Одессы: через него вывозили донецкий уголь и хлеб. В 1897–1898 годах бельгийская компания построила здесь металлургический завод, будущий завод имени Ильича; в 1933 году на Кальмиусе вырос «Азовсталь». С 1948 по 1989 год город носил имя Жданова, уроженца этих мест.

Легенды и предания

Мариупольские греки рассказывали, что, когда переселенцы покидали крымский берег, старухи бросали в воду серебряные монеты — «не горевать, а откупиться, чтобы море помнило нас и однажды пустило назад». Назад они не вернулись.

Рыбаки говорили, что Азовское море — это Крымское море без Крыма. А первые из них, выходя на мелкую азовскую воду, будто бы плакали: «Это море мало. Мы привыкли к большому». В этих преданиях вся печаль переселения.

Психологический портрет

Мариупольский грек — человек молчаливый и терпеливый. Слова коротки, руки сильны, обещание дороже бумаги: «я сказал» означает договор. Рыба и море для него почти вера. Рыбак уходит на рассвете без слов, возвращается — накрывает стол, и не позвать соседей считается обидой. Женщины держат дом как крепость, а гостя принимают с серьёзностью, словно он посланник из другого мира: море учит, что никогда не знаешь, откуда придёт помощь.

Обычаи, быт, говор

Первую рыбу сезона несли в церковь. Жених приносил невесте рыбу собственного улова. Пасхальный стол — рыба, виноградные листья, сыр: крымские воспоминания в азовском исполнении. Греки Приазовья разделились по языку на две общины: румеи сохранили свой греческий диалект, урумы, тоже православные греки, говорили по-тюркски, на языке, близком к крымскотатарскому. Оба наречия дожили до XX века.

Литературные и художественные свидетельства

В 1841 году (по другим сведениям, в 1842-м) в бедной греческой семье мариупольского сапожника родился Архип Куинджи. Пастух, ретушёр, самоучка, он стал одним из самых загадочных русских живописцев. В 1880 году в Петербурге выставили всего одну его картину — «Лунную ночь на Днепре», в затемнённом зале, при свете единственной лампы. Публика стояла в очереди часами: люди не верили, что этот лунный свет — просто краска на холсте.

Цифры

Год

Население

Пояснение

1782

2 948

ревизия

1897

31 116

первая всеобщая перепись

1926

40 825

перепись

1939

223 796

индустриализация

1959

283 570

перепись

1970

416 927

перепись

1989

518 933

перепись

По переписи 1897 года великорусский язык назвали родным 19 670 жителей, малороссийский — 3125, греческий — 1590, турецкий (урумский) — 922.

Роды занятий

Мариуполь жил рыболовством — осётр, белуга, судак, сельдь шли в засол и на вывоз, — морской торговлей с Константинополем, Трапезундом и Крымом, пастбищным скотоводством, кожевенным, гончарным и ткацким ремеслом. С конца XIX века к ним прибавились порт, уголь и металл.

Наша нить

Греки Мариуполя — родня по крови и по судьбе тем грекам Крыма и Балаклавы, от которых идёт наша линия Канаки. Одни ушли из Крыма в 1778 году, другие вернулись туда вслед за русским флагом. Когда я думаю о мариупольских ковчегах с костями предков, я понимаю, почему Дуся так берегла память о Христофоре Канаки: греки помнят своих мёртвых и несут их с собой.

Екатеринослав: третья столица, которой не стало

История основания

Екатеринослав пережил двойное рождение. Первый город с этим именем заложили в 1776–1777 годах в устье реки Кильчень, при впадении её в Самару. Место выбрали неудачно: весенние разливы превращали его в болото, люди болели малярией. В 1784 году указом Екатерины II губернский город перенесли на высокий правый берег Днепра, к старому запорожскому селению Половица, рядом с руинами польской крепости Кодак.

Второй Екатеринослав задумывали как третью столицу империи — «Афины Новороссии». Потёмкин обещал университет, консерваторию, собор длиннее римского собора Святого Петра. 9 мая 1787 года, во время знаменитого путешествия в Тавриду, Екатерина II в присутствии австрийского императора Иосифа II заложила здесь первый камень Преображенского собора. По преданию, Иосиф сказал потом: «Сегодня я совершил великое дело: императрица положила первый камень, а я — последний». Шутка оказалась почти пророческой: смерть Потёмкина в 1791 году похоронила его мегаломанию. Собор достроили в 1830-е годы, но вдвое скромнее, а от столичных замыслов остались Потёмкинский дворец, широкий проспект и большой парк над Днепром.

При Павле I, с 1796 по 1802 год, город назывался Новороссийском. Потом снова стал Екатеринославом, центром губернии, к которой по документам относилась и Фёдоровка, родная деревня деда.

Настоящий подъём пришёл с железной дорогой. В 1884 году через Днепр перекинули мост Екатерининской железной дороги, и донецкий уголь соединился с криворожской рудой. В 1887 году здесь заработал Александровский южнороссийский завод Брянского общества, за ним другие. В 1897 году Екатеринослав стал третьим городом империи, где пустили электрический трамвай. Его население за полвека выросло в несколько раз и к 1904 году превысило 150 тысяч человек. В 1926 году город назвали Днепропетровском, в 2016 году — Днепром.

Легенды и предания

Городская легенда хранит память о серебряной лопате, которой будто бы бросила первую землю Екатерина. До революции её якобы показывали в городе, потом она исчезла. По одной версии, переплавлена. По другой — её никогда и не было, как и многого, во что хотелось верить.

Ещё одна память края — Запорожская Сечь. На месте нынешнего города стояли запорожские зимовники и слободы, и именно здесь, в Екатеринославе, историк Дмитрий Яворницкий собрал в конце XIX — начале XX века огромную коллекцию запорожской старины: оружие, клейноды, рукописи, одежду. Его музей и сегодня остаётся главным хранилищем памяти о казачестве.

Психологический портрет

Екатеринославец — чиновник с мечтой о купеческом размахе. Город всегда претендовал на большее: третья столица, промышленный центр, кузница управленцев. Амбиция была заложена в фундамент. А рядом, в колониях меннонитов, жили люди совсем другого склада: образцовые хозяйства, сады, мельницы, сыроварни, кирпичные дома. Соседство давало взаимное уважение, если не дружбу.

Обычаи, быт, говор

Торговые дни у реки, с зерном и скотом. Сад у дома, ставший нормой по примеру немецких колонистов. Губернский говор: малороссийская основа с великорусским официальным слоем, а в садоводстве и ремесле — немецкие слова.

Литературные свидетельства

Через Екатеринослав весной 1820 года ехал в ссылку Пушкин. Здесь он искупался в холодном Днепре, слёг в лихорадке, и здесь его, больного, нашла семья генерала Раевского, увёзшая поэта на Кавказ и в Крым. Так Екатеринослав стал воротами пушкинского юга, из которого вышли «Кавказский пленник» и «Бахчисарайский фонтан».

Цифры

Год

Население

Пояснение

1897

112 839

первая всеобщая перепись; с пригородами — 121 216

1904

около 157 000

металлургия и железная дорога

1926

около 237 000

Днепропетровск

1939

около 501 000

 

1959

661 547

 

1989

около 1 178 000

 

К 1926 году среди жителей было 36% украинцев, 31,6% русских и 26,8% евреев; к 1939 году доля украинцев выросла до 54,6%, русских — 23,4%, евреев — 17,9%.

Роды занятий

Губернское управление, суды и канцелярии. Торговля зерном и скотом. Немецкое колонистское земледелие в округе. Ремёсла и извоз. С 1880-х годов — металлургия, машиностроение, железная дорога: Екатеринослав стал одним из главных заводских городов юга.

Николаев: город корабелов

История основания

Николаев родился из победы. 6 декабря 1788 года, в день святого Николая, покровителя моряков, русские войска Потёмкина взяли турецкую крепость Очаков. Уже в 1788 году при впадении Ингула в Южный Буг начали строить верфь, а 27 августа 1789 года Потёмкин ордером своему помощнику, строителю Михаилу Фалееву, повелел именовать новое место городом Николаевом — в честь святого, в чей день пал Очаков.

Строили с военной скоростью: через год со стапелей сошёл первый корабль, фрегат «Святой Николай». Сюда перевели Черноморское адмиралтейство, и больше ста лет Николаев оставался мозгом Черноморского флота: здесь жили его главные командиры, здесь проектировали и строили корабли, отсюда управляли верфями всего юга. Только к концу XIX века штаб окончательно переместился в Севастополь.

Главным командиром флота и военным губернатором Николаева в 1816–1833 годах был адмирал Алексей Грейг, сын шотландского моряка на русской службе. При нём в 1821 году открылась Морская астрономическая обсерватория, одна из старейших в стране, разбили бульвары и библиотеку. Николаев с самого начала был городом инженеров, мастеров и офицеров — и городом закрытым: из-за военных верфей иностранцев сюда не пускали вплоть до конца 1980-х годов.

Легенды и предания

По старой николаевской примете, первый гвоздь в новый корабль забивает старший мастер. Если гвоздь гнётся — доска выстругана неправильно. Суеверие здесь было технологией: примета проверяла работу.

Психологический портрет

Николаевец — рабочий человек с морской гордостью. Он строит, а не торгует. Молчаливость — его профессиональная черта. При этом флотское братство: за одним верфяным столом сидели русский, малоросс, грек, еврей и немец, не из любви к многообразию, а потому что корабль требует всех умений.

Обычаи, быт, говор

Спуск корабля был городским праздником, на который приходила вся семья мастера. В речи мастеровых жили голландские, английские и французские слова корабельного дела — наследство петровского флота и иностранных мастеров первых верфей.

Литературные свидетельства

Николаев был городом моряков, и это слышно в судьбах его жителей. С 1833 года здесь жил и командовал Черноморским флотом адмирал Михаил Лазарев, первооткрыватель Антарктиды и наставник Нахимова, Корнилова и Истомина. В Николаеве родился Николай Аркас, морской офицер и историк. Морская слава России во многом выросла на этих верфях.

Цифры

Год

Население

1897

92 012

1926

101 182

1939

166 688

1959

226 207

1970

331 037

1989

502 776

По национальному составу в 1897 году: русские — 66,3%, евреи — 19,5%, украинцы — 8,5%, поляки — 2,8%, немцы — 0,9%.

Роды занятий

Военно-морская служба, кораблестроение, адмиралтейские мастерские, морская торговля хлебом через порт на Буге. В советское время — три гигантские верфи, Черноморский завод, завод имени 61 коммунара и «Океан», на которых строили всё, от сухогрузов до авианесущих крейсеров.

Наша нить

Корабль для нашей семьи — не только флот деда-генерала и не только Севастополь, где родились мама и бабушка. Когда я строил дом в Масловке, я построил его как корабль на суше: трюмы-погреба, палубы-этажи, на верхней палубе — командный мостик. Николаевские корабелы поняли бы этот замысел без объяснений.

Одесса: всё сразу

История основания

Одесса выросла на месте турецкой крепости Хаджибей, известной торговой пристани ещё с XV века. В сентябре 1789 года её взял отряд, в котором отличился испанец на русской службе Хосе де Рибас, будущий адмирал Осип Михайлович Дерибас. В 1794 году Екатерина II повелела устроить здесь военную гавань и купеческую пристань; первым градоначальником стал Дерибас, а план города начертил инженер Франц де Волан — тот самый план, по которому Одесса живёт до сих пор. В 1795 году город получил греческое имя — Одесса, в память древнего Одессоса.

Настоящий взлёт пришёл при французском эмигранте герцоге Ришельё, градоначальнике с 1803 по 1814 год, и при его преемнике графе Ланжероне. С 1819 по 1859 год Одесса была порто-франко — портом беспошлинной торговли, и хлеб юга пошёл через неё во всю Европу. Генерал-губернатор Михаил Воронцов в 1823–1844 годах превратил её в столицу юга: дворец, Воронцовская колоннада, бульвар и, наконец, гигантская лестница от бульвара к порту, построенная в 1837–1841 годах по проекту Франческо Боффо. Сто лет спустя Эйзенштейн снимет на ней знаменитую сцену «Броненосца „Потёмкин“», и лестница навсегда станет Потёмкинской.

Город рос быстрее любого плана. В 1795 году в нём насчитали 2349 жителей, к 1814 году — около тридцати пяти тысяч, к 1858-му — больше ста тысяч, а перепись 1897 года дала 403 815 человек: Одесса стала четвёртым городом империи после Петербурга, Москвы и Варшавы.

Легенды и предания

О Приморском бульваре говорили: «На Приморском знают всё. Но не всё говорят». Здесь узнавали о прибытии кораблей и о чужих долгах одновременно. А памятник Ришельё, стоящий наверху лестницы, одесситы считали своим — «Дюком», как будто герцог никуда и не уезжал.

Психологический портрет

Одессит — продукт невероятной смеси: греческая торговая хватка, еврейская ирония, итальянская жизнерадостность, малороссийская певучесть — всё сплавилось в один тип за несколько десятилетий. Одессит всё понимает чуть раньше остальных и говорит об этом чуть позже, чем нужно. Хлебосольство здесь щедрое и немного театральное: стол должен быть больше возможностей хозяина. Это южнорусская черта, поднятая до искусства.

Главный одесский инструмент — язык. Говор — мелодия: «шо», «таки», «шоб». Ударения падают туда, где их не ждут, вопрос отвечает на вопрос, идиш, итальянские морские слова и греческие торговые — всё в одной фразе.

Одесский юмор

Одесский анекдот — особый жанр. В нём нет злой насмешки и нет морали. Есть парадокс, интонация и путь от абсурда к истине кратчайшей дорогой.

·         Изя, почему ты не поздоровался с Розенблатом? — А он со мной поздоровался? — Нет. — Тогда зачем мне быть первым?

·         Как пройти на Дерибасовскую? — Молодой человек, вы местный? — Нет. — Тогда вам туда не надо.

Торговец на Привозе говорит: «Берите, берите, я не с этого живу». Это значит, что именно с этого он и живёт.

Мой любимый одесский анекдот — о падении, которое оказалось трамплином. Одесса, двадцатые годы. Молодого Рабиновича не берут на склад: он не умеет писать. В горе он уезжает в Америку и становится мультимиллионером. Полвека спустя он покупает жене к золотой свадьбе бриллианты и выкладывает на прилавок пачки денег. Ювелир просит выписать чек. «К сожалению, я не умею писать, — отвечает Рабинович. — Если бы умел, был бы сейчас заведующим складом в Одессе». В этом анекдоте больше правды о падениях, чем в иной монографии: запрет, казавшийся катастрофой, вышиб человека туда, куда по ровной дороге не дойти никогда.

Обычаи, быт, говор

Привоз — рынок, театр и биржа сразу: здесь выясняли отношения, узнавали новости и устраивали браки. В опере партер делили купец и адмирал. «Одесский стол» — рыба, что-то греческое в салате, еврейское в закусках, молдавское вино и русская водка — всё вместе, и никто не спрашивает, почему.

Литературные свидетельства

Пушкин, проживший в Одессе в ссылке 1823–1824 годов, оставил ей в «Путешествии Онегина» лучшие строки:

Я жил тогда в Одессе пыльной…
Там долго ясны небеса,
Там хлопотливо торг обильный
Свои подъемлет паруса;
Там всё Европой дышит, веет,
Всё блещет югом и пестреет
Разнообразностью живой.







·         Александр Пушкин. Отрывки из путешествия Онегина

Марк Твен, побывавший здесь в 1867 году, писал в «Простаках за границей», что Одесса показалась ему больше всего похожей на американский город. А в XX веке Одесса подарила русской литературе целую школу: Исаак Бабель с «Одесскими рассказами», Ильф и Петров, Валентин Катаев, Эдуард Багрицкий, Юрий Олеша, Константин Паустовский, описавший одесские двадцатые годы во «Времени больших ожиданий».

Цифры

Год

Население

1795

2 349

около 1814

около 35 000

1858

около 104 200

1897

403 815

1926

420 862

1939

604 223

1959

667 182

1989

около 1 115 000

По родному языку в 1897 году: великорусский — 50,8%, еврейский — 32,5%, малороссийский — 5,7%; остальное приходилось на польский, немецкий, греческий, армянский, итальянский и другие языки.

Роды занятий

Хлебная торговля и порт, через который шла пшеница юга в Европу. Банки, торговые дома — греческие, итальянские, еврейские. Мукомольни, табачные и макаронные фабрики, судоремонт. Университет, основанный в 1865 году, театры, газеты, издательства. Одесса была всем сразу и никогда не извинялась за это.

Запорожье и Фёдоровка: родовое гнездо

Эта глава для нас главная. Здесь, в запорожской степи, родился мой дед Иван Лукич Туркель, здесь жили его родители и братья, здесь меня впервые посадили на коня. Здесь начинается казачья половина нашего рода.

Пороги, Хортица и Сечь

Между нынешними городами Днепром и Запорожьем река когда-то прорывалась через гранитную гряду девятью порогами и десятками забор и островов. Пройти пороги могли только опытные лоцманы, и всё, что лежало ниже, называлось Запорожьем — землёй «за порогами». Самый большой остров на Днепре, Хортица, длиной около двенадцати километров, со скалистыми берегами и дубовыми балками, стал колыбелью запорожского казачества. В середине XVI века князь Дмитрий Вишневецкий, Байда народных песен, поставил на соседнем острове Малая Хортица деревянно-земляной замок, который считают прообразом Сечи.

Запорожская Сечь — вольное казачье войско — больше двух веков стояла на днепровских островах, переходя с места на место: Томаковка, Базавлук, Чертомлык, Каменка, Алешки, Новая Сечь на Подпольной. Сечь была братством воинов без женщин, с выборной старшиной, радой и кошевым атаманом, с жёстким судом и безграничной вольностью. Запорожцы ходили в морские походы на «чайках» до Синопа и Трапезунда, освобождали невольников, служили то Речи Посполитой, то Москве, то крымскому хану — и всегда себе.

В июне 1775 года, после победы над Турцией, войска генерала Текели без боя заняли Новую Сечь, и Екатерина II манифестом упразднила её. Часть запорожцев ушла за Дунай, часть потом составила Черноморское казачье войско и переселилась на Кубань, многие осели здесь же, на земле, превратившись в казаков-хлеборобов.

От Сечи осталось предание, ставшее картиной. Знаменитое письмо запорожцев турецкому султану, дошедшее до нас в позднейших списках, Илья Репин писал больше десяти лет, с 1880 по 1891 год. Хохочущие казаки над письмом — это и есть запорожский характер, каким его запомнила Россия: вольный, насмешливый, бесстрашный.

Александровск

В 1770 году, ещё при существовании Сечи, у впадения речки Мокрой Московки в Днепр была заложена Александровская крепость — одно из звеньев Днепровской оборонительной линии против крымских набегов. После Кючук-Кайнарджийского мира граница ушла на юг, крепость потеряла военное значение, но вокруг неё вырос посад. В 1806 году Александровск получил права города и стал уездным центром Екатеринославской губернии.

В 1789 году на Хортице и вокруг неё поселились первые немцы-меннониты, приглашённые Потёмкиным из Пруссии. Их колония Хортица стала образцом для всего края: каменные дома, сады, мельницы, а потом и заводы сельскохозяйственных машин. Меннонитские промышленные династии сделали Александровск городом мастерских задолго до советской индустриализации.

В 1897 году в Александровске жило 18 849 человек. По родному языку: малороссийский — 43%, еврейский — 27,8%, великорусский — 24,8%. В 1921 году город переименовали в Запорожье, и уезд, к которому относились окрестные сёла, стал Запорожским.

Днепрогэс

Новое рождение Запорожья связано с Днепрогэсом. Плотину строили с 1927 года, а 10 октября 1932 года станция дала ток. Пороги, веками бывшие препятствием, ушли под воду водохранилища, и Днепр стал судоходным на всём протяжении. Вокруг станции выросли «Запорожсталь», алюминиевый завод, моторостроительный завод, ставший потом «Мотор Сичью», — целый промышленный район.

После войны Днепрогэс восстановили, и вокруг него снова выросли заводы. Запорожье стало одним из главных промышленных городов юга.

Цифры

Год

Население

1897

18 849

1926

около 56 000

1939

около 289 000

1959

434 638

1989

около 884 000

Мелитопольская степь

Южнее Запорожья, по реке Молочной, лежит Мелитопольщина — край чернозёмов, черешни и курганов. В XIX веке здесь жили бок о бок русские и малороссийские крестьяне, немцы-меннониты Молочанской колонии, основанной в 1804 году, болгары, ногайцы, позже ушедшие в Турцию. В 1842 году слобода Новоалександровка стала городом Мелитополем — ещё одно греческое имя в степи, «медовый город». В 1897 году в нём жило 15 489 человек, и около двух пятых из них составляли евреи. В двенадцати километрах к северу от города лежит Каменная Могила — песчаниковый холм среди степи, покрытый древними рисунками и знаками, одна из загадок этого края.

Фёдоровка

Здесь, в степной деревне Фёдоровке, 9 октября 1903 года родился Иван Лукич Туркель. В его документах место рождения записано так: деревня Фёдоровка Запорожского уезда Екатеринославской губернии. Ныне это Мелитопольский район Запорожской области. Названия уездов менялись вместе с эпохами: Запорожским уездом бывший Александровский стал только в 1921 году, а в год рождения деда эти места числились по Александровскому или соседнему Мелитопольскому уезду. Такие неточности обычны для анкет 1920-х годов, когда прежнее деление записывали уже по-новому.

Фёдоровка была обычным для этих мест селом казачьего корня: хаты, огороды, сады, скот и конь в каждом крепком дворе. Жили своим трудом, землёй и смекалкой, без которой в степи не выжить. Даже в хрущёвские годы, когда налогом облагали каждое плодовое дерево и каждый куст смородины, здесь держались за свои сады.

Род Туркелей

Отец деда — Лука Евдокимович Туркель, мать — Лукерья Тимофеевна. Семья была большая, по-казачьи многодетная: одна дочь, Дуняша, и много сыновей. Самый младший, маленький Лукьянчик, умер в детстве, и его похоронили на родине. Иван был старшим и стал центром семьи на всю жизнь.

Фамилия наша, по семейному преданию, пришла из турецкого плена. Кто-то из предков попал к туркам и провёл в неволе около десяти лет. Когда он вернулся и его спрашивали: «Откель пришёл?» — он отвечал: «С туре́чины». Отсюда будто бы и прозвище, ставшее фамилией, — Туркель. Письменных подтверждений нет, это именно предание. Но для запорожского края оно звучит правдоподобно: невольничьи рынки Кафы и Стамбула веками пожирали людей с этих земель, и не все, но некоторые возвращались.

На Великую Отечественную ушли одиннадцать братьев Туркелей. Вернулись четверо: родной мой дед Иван, генерал; Николай, майор; Фёдор, старшина; и Павел, солдат и печник. Семеро погибли на разных фронтах. Их имён в семье не сохранилось: я знал только тех четверых, кто вернулся.

Четыре деда

Вернувшихся я знал всех и могу сказать, что меня воспитывали четыре деда: родной, генерал, и трое двоюродных. Каждый тянул меня в свою сторону, и чем больше сил тянет человека в разные стороны, тем объёмнее он получается.

Дед Фёдор, Фёдор Лукич, вернулся с фронта старшиной, работал на заводе и жил в отчем доме в Фёдоровке. Пышные казачьи усы, настоящий запорожец в отставке. Он держал коня, и именно он первым посадил меня на тёплую конскую спину.

Первая посадка на коня — священный обряд, и у него свои законы. При нём не должно быть женщин: ни мамок, ни бабок, ни нянек — никого, кто, испугавшись за дитя, испугает и дитя. Сажать должны мужчины, деды и отцы. Меня сажали без седла и водили под уздцы, а иногда выводили за ворота и прохаживались по деревенской улице. Я ехал гордый, на широкой спине, земля казалась далеко-далеко внизу, и все встречные улыбались и здоровались со мной, всадником пяти лет от роду. Потом это много раз делал и родной дед, Иван Лукич, приезжая навестить брата. Когда рядом большой конь и рядом дед, ничего страшного нет. Наоборот: это прекрасно, забавно и увлекательно.

Дед Павлуша, Павел Лукич, был самым бедным из братьев. Жил в деревне и был печником, мастером печного искусства. Настоящая деревенская печь — центр дома: она греет, кормит, на ней спят. Павлуша ходил по деревням и клал печи из материала заказчика: хозяева давали ему кров и кормили, пока он работал, а в конце платили какую-то копеечку. Я ходил с ним, подавал кирпичи, месил раствор, и с тех пор знаю печное дело не по книжкам, а руками.

С копеечкой этой, как сказали бы сегодня, с гонораром успеха, бывали трудности. На этот случай у печников были свои хитрости. Подвешивали в трубу птичье пёрышко на ниточке, и печь начинала дымить в дом. Или замуровывали в кладку куриное яйцо. Если расплатились по совести, мастер незаметно выковыривал его и замазывал дырочку. Если нет, уходил со словами «Бог вам судья». Через несколько недель яйцо протухало, и в доме стоял такой дух, что жить было невозможно. Найти яйцо было нельзя, и работу, не оплаченную по совести, приходилось ломать. Легенды о печниках-колдунах шли впереди мастера и защищали его лучше любого договора.

Летнюю печку во дворе нашей генеральской дачи в Монине тоже сложил Павлуша. На ней готовили обед на всю семью, а топливо — мешок шишек в день — собирал я.

Дед Николай, Николай Лукич, дослужился до майора. От его линии у меня двоюродные братья, и в их доме жили те же старые запорожские привычки, что и у деда: например, обходиться водой там, где горожанин тянется за бумагой, — обычай, который в семье тоже связывали с турецкой стариной.

И родной дед, Иван Лукич, генерал-полковник, о котором речь дальше. Всем хорошим, что во мне есть, я обязан этим людям. Один дед прошёл путь от казачьей хаты до генеральских звёзд, другие — от окопов до заводского цеха и деревенской печи. И каждый вложил своё в того, кто сейчас пишет эти строки.

Иван Лукич Туркель: жизнь и боевой путь

Деду было шестнадцать, когда началась его служба. В 1919 году он окончил три класса реального училища, в 1920-м — курс профессиональной школы и тогда же вступил в Красную армию. Гражданскую он начал писарем штаба Южного фронта и вспоминал её «не как войну, а как горы бумаги и чернила на пальцах».

Дальше начинается авиация. В октябре 1921 года он поступил в Высший военно-политический техникум в Харькове, с июля 1922 года служил младшим мотористом и казначеем 1-й разведывательной авиаэскадрильи в Киеве, с января 1923 года — секретарём военкома Ленинградской высшей школы лётчиков-наблюдателей. С сентября 1923 года учился в Егорьевской военной школе Красного Воздушного флота, затем на Каче, в 1-й военной школе лётчиков имени Мясникова, и в Военной школе воздушного боя. С июля 1926 года — лётчик-инструктор на Каче, с 1929 года — командир звена, отряда, эскадрильи в 8-й военной школе пилотов. В 1936 году окончил Липецкие высшие авиационные курсы усовершенствования.

В 1937–1938 годах он служил в Монголии старшим инспектором по авиации при Главном штабе Монгольской Народной Республики и помогал создавать её военно-воздушные силы; монгольские награды, в том числе орден Чойбалсана, догнали его позже. В январе 1940 года, в ходе Финской кампании, получил первый из шести своих орденов Красного Знамени. В 1940 году командовал 96-м дальнебомбардировочным авиаполком, затем был помощником командира 41-й бомбардировочной авиадивизии, а с января 1941 года — командиром 1-й смешанной авиадивизии под Мурманском.

Войну он встретил на Севере. С августа 1941 года командовал ВВС 14-й армии на Карельском фронте; в октябре 1941 года ему присвоили звание генерал-майора авиации. В октябре 1942 года был назначен командиром 2-го бомбардировочного авиакорпуса, который по приказу Сталина формировали в строжайшей тайне для Сталинградской битвы, и воевал с ним на Донском и Сталинградском фронтах. С февраля 1943 года — генерал-инспектор ВВС Красной армии, 28 мая 1943 года — генерал-лейтенант авиации. Он участвовал в подготовке операций воздушных армий, в начале 1945 года инспектировал авиацию на Дальнем Востоке. Конец войны встретил в Берлине и сфотографировался у Рейхстага.

1 марта 1946 года дед стал генерал-полковником авиации. Он возглавлял управление военно-учебных заведений ВВС, которому подчинялись все лётные училища и академии, а вместе с психологом Константином Константиновичем Платоновым работал над авиационной психологией — наукой о том, что держит лётчика в кабине, когда рациональных причин держаться уже нет. В 1948–1949 годах окончил Высшие академические курсы при Военной академии Генерального штаба, в 1949–1950 годах командовал 26-й воздушной армией.

С декабря 1950 по ноябрь 1956 года Иван Лукич командовал военно-воздушными силами Войска Польского и был заместителем министра национальной обороны Польши, которым тогда был маршал Константин Рокоссовский; польское правительство присвоило ему звание генерала брони. Служебной резиденцией была усадьба Хеленов под Варшавой — дворец, построенный для возлюбленной графа Потоцкого. Там прошло моё раннее детство. По семейному преданию, перед визитом в Польшу министра обороны Булганина деду сообщили, что ему будет вручено звание маршала авиации. Но накануне визита двое польских лётчиков угнали новейший МиГ в сторону Швеции, и награждение не состоялось.

Вернувшись, дед с 1956 по 1964 год был первым заместителем командующего дальней авиацией, а с 1964 по 1968 год — заместителем главнокомандующего ВВС по боевой подготовке. В декабре 1968 года вышел в отставку. После этого он сильно сдал, начал болеть, и опытный военный врач сказал ему: «Иван Лукич, так и будете болеть, пока снова не начнёте работать». Дед вернулся к делу гражданским человеком: заместителем министра лесной и деревообрабатывающей промышленности СССР, отвечал за военные поставки — от приклада автомата Калашникова до патронных ящиков. Помолодел, надел штатский костюм и снова встал в строй.

В конце 1970-х годов мы с дедом месяц ездили по Польше по приглашению генерала Войцеха Ярузельского. Летали на польском военном самолёте с бортовым номером «0‑1» по военным аэродромам, нас встречали с оркестрами, а в музеях боевой славы первый зал был посвящён созданию польской авиации, и с фотографий на нас смотрел молодой дед.

Иван Лукич Туркель умер 6 апреля 1983 года. Я был тогда в командировке во Франции и прилетел на похороны. Деда похоронили в Москве, на Ваганьковском кладбище; Министерство обороны СССР поставило на могиле памятник — бронзовый барельеф на гранитном постаменте.

Уроки деда

Дед был немногословен. О войне рассказывал мало, но из каждой его истории я делал вывод, и эти выводы составили одну из главных глав моей жизни.

Шёлковый шарф у лётчиков был не для красоты: в полёте лётчик всё время крутил головой, осматривая всю сферу вокруг, и суконный воротник натирал шею до крови. А при вынужденной дозаправке сомнительным горючим через тот же шарф процеживали керосин. Однажды перед вылетом деду выдали новый кожаный шлем на несколько размеров меньше — смешно висел на макушке. В бою немецкий ас прошил этот шлем насквозь: целился в голову, а голова была ниже. Из этого смешного случая я вывел правило: что бы ни случилось, даже плохое, не гневите Бога, благодарите.

Самым страшным в его жизни был день, когда из запертого и опечатанного сейфа в Главном штабе авиации исчез сверхсекретный приказ о формировании корпуса перед Сталинградом. Дед уже прощался с жизнью, лёжа на ковре с ТТ в руке, когда снизу, с непривычной точки, увидел, что лист прилип к потолку сейфа. Эту историю я слышал трижды: от деда, от мамы и от его адъютанта Константина Суходольского. Вывод из неё простой: проблему нельзя решить, оставаясь внутри её круга. Надо посмотреть со стороны.

И главное его правило: чем напряжённее обстановка на командном пункте, чем больше суеты, паники и неразберихи, тем спокойнее и невозмутимее должен быть командующий. Это была его формула равновесия, проверенная под бомбёжками. Он говорил: «Врагов быть не должно». И после долгой паузы добавлял: «Живых».

Полиморсос

Из запорожской степи дед вынес то, что я потом назвал полиморсосом — политико-моральным состоянием, в котором гражданское и нравственное неразличимы, как вода и цемент в застывшем бетоне. Наполеон считал, что на войне моральный фактор относится к физическому как три к одному. Дед видел этот фактор в бою: по глазам лётчиков знал, кто вернётся.

Наша нить

Из Фёдоровки, из хаты с садом и конём, вышли генерал, майор, старшина и печник. Каждый из них научил меня своему: генерал — самообладанию, майор — порядку, старшина — седлу, печник — огню и рукам. Когда я построил свой дом на Дону, в нём оказались и русская печь, и голландская, и камины — наследство Павлуши, и командный пункт с круговым обзором — наследство Ивана Лукича, и конюшня — наследство Фёдора. Запорожье живёт в Масловке.

Севастополь: город мамы и бабушки

С этой главы начинается крымская половина нашего рода. Три главы подряд — Севастополь, род Канаки и прабабушка Дуся — рассказывают о ней целиком.

История основания

На западной окраине нынешнего Севастополя лежат руины Херсонеса — греческого города, основанного в V веке до нашей эры. Здесь, по преданию, в 988 году крестился киевский князь Владимир, и отсюда христианство пришло на Русь. Так что Севастополь стоит на земле, где для России всё начиналось.

Сам город основан в июне 1783 года, сразу после манифеста о присоединении Крыма. Контр-адмирал Томас Маккензи, шотландец на русской службе, привёл эскадру в Ахтиарскую бухту и заложил первые здания. В феврале 1784 года Екатерина II повелела строить здесь крепость и назвать её Севастополем — из того же «греческого словаря»: sebastos — величественный, священный, и polis — город. При Павле I город на три десятилетия переименовали в Ахтиар, в 1826 году имя вернули.

С первых дней город жил войной или её ожиданием. Отсюда выходил против турок флот Фёдора Ушакова. Отсюда вёл свою эскадру к Синопу Павел Нахимов. И здесь город выдержал две осады, которые сделали его имя символом стойкости.

Первая оборона, в Крымскую войну, длилась 349 дней, с сентября 1854 по август 1855 года, против соединённых сил Англии, Франции, Турции и Сардинии. На Малаховом кургане в первый же месяц бомбардировки был смертельно ранен вице-адмирал Владимир Корнилов, там же летом 1855 года пал Нахимов. На четвёртом бастионе служил молодой артиллерийский офицер граф Лев Толстой, написавший «Севастопольские рассказы». Вторая оборона, в Великую Отечественную, длилась 250 дней, с 30 октября 1941 по 4 июля 1942 года. Город освободили 9 мая 1944 года. Он стал городом-героем.

Особая страница севастопольской истории — Балаклавский греческий батальон, существовавший с конца XVIII века до 1859 года: национальное воинское подразделение из крымских греков, охранявшее побережье от Балаклавы до Феодосии. Греки служили России под русским флагом на земле, где их предки жили за две тысячи лет до того.

Легенды и предания

Балаклавские греки рассказывали, как в 1783 году, когда русский флаг впервые поднялся над Ахтиарской бухтой, старый рыбак сказал сыну: «Смотри. Теперь это наш флаг. Береги его, как сети».

После 1856 года в город вошла поговорка: «У нас и камни воевали». Человека, пережившего осаду, называли «севастопольской скалой»: его ничем нельзя сломить.

Примбуль, Николай II и бабушка Аня

Бабушка Аня была коренной севастопольской.

Когда мы приезжали в Севастополь, бабушка вела меня на примбуль. Так здесь зовут Приморский бульвар — главную прогулочную улицу города, разбитую в конце XIX века: платановые аллеи, Севастопольская бухта, памятник Затопленным кораблям, поставленный в 1905 году к полувековому юбилею обороны.

И здесь, на этом самом бульваре, бабушка Аня, ещё маленькая девочка, до революции, увидела Николая II.

Он шёл неспешно. Со свитой — небольшой, без демонстративного парада. Охраны почти не было видно: лишь где-то вдали маячил городовой. Обстановка была спокойная, благостная, по-южному тихая.

И тут к свите приблизился прилично одетый господин. Поклонился. Протянул прошение.

Это было нарушением этикета — подходить к императору прямо на прогулке. Но царь не отстранился. Принял бумагу. Прочёл. И тут же захотел наложить резолюцию, прямо здесь, не откладывая.

Стоявший рядом адъютант молча повернулся спиной. Подставил её.

И на этой спине, как на конторке, Николай II начертал свой вердикт.

Господин поклонился и удалился. Царь продолжил прогулку так же неспешно.

Сценка была короткой. Но бабушка Аня запомнила её навсегда. Когда мы гуляли по примбулю, уже в моё советское детство, спустя полвека, она вспоминала эту историю и показывала точное место: здесь. Вот здесь это было.

На меня эта история производит особое впечатление. Предреволюционная Россия — эпоха бомбистов. Великих князей убивали, в губернаторов стреляли. Столыпин был убит в киевском театре в присутствии самого царя. Александр II погиб от бомбы на петербургской набережной. И при всём этом на севастопольском бульваре не было ни двойного оцепления, ни тройного, никаких людей, отгоняющих прохожих. Было тихо, по-семейному, чинно. «Хозяин земли русской» — так Николай II написал о себе в переписном листе 1897 года, в графе о занятии, — шёл по Севастопольскому бульвару, как ходит человек, которому здесь хорошо, который знает этот город и любит это море.

Маленькая девочка смотрела. Запомнила. Рассказала внуку. Внук записал.

Одиноковы: переплётчик и начальник тыла

Род бабушки — севастопольский. Её отец, мой прадед Владимир Александрович Одиноков, был мелким севастопольским дворянином. После революции сословие у него отняли, а ремесло оставили: он стал переплётчиком и переплетал в кожу годовые банковские отчёты. В городе говорили: «Хотите дёшево — идите в любую мастерскую. Хотите хорошо — идите к Одинокову». Эпоха может отнять должность, сбережения, страну. Умение лечить, строить или переплетать она отнять не может.

Бабушка, Анна Владимировна, унаследовала от своей бабушки-дворянки всё, что полагалось знать хозяйке, вплоть до художественной штопки. Когда маленькая Аня удивлялась: «Зачем мне штопать, если у нас есть Дуняша?» — бабушка отвечала: «Анечка, неизвестно ещё, как твоя жизнь сложится. Надо, чтобы ты всё умела». Умение пригодилось: до конца жизни она чинила носки генерала так, что штопку можно было принять за вышивку.

При деде-генерале бабушка была «начальником тыла». Дед отдавал ей всё жалованье, оставляя себе одну сторублёвку под обложкой паспорта «на всякий пожарный». Дальше распоряжалась она: сотню свекрови Лукерье Тимофеевне в Фёдоровку, по пятьдесят рублей вернувшимся с войны братьям деда, суммы поменьше племянникам, у кого дела шли хуже. Когда её называли генеральской женой, она поправляла: «Я не генеральская жена. Я жена генерала. Большая разница».

Кача: где встретились дед и бабушка

В двадцати с небольшим километрах к северу от Севастополя, у устья речки Качи, в 1910 году открылась Севастопольская офицерская школа авиации — одна из первых в России военных лётных школ. В 1920-е годы она называлась 1-й военной школой лётчиков имени А. Ф. Мясникова, а вошла в историю как Качинская: через неё прошли сотни военных лётчиков страны.

В середине 1920-х годов здесь учился молодой Иван Туркель, запорожский казак из Фёдоровки. Он гонял по крымским дорогам на мотоцикле «Харлей» и однажды встретил на Каче севастопольскую барышню, приехавшую туда отдохнуть, — Анну Одинокову, дворянку и, по словам всех, кто её знал, необыкновенную красавицу. Так в нашей семье соединились Запорожье и Севастополь, казачья степь и дворянский приморский город.

Мама, Лина Ивановна, родилась в Севастополе в 1932 году. Летом 1941-го бабушка с девятилетней дочерью уехала в эвакуацию на Урал, в деревню у озера Балтым. Бабушка работала на швейном производстве, мама ходила в школу за десять километров. Дед прислал им с попутным самолётом холщовый мешок ленд-лизовской муки, килограммов пятнадцать. Этот мешок, говорила бабушка, вытащил их из голода. Он до сих пор хранится у меня, с дыркой, аккуратно заштопанной её художественной штопкой.

Психологический портрет

Севастополец — гордость без высокомерия, молчаливость без угрюмости. Военная косточка видна и в гражданской жизни. При этом южная щедрость: «братишка» — обращение ко всякому. Греческая составляющая добавляла особую меланхолию: красота этих мест настолько очевидна, что жить здесь без острой любви к ним невозможно. Севастополец любит свой город болезненно — как любят только то, за что много заплатили.

Обычаи, быт, говор

Уходя в плавание, моряки оставляли дома горящую лампадку: «пока горит — жди». Греки Балаклавы выходили в море всей деревней и делили первый улов поровну. Братское кладбище на Северной стороне, где лежат защитники первой обороны, — место городской памяти, где с историей разговаривают без траура.

Литературные свидетельства

Толстой, вернувшись с четвёртого бастиона, написал в «Севастополе в декабре месяце» слова, которые с тех пор повторяют в этом городе: «Главное, отрадное убеждение, которое вы вынесли, — это убеждение в невозможности взять Севастополь, и не только взять Севастополь, но поколебать где бы то ни было силу русского народа».

Куприн, живший в Балаклаве, в «Листригонах» увидел в местных рыбаках прямых потомков гомеровских мореходов: маленькая бухта жила своим ритмом, пока рядом рушились империи. А художник Франц Рубо в 1904 году написал панораму «Оборона Севастополя 1854–1855 гг.», ставшую одним из символов города.

Цифры

Первая всеобщая перепись 1897 года насчитала в Севастополе 53 595 жителей вместе с военными. Город, лежавший в руинах после Крымской войны, к тому времени восстановился и снова стал главной базой Черноморского флота.

Год

Население

1897

53 595

1926

около 74 500

1939

около 109 000

1959

148 033

1989

356 123

Роды занятий

Стержнем жизни была военно-морская служба. Вокруг неё — кораблестроение и ремонт, строительство укреплений, рыболовство балаклавских греков, торговля для флота и гарнизона. Севастополь всегда был городом, где штатский человек жил рядом с моряком и привыкал смотреть на бухту как на часть своего дома.

Семья Канаки: греческая нить рода

Эта глава стоит особняком. Здесь история перестаёт быть историей города и становится историей семьи — живой нитью, которую прабабушка Евдокия Васильевна держала в памяти и передала мне.

Адмирал Христофор Канаки

Дуся рассказывала о нашем предке — греке Христофоре Канаки. Он был моряком. Начинал службу греческим подданным, потом перешёл под российский флаг и закончил её адмиралом. Похоронен он на Севастопольском городском кладбище. На его могиле стоит белое мраморное изваяние, и в советское время, говорила Дуся, могила охранялась государством. В записях кладбища упомянуты и он сам, и его сыновья; документы о захоронениях хранятся в архиве кладбища.

У Христофора Канаки были сыновья. Двое из них известны теперь по документам: Александр и Владимир, родные братья, Христофоровичи.

Долгое время всё это было только преданием. Потом документы подтвердили главное.

Александр Христофорович: подполковник

Александр Христофорович Канаки родился 3 сентября 1870 года. Сначала он учился в морских классах, как и подобало сыну моряка, а затем выбрал пехоту: в 1889 году поступил на службу и в 1893 году окончил Одесское пехотное юнкерское училище. Дослужился до подполковника 50-го пехотного Белостокского полка. Погиб в бою 15 марта 1915 года, в Первую мировую войну. Похоронен на Старом городском кладбище Севастополя, на улице Пожарова, — в том же городе, где покоится отец.

Владимир Христофорович: не промолчал

Владимир Христофорович Канаки родился в 1875 году, на пять лет позже брата. Он жил в селе Балта под Бахчисараем и был членом церковного совета бахчисарайского прихода.

В ноябре 1920 года из Крыма ушла армия Врангеля, и полуостров перешёл под власть большевиков. 13 февраля 1921 года в Бахчисарае арестовали приходского священника Ивана Лазаревича Спано, уроженца Симферополя 1874 года. Его обвинили в угрозах председателю местного ревкома; по семейной памяти, священник пригрозил новой власти Божьей карой. Арест возмутил людей: каждый день к Особому отделу приходили толпы и требовали его освободить.

Члены церковного совета Владимир Христофорович Канаки и Спиридон Константинович Канаки вступились за своего священника. 12 марта 1921 года «тройка» Особого отдела ВЧК 4-й армии постановила расстрелять и священника, и заступившихся за него Канаки.

Владимир Христофорович знал, чем рискует. Это и есть мужество: когда цена известна заранее, а выбор всё равно сделан. Человек погиб не за своё преступление, а за чужое право на веру. И этот выбор — часть нашего рода.

Что известно по документам

Человек

Годы жизни

Что известно

Канаки Христофор

XIX век

По семейной памяти — моряк, перешёл из греческого подданства на русскую службу, адмирал; похоронен в Севастополе под мраморным изваянием

Канаки Александр Христофорович

3.09.1870 — 15.03.1915

Сын Христофора. Подполковник 50-го пехотного Белостокского полка, погиб в бою; похоронен на Старом городском кладбище Севастополя

Канаки Владимир Христофорович

1875 — 1921

Сын Христофора, родной брат Александра. Член церковного совета в Бахчисарае; приговорён к расстрелу 12 марта 1921 года за заступничество за священника

Канаки Спиридон Константинович

? — 1921

Член того же церковного совета, приговорён вместе с Владимиром. Вероятно, родственник

Спано Иван Лазаревич

1874 — 1921

Священник из Бахчисарая, уроженец Симферополя; арестован 13 февраля 1921 года

Канаки и Одиноковы

Как род Канаки связан с нашей семьёй? По домашнему преданию, связь идёт через отца бабушки — Владимира Александровича Одинокова, севастопольского дворянина. Его женой была Евдокия Васильевна, урождённая Краснухина, а их дочерью — бабушка Анна Владимировна.

Предание считает Одиноковых потомками рода Канаки и связывает прадеда с Владимиром Христофоровичем Канаки. Имя Владимир идёт в семье по этой линии: его носил Владимир Христофорович, его носил прадед, а меня назвали Владимиром в честь отца бабушки. Такая связь, по домашнему преданию, весьма вероятна.

Установить более чёткую родословную по документам пока не представляется возможным. В открытых списках, где упомянуты Канаки, фамилия Одиноковых не встречается; нет Одиноковых и Канаки и в известном списке дворянских родов Таврической губернии. Но этот список неполон, а офицеры и чиновники часто числились в дворянстве других губерний или имели личное дворянство по службе.

Уточнить родословную могут метрические книги: запись о венчании Владимира Александровича Одинокова с Евдокией Васильевной Краснухиной и запись о рождении Анны Владимировны, где названы родители и крёстные. Сведения о захоронении Христофора Канаки и его сыновей есть в архиве Севастопольского городского кладбища.

Фамилия Канаки

Κανάκης — греческая фамилия, в Причерноморье встречается в вариантах Канаки, Канакис, Канака. Владимир Христофорович жил под Бахчисараем и защищал бахчисарайского священника. Это указывает на связь семьи с бахчисарайской греческой общиной, которая ведёт историю от православных греков Крымского ханства. Часть их в 1778 году ушла в Приазовье и основала Мариуполь, другие остались в Крыму или вернулись туда после 1783 года.

Где искать дальше

Архив

Что искать

Государственный архив города Севастополя

Метрические книги: венчание В. А. Одинокова и Е. В. Краснухиной, рождение Анны Владимировны Одиноковой; смерть и захоронение Христофора Канаки; документы об охранном статусе могилы

Российский государственный архив Военно-морского флота (Санкт-Петербург)

Послужные списки офицеров Черноморского флота: Канаки Христофор

Российский государственный военно-исторический архив (Москва)

Послужной список подполковника А. Х. Канаки, 50-й пехотный Белостокский полк

Государственный архив Республики Крым (Симферополь)

Дела Крымской ЧК за 1921 год: дело священника Спано И. Л. и Канаки В. Х.; метрические книги бахчисарайских греческих церквей

Наша крымская карта

Прадед Владимир Александрович Одиноков — севастопольский дворянин и переплётчик; через него, по домашнему преданию, идёт наша связь с родом Канаки. Его дочь, бабушка Анна Владимировна, и внучка, мама Лина Ивановна, — севастопольские.

Это наша крымская карта. Теперь она подкреплена архивами.

Дуся. Чуфут-Кале. Крымская земля

Посвящается Евдокии Васильевне — прабабушке, хранительнице памяти

Кто такая Дуся

Я называл её Дусей. Евдокия Васильевна, урождённая Краснухина. Прабабушка. Она родилась в Крыму, в деревне у подножия Чуфут-Кале — средневекового пещерного города в трёх километрах от Бахчисарая. Сегодня эта деревня называется Старосёлье, а Чуфут-Кале стал памятником Бахчисарайского музея-заповедника.

Чуфут-Кале, «крепость на скале», веками был твердыней караимов — тюркоязычного народа, исповедующего караимский иудаизм. Их язык родствен крымскотатарскому. Караимы жили в Крыму с давних времён рядом с татарами, греками и армянами. После присоединения Крыма в 1783 году им разрешили селиться где угодно, они перебрались в Евпаторию, Симферополь и Севастополь, и к середине XIX века город на скале опустел. Но память о нём осталась в окрестных деревнях.

Дуся говорила по-татарски, готовила чебуреки, знала, как сажать виноград на горном склоне и как хранить зерно в каменном погребе, не пропускающем летнюю жару. Потом она вышла замуж за севастопольца Владимира Александровича Одинокова и прожила жизнь в Севастополе. Но Крым гор и садов остался её Крымом.

Как это было. Рассказ Дуси

Её рассказ я привожу по памяти, близко к её словам.

Прежних жителей увезли буквально за пару суток. Очень организованно. И достаточно жёстко. А на их место привезли крестьянские семьи из Орловской, Курской, Воронежской областей, разорённых войной, и поселили в готовые дома.

Мужики из чернозёмных краёв знали, что зима — не мать родная и к ней надо готовиться. Прежде всего взялись за дрова.

В Крыму дров немного. И под топор пошли деревья, часто очень ценных пород. Ореховые. Тутовые — шелковица. Плодовые.

Каково же было удивление: дрова не понадобились. Зима была мягкой. Перезимовали.

Но страшное случилось летом. Весной, как всегда, посадили картошку, в надежде на урожай. Ждать пришлось недолго: пришла жара, и картошка, помидоры, весь огород выгорели.

Местные жители веками приспосабливались к этой земле. Большие деревья росли в десяти метрах одно от другого и давали густую тень. В этой тени на хорошей крымской земле картошка, помидоры и огурцы давали богатый урожай. А сами деревья тоже кормили семью: орехами, яблоками, шелковицей. Не стало деревьев — выгорел и огород.

Первые годы были для новосёлов сплошным испытанием: жара, нет поливной воды. Земля новым хозяевам никаких прелестей не подарила. Хотя при прежних жителях всё было предусмотрено.

Водохранилища в горах

Дуся водила меня в горы и показывала старые водохранилища, устроенные высоко, там, где всегда была вода. По особым каналам-акведукам вода шла вниз. Это была древняя инженерия, прекрасно работавшая при прежних хозяевах этих мест.

Новые поселенцы этой системы не поняли. Каналы не чистились, водоёмы не пополнялись, и всё пришло в запустение. После войны проложили современный водопровод, и старые акведуки засохли сами собой. Дуся показывала мне их сухими и помнила, когда в них была вода.

Что передала мне Дуся

Тогда я не понимал, что она мне передаёт. Теперь понимаю: она передавала систему. Не просто историю, а то, как устроена жизнь в конкретном месте. Крымская земля была не просто землёй, а системой: деревья, дающие тень, акведуки, подающие воду, сады, дающие еду. Эта система создавалась веками и работала сама, пока на ней жили люди, которые её создали. Дерево над огородом — не лишняя тень, а вся разница между урожаем и голодом. Горный резервуар на высоте — не яма, а водопровод.

Знание живёт в людях. Когда людей не стало, акведуки засохли сами.

Харьков, Бердичев, Белая Церковь: другая половина

Новороссия — материнская половина нашего рода. Но у нас есть и отцовская, и она тоже вышла с юга, только с другого — из Правобережья и Слобожанщины.

Бердичев

Дед по отцу, Борис Семёнович Борев, был родом из Бердичева. В XIX веке этот город на Житомирщине называли «Иерусалимом Волыни»: большую часть его жителей составляли евреи, здесь были десятки синагог, хасидские дворы, ярмарки, на которые съезжались купцы со всей империи. Здесь, в костёле Святой Варвары, в 1850 году венчался Оноре де Бальзак с Эвелиной Ганской. Здесь в 1905 году родился Василий Гроссман.

Бердичев был одним из главных центров еврейской культуры — культуры книги, закона и памяти. Здесь учились, торговали и молились, а ярмарочные обозы связывали город с Одессой и Варшавой.

Дед рано уехал из Бердичева и унёс с собой главное — любовь к слову, которую передал сыну, моему отцу. Фамилия Борев вышла из этого корня. А в тосте отца «За тех, кто Борев» фамилия означала не «того, кто её носит», а «того, кто способен бороться».

Харьков

Борис Семёнович прошёл Гражданскую войну комиссаром армии и фронта и носил в петлицах три ромба — звание комкора, по нынешней иерархии генерал-лейтенанта. После войны он пошёл учиться и стал заведующим кафедрой философии и юриспруденции Харьковского университета — одного из старейших в империи, основанного в 1805 году стараниями Василия Каразина. Харьков в 1919–1934 годах был столицей Советской Украины, и университет жил в самом центре событий.

Харьков связан и с другим дедом. Именно сюда в октябре 1921 года семнадцатилетний Иван Туркель приехал учиться в Высший военно-политический техникум. Два деда, никогда не знавшие друг друга до тех пор, пока их дети не создали семью, в разные годы ходили по одним и тем же харьковским улицам.

Белая Церковь

Бабушка по отцу, София, — из Белой Церкви, старинного города на реке Рось под Киевом, известного с XI века, с дендропарком «Александрия», разбитым графиней Браницкой. Её род — один из самых разветвлённых в нашей семье: одна только эта линия насчитывает около пяти тысяч известных людей в десяти поколениях.

Наша нить

Так сошлись в нас две половины юга. Казачья степь и приморский дворянский город — по матери. Еврейское местечко, книга и университетская кафедра — по отцу. Одна половина дала нам седло, печь и флот, другая — слово, закон и память. Отец, Юрий Борисович, соединил их в себе, когда женился на севастопольской девушке Лине Туркель. А мы — их общее продолжение.

Города Новороссии в цифрах

Данные переписи 1897 года по восьми городам книги собраны в таблице ниже. Для сравнения: в соседних Елисаветграде жило 61 488 человек, в Мелитополе — 15 489.

Родной язык жителей в 1897 году

Город

Великорусский

Малороссийский

Еврейский

Другие заметные группы

Одесса

50,8%

5,7%

32,5%

польский, немецкий, греческий

Херсон

47,2%

19,6%

29,1%

польский 1,7%

Бахмут

18,9%

61,8%

16,7%

-

Александровск

24,8%

43,0%

27,8%

-

Национальный состав Николаева приведён в разделе об этом городе. В Мелитополе евреи составляли около 42% жителей.

Как росли города: переписи 1926–1989 годов

Тысяч жителей. Знаком «≈» отмечены округлённые данные справочных изданий.

Город

1897

1926

1939

1959

1989

Одесса

403,8

420,9

604,2

667,2

1 115

Екатеринослав — Днепропетровск

112,8

≈237

≈501

661,5

1 178

Александровск — Запорожье

18,8

≈56

≈289

434,6

884

Мариуполь

31,1

40,8

223,8

283,6

518,9

Николаев

92,0

101,2

166,7

226,2

502,8

Херсон

59,1

≈59

97,0

158,0

355

Севастополь

53,6

≈74,5

≈109

148,0

356,1

Бахмут — Артёмовск

19,3

≈37,8

≈55,2

≈61

≈90

За одно столетие города Новороссии выросли в пять, десять, двадцать раз. Степь, которая при Екатерине была Диким полем, стала одним из самых населённых и промышленных краёв Европы.

Карты

Новороссия: восемь городов этой книги, Фёдоровка, Кача и Чуфут-Кале

Губернии Новороссийского края во второй половине XIX века. Схема, границы приблизительны

Послесловие к «Новороссии»

Книга закончена. История — нет.

Здесь рассказано про восемь городов. Теперь скажу, чем они были на самом деле.

Это был Бахмут — соль и казачья торговля. Херсон — первый черноморский флот и первые греческие конторы. Мариуполь — куда греки пришли с иконами и семенным зерном. Екатеринослав — который всегда хотел быть больше, чем был. Николаев — верфи, тишина, мастера. Одесса — которая была всем сразу и никогда за это не извинялась. Запорожье — Хортица, Сечь и Фёдоровка, откуда одиннадцать братьев Туркелей ушли на войну и куда четверо вернулись. И Севастополь — где дед встретил бабушку и где маленькая Аня смотрела, как Николай II пишет резолюцию на спине адъютанта.

Все эти города — мои. Не в смысле собственности. В смысле крови и памяти.

Я пишу эту книгу, пока память ещё жива — в рассказах, в диктовках, в семейных историях. Знание живёт в людях.

Бахмут. Херсон. Мариуполь. Екатеринослав. Николаев. Одесса. Запорожье. Фёдоровка. Севастополь. Кача. Чуфут-Кале. Бердичев. Белая Церковь. Харьков.

Это всё — мой род.

 

Масловка, 2026

Источники и литература к главе

Документы и справочники

1.        Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 г. СПб.: Издание Центрального статистического комитета МВД, 1899–1905. Т. 13 (Екатеринославская губерния), т. 41 (Таврическая губерния), т. 47 (Херсонская губерния).

2.        Исторический некрополь Севастополя / Сост. О. И. Малиновская, А. В. Ефимов, В. В. Крестьянников. Симферополь: Антиква, 2020–2024.

3.        Население СССР. По данным Всесоюзной переписи населения 1989 г. М.: Финансы и статистика, 1990.

4.        Некрополь: Старое городское кладбище Севастополя (ул. Пожарова). Канаки Александр Христофорович. URL: https://sites.google.com/site/necropolural/goroda-rossii/sevastopol/staroe-gorodskoe-kladbise-na-pozarova/alfavitnyj-spisok-zahoronenij/kanaki-aleksandr-hristoforovic.

5.        Соколов Д. В. Расстрелянные за веру: Крымское православное духовенство и политические репрессии 1917–1930-х гг. // Русская линия. URL: https://rusk.ru/st.php?idar=114702.

6.        Абраменко Л. М. Последняя обитель. Киев, 2005.

7.        The Generals of WWII: Turkel Ivan Lukich. URL: https://www.generals.dk/general/Turkel/Ivan_Lukich/Soviet_Union.html.

Книги и статьи автора

1.        Борев В. Ю. Генерал-полковник авиации Туркель Иван Лукич: Жизнь и боевой путь моего деда // Момент Истины. 09.05.2026. URL: https://ex.moment-istini.ru/news/general-polkovnik-aviaczii.

2.        Борев В. Ю. Коллективный портрет эпохи: Философские хроники выбора. Масловка: Литературная студия «Прекрасная мечта», 2026.

3.        Борев В. Ю. Жизнь как творческий метод. Масловка: Литературная студия «Прекрасная мечта», 2026.

4.        Борев В. Ю. История моих падений: Вечерние рассказы внукам. Рукопись, 2026.

Художественная литература

1.        Гоголь Н. В. Тарас Бульба. 1835, 1842.

2.        Пушкин А. С. Евгений Онегин. Отрывки из путешествия Онегина. 1825–1832.

3.        Толстой Л. Н. Севастопольские рассказы. 1855.

4.        Чехов А. П. Перекати-поле. 1887; Степь. 1888.

5.        Куприн А. И. Листригоны. 1907–1911.

6.        Бабель И. Э. Одесские рассказы. 1921–1924.

7.        Паустовский К. Г. Время больших ожиданий. 1959.

8.        Твен М. Простаки за границей. 1869.

Для дальнейшего розыска семьи

1.        Государственный архив города Севастополя.

2.        Российский государственный архив Военно-морского флота, Санкт-Петербург.

3.        Государственный архив Республики Крым, Симферополь.

4.        Российский государственный военно-исторический архив, Москва: послужной список подполковника А. Х. Канаки.

5.        Центральный архив Министерства обороны, Подольск: личное дело и наградные документы И. Л. Туркеля; обобщённый банк данных «Мемориал» и портал «Память народа» — для розыска братьев Туркелей.

 

 

Правило слитного написания

В русской орфографии выбор между «слитно» и «раздельно» решается проверкой: можно ли вставить между частями другое слово. Если можно, это два слова; если нельзя, одно. К державе и её пришлым родам приложима та же проверка. Можно ли вставить между Барклаем и Россией слово «немец»? Между Багратионом и Россией — слово «грузин»? В 1812 году попробовали, и вышло, что нельзя: слово не встаёт, смысл разрушается.

Три урока прошли три ступени.

1.        Азбука. Около двухсот родов, пришедших из тридцати земель за пять веков. Буквы разные, алфавит один.

2.        Грамматика. Правила, по которым буквы складывались в слова: слобода, присяга, чин, вера, брак, три поколения. И исключения: Бертран Перри, опальные, высланные, уехавшие.

3.        Множественное или единственное. Сравнение с другими державами и мой вывод: государство многих народов прочнее государства одного, пока оно судит по службе.

Само правило укладывается в четыре строки.

·         Слитно пишется там, где человека спрашивают, чему он служит, и оставляют ему веру, имя и память.

·         Раздельно пишется там, где его спрашивают, какой он крови, и где от него требуют забыть, кем он был.

·         Через дефис — русский немец, русский грек, русский татарин — пишется в переходном поколении, и этого написания не надо бояться: оно не ошибка, а ступень.

·         Исключения запоминаются, но правила не отменяют.

Я пишу это не со стороны. Мой род сложен из греческой, малороссийской, великорусской, еврейской и степных кровей и пишется одним словом. Таких родов в срединной земле миллионы, и пока это так, вопрос «слитно или раздельно» имеет ответ.

 

 

Урок VIII. История. Мифы срединной земли

Предмет: история

Срединная земля слишком велика для обычной истории. Там, где источников мало, а пространства много, пустоту заполняют образы — и чем обширнее пустота, тем величественнее образ. Во втором и третьем уроках мы видели два таких имени в их подлинном виде: Гардарику купцов и Тартарию картографов. Теперь пора посмотреть, что с этими именами — и с третьим, самым древним, Гипербореей — сделало воображение последних полутора столетий.

Этот урок написан по тому же правилу, что и вся книга: без насмешки, но и без уступок. Мы проследим, откуда взялся каждый миф, что в нём подлинного, почему он так убедителен именно на этом пространстве — и чем настоящая история интереснее подделки.

 

 

Глава 44. Источник. Гиперборея у греков

У Маккиндера северный край Хартленда — ледяная стена, за которой ничего нет. У греков за той же стеной лежала страна блаженных. Это один и тот же север, увиденный двумя способами: стратег видит предел досягаемости, поэт — предел знания. С поэта и начнём.

За северным ветром

Третье слово в заглавии этой книги старше двух других на добрую тысячу лет и родом из иной части света, но судьба у него та же: подлинное античное имя, вокруг которого сначала выросла поэтическая легенда, а много веков спустя — эзотерическая и откровенно политическая мифология. Начнём, как и в случае с Гардарикой и Тартарией, с самого надёжного — с того, что писали сами античные авторы.[156]

Слово «гипербореи» (Ὑπερβόρεοι) переводится просто: «те, кто живёт за Бореем», за северным ветром. Уже в этом имени заключено главное. Греки описывали не страну с координатами, а направление и качество — север настолько дальний, что туда не долетает даже холодный ветер. Древнейшие упоминания встречаются у Алкея (VII–VI века до н. э.) и у Гесиода, но самый известный ранний источник — Десятая Пифийская ода Пиндара, написанная около 498 года до н. э. Гипербореи у Пиндара живут в вечной радости под покровительством Аполлона, не зная болезней, старости и войн. И тут же поэт предупреждает: дороги туда не найти ни на корабле, ни пешком. Уже для него Гиперборея — не пункт назначения, а образ недостижимого блаженства.

Скептик Геродот

Более приземлённую, хотя и более причудливую версию сохранил Геродот в четвёртой книге «Истории», около 430-х годов до н. э. Его свидетельство ценно тем, что Геродот не восторженный пересказчик, а недоверчивый собиратель слухов. Он излагает поэму «Аримаспея» некоего Аристея из Проконнеса, где перечислена цепочка северных народов: скифы, исседоны, одноглазые аримаспы, грифы, стерегущие золото, и наконец, у самого края света, гипербореи. В одноглазых людей и в грифов Геродот, по его собственным словам, не верит. Зато подробно и с доверием описывает то, что можно проверить: обычай северных народов пересылать через цепочку посредников дары в святилище Аполлона на Делосе. Он делает для своего времени ту же работу, которой занят этот урок, — отделяет проверяемое от похожего на сказку.[157]

Круглый храм

Третий источник — утраченный труд «О гипербореях» Гекатея Абдерского (конец IV века до н. э.), известный по пересказу Диодора Сицилийского. Гекатей помещает на «острове гипербореев» круглый храм Аполлона, жрецы которого наблюдают за небом. Две тысячи лет спустя этот отрывок породил догадку о связи гиперборейского храма со Стоунхенджем — догадку, которую никто не доказал. Так один туманный античный текст обрастает толкованиями, не имеющими к нему отношения.[158]

Убегающая страна

Местоположение Гипербореи менялось. Ранние авторы помещали её где-то у Балкан или в Причерноморье. Но чем больше греческие мореходы и купцы узнавали о настоящем севере — о Скифии, о землях кельтов, позднее о Британии, — тем дальше отодвигалась страна блаженных, всякий раз к тем пределам, которые ещё оставались неизвестными. Это обычное свойство мифической географии: так же вслед за границей известного мира кочевало по средневековым картам царство пресвитера Иоанна.[159]

Для нашей темы это наблюдение важнее, чем кажется. Гиперборея отступала на север ровно с той скоростью, с какой продвигалось знание, — так же, как через две тысячи лет будет сжиматься на картах Тартария. Оба имени вели себя одинаково, потому что означали одно и то же: границу известного.

Дорога подношений: путь, которого нет на карте

Самый конкретный образ Гипербореи в античных текстах — не страна, а дорога. Геродот в той же четвёртой книге рассказывает, что гиперборейцы посылают на остров Делос дары, завёрнутые в пшеничную солому. Дары передаются от народа к народу: от гипербореев к скифам, затем на запад, к Адриатике, оттуда в Додону, потом на Эвбею, на остров Тенос и, наконец, на Делос. Двух гиперборейских девушек, Гипероху и Лаодику, по рассказу, послали вместе с дарами, и они остались на Делосе навсегда: там показывали их могилы и приносили им жертвы.[160]

Рассказ о цепочке народов, передающих дары, действительно записан у Геродота и подтверждён делосскими обрядами; к нему возвращается позднее Каллимах в «Гимне Делосу». Геродот при этом честно говорит, что гипербореев никто из скифов и других северных народов не видел, и добавляет, что рассказы о них идут от самих делосцев.

Эта дорога важна для нашей книги потому, что она похожа на то, чем были реки и волоки срединной земли: связь, в которой каждый знает только соседнего посредника. В цепочке дарителей нет ни одного человека, который прошёл бы весь путь; зато весь путь существует. Так знание о срединной земле веками перетекало к грекам, арабам и европейцам: каждый видел один отдельный участок, а целое оставалось «страной за северным ветром». Таким же образом Тартария на европейских картах складывалась из рассказов купцов, послов и миссионеров.

Во времена Плиния Старшего образ уже окончательно стал литературным. В «Естественной истории» гипербореи живут за северным ветром, у них один день и одна ночь в году, они блаженны и доживают до пресыщения жизнью. Это красивая формула, которую Плиний собрал из чужих текстов. Критики вроде Страбона уже тогда сомневались, существовали ли они вообще. Так античность оставила нам не сведения, а вопрос: что находится на краю знания.[161]

Легенда, которая знала, что она легенда

Что же такое Гиперборея как историческая реальность? То же, что говорилось во втором уроке о призвании варягов: не подделка и не сознательная ложь, а поэтический язык, на котором культура говорила о границах собственного знания. Современники Пиндара и Геродота понимали, что перед ними предание, — так же как «чудь белоглазую» на Русском Севере всегда считали сказанием, а не страницей летописи. Беда началась не в античности, а много позже, когда образ вырвали из стихов и объявили буквальной, скрываемой историей. Об этом превращении — следующая глава.

 

 

Глава 45. Подделка. От Блаватской до Арктиды

Перелом: теософия

Между Геродотом и событиями этой главы лежит более двух тысяч лет, и почти всё это время Гиперборея оставалась тем, чем была, — красивым античным образом. Поэты и учёные Возрождения и Просвещения обращались к нему как к литературе и не настаивали на его буквальной истинности. Перелом произошёл в конце XIX века, и не в исторической науке, а в эзотерике: доверие к традиционным церквам падало, а образованная публика увлекалась оккультизмом, спиритизмом и «тайными учениями Востока».[162]

Главную роль сыграла Елена Петровна Блаватская, основательница Теософского общества, и её «Тайная доктрина» (1888). По её учению, человечество проходит через семь «коренных рас», и вторая из них, гиперборейская, обитала в невообразимой древности на северном континенте, которого геология не знает, — ещё до того, как у людей появились привычные нам тела. Перед нами часть религиозного учения, сопоставимая по роду с космологией индуизма или каббалы. Блаватская предлагала не проверяемую теорию, а откровение для своих последователей.

Полярная прародина

Рядом с теософией в те же десятилетия возникла и вторая линия, претендовавшая уже на учёность. В 1885 году американский богослов Уильям Уоррен выпустил книгу о том, что колыбель человечества находилась у Северного полюса, а в 1903 году индийский мыслитель и политик Бал Гангадхар Тилак в «Арктической родине в Ведах» попытался вычитать из древних гимнов память о полярной ночи. Обе книги давно не принимаются наукой, но именно из них постсоветские авторы заимствуют «доказательства» арктической прародины.[163]

Но теософская Гиперборея, однажды пущенная в оборот, зажила собственной жизнью. В начале XX века к ней обратились мыслители традиционалистской школы — француз Рене Генон и итальянец Юлиус Эвола. Оба говорили о «полярной» прародине как об изначальном духовном центре человечества, откуда вышла единая Традиция, позднее раздробившаяся на отдельные религии. У Генона это остаётся отвлечённой метафизикой. У Эволы гиперборейское происхождение сплетается с расовой теорией, с представлением об изначальной «нордической» расе, превосходящей прочие духом и телом. Здесь эзотерика впервые срастается с идеологией, для которой превосходство одних людей над другими — не побочное следствие, а главный тезис.

На этом пересечении эзотерики и расовой идеологии Гиперборея и вошла в XX век, окончательно оторвавшись от скромных и честных античных текстов. Никто из её новых толкователей не опирался на новые источники или находки: всё строилось на тех же немногих античных упоминаниях, только с обратной установкой. Там, где Пиндар предупреждал, что дороги в Гиперборею не найти ни одному смертному, эзотерики Нового времени настаивали на её буквальной, физической и политически полезной реальности. Куда это привело, показывает история, которую нельзя обойти.

Туле и «Аненербе»

В 1918 году в Мюнхене возникло «Общество Туле» (Thule-Gesellschaft) — объединение эзотерическое и националистическое. Имя оно взяло у другого античного севера: Ultima Thule, «крайняя Туле», со времён Пифея Массалийского (IV век до н. э.) означала самую дальнюю из известных грекам северных земель и постепенно слилась с Гипербореей в общем облаке представлений о таинственной Арктике. В общество входила часть будущих деятелей нацистского движения, и «нордическая» прародина служила в нём источником расового и духовного превосходства — то есть оно прямо унаследовало ту связку, о которой шла речь применительно к Эволе.[164]

После прихода нацистов к власти эти идеи получили учреждение — «Аненербе» (Ahnenerbe), исследовательское общество, основанное в 1935 году в структуре СС для изучения «наследия предков» германской расы. Оно снаряжало настоящие экспедиции, например тибетскую 1938–1939 годов под началом зоолога Эрнста Шефера: по форме научную, по замыслу — искавшую следы древнего «арийского» влияния в Азии. Но картина сложнее, чем её рисуют популярные издания. Историки, работавшие с архивами «Аненербе», не находят подтверждений тому, что общество устраивало полярные экспедиции специально на поиски Гипербореи, как иногда утверждают. Оно занималось археологией, фольклористикой, физической антропологией, и скрепляла всё это общая рамка «нордического превосходства», а не гиперборейский миф как таковой. Сама же связка «нацизм — эзотерика — арктическая прародина ариев» задокументирована хорошо и в преувеличениях не нуждается.

Арктида

После разгрома нацизма эта связка ушла на окраину, в эзотерические и неоязыческие кружки Европы и Северной Америки. Второе рождение она получила в 1990-е годы на постсоветском пространстве, где искали новую, «более древнюю и великую» идентичность. Здесь Гиперборея — или Арктида, по образцу Атлантиды — стала прародиной уже не «нордической расы», а славяно-арийских народов, и эта версия тесно сплелась с «Великой Тартарией», которой посвящена следующая глава: их нередко излагают одни и те же авторы в одних и тех же изданиях. Обычный её вид таков: древнейшая цивилизация на Северном полюсе или на затонувшем арктическом материке, владевшая чудесными технологиями, и нынешние славяне — или все индоевропейцы — как её прямые, но «забывшие себя» потомки.

В устройстве этого современного мифа легко узнать механизм, знакомый по Тартарии из главы 9. Скудный и заведомо поэтический античный источник — Пиндар, Геродот — выдаётся за буквальное историческое свидетельство. Отсутствие археологических подтверждений — а ни одна экспедиция, ни советская, ни постсоветская, ни международная, не нашла на арктическом шельфе следов развитой цивилизации — объясняется не нехваткой данных, а катастрофой и заговором молчания. Притягательность же мифа питается всё той же тоской по величественному прошлому и недоверием к официальной науке; о них речь пойдёт в главе 47. Гиперборея в этом смысле — не особая разновидность мифотворчества, а почти учебниковое повторение того же механизма, только на материале античной, а не картографической традиции.

Есть в этой истории и поворот, которого не могли предвидеть ни Пиндар, ни Блаватская. Север, куда миф помещал страну без холода, действительно теплеет, и об этом пойдёт речь в последнем уроке книги. Но теплеет он не как обетованная земля, а как земля с тающим основанием, и никакой забытой цивилизации отступающий лёд не открывает. Гиперборея сбывается только в одном смысле: как напоминание о том, что у красивого образа и у действительности разные источники.

Аркаим: подлинный город и вымышленная прародина

Есть место, где гиперборейский миф встречается с настоящей археологией, и о нём надо рассказать отдельно. Это Аркаим на юге Челябинской области, в степной долине реки Большая Караганка. Его история удивительна и без всякой Арктиды.

Поселение открыли в 1987 году при разведке перед строительством водохранилища: долину собирались затопить. Раскопки, которые вёл Геннадий Зданович, показали круглое укреплённое селение около полутора сотен метров в поперечнике: кольцо оборонительных стен, ров, внутренний круг жилищ, систему водоотвода, следы плавки меди. Аркаим оказался одним из двух с лишним десятков укреплённых поселений синташтинской культуры Южного Урала, существовавшей примерно в XX–XVII веках до нашей эры; Зданович назвал этот край «Страной городов». В синташтинских могилах найдены одни из древнейших известных колесниц, запряжённых лошадьми, — оттого культуру и считают одной из колыбелей колесничного дела.[165]

Как выглядел сам посёлок. Сверху Аркаим похож на колесо: снаружи ров, за ним два кольца оборонительных валов и стен, в середине площадь. Жилища лежали вокруг неё, как спицы, вплотную друг к другу, с общими стенами; их рубили из брёвен и возводили из грунтовых блоков. В каждом доме были очаг, колодец, яма для припасов, а нередко и плавильная печь: ремесло шло прямо в жилище. Ров был ступенчатым по глубине, вероятно, чтобы вода не застаивалась, и, по всей видимости, его чистили. Раскопана лишь около половины площади. Круглая форма, одинаковые дома и теснота заставляют многих исследователей видеть в Аркаиме прежде всего крепость. Имя же ему досталось случайно: «Аркаим» — название горы в четырёх километрах к югу, которое по одной из версий восходит к тюркскому слову «хребет»; сами обитатели посёлка нам своего названия не оставили.

Учёные до сих пор спорят, были ли эти поселения городами в строгом смысле или укреплёнными посёлками скотоводов и металлургов. Спорят и о том, нёс ли план Аркаима астрономические ориентиры: подтверждённой обсерватории или календаря пока никто не показал. Большинство специалистов связывает синташтинцев с предками индоиранцев, и палеогенетика 2019 года (Narasimhan et al., Science) в целом согласуется с такой картиной, хотя спор о прародине индоевропейцев на этом не закончился. Но заметим: индоиранцы — предки народов Ирана и Южной Азии, а не «славян вообще»; славяне принадлежат к другой ветви.

Водохранилище не построили: в 1991 году строительство отменили, а долину объявили заповедником. Тогда Аркаим подхватили те, кто искал «арийскую прародину»: его провозгласили «местом силы», столицей «славяно-арийской цивилизации», звеном между Гипербореей и современностью, и каждое лето сюда едут тысячи паломников и туристов. В этом пересказе исчезает всё, что установила наука: нет ни колесниц, ни медеплавильных печей, нет археологических сроков, а есть «город-мандала», «космическая обсерватория» и «забытые предки».

Аркаим, на мой взгляд, — лучшая иллюстрация мысли этой книги: подлинное оказывается настолько значительным, что вымысел ему не нужен. На рубеже III и II тысячелетий до нашей эры в уральской степи, на самой середине Евразии, стояли укреплённые селения металлургов и колесничих. Срединная земля имела свою «страну городов» (по-древнескандинавски — Гардарику, но это совпадение имён, а не родство) задолго до Рюрика. Мифу это неинтересно: ему нужна не сложная история степи, а прародина, и потому подлинный Аркаим он вынужден заменить выдуманным.

 

 

Глава 46. Критика источника. «Великая Тартария»: анатомия мифа

В главе 9 Тартария была именем для незнания: словом, которым европейский картограф честно закрывал то, чего не видел. В XXI веке с этим словом произошло обратное. Из знака незнания оно превратилось в знак тайного знания — в название сверхдержавы, которую будто бы стёрли из истории. Разберём, как это случилось.

Два рождения

У всякой теории заговора есть день рождения — время и место, где разрозненные наблюдения впервые складываются в связную, пусть и ложную, картину. У «Великой Тартарии» таких рождений два, они почти не связаны друг с другом, и оба удивительно недавние: ни одно не старше начала XXI века. Это стоит запомнить. Если бы за словом «Тартария» стояла память о стёртой сверхцивилизации, она жила бы в фольклоре, в преданиях, в полузабытых рукописях на протяжении столетий. Мы же видим обратное: два века тишины и внезапный, точно датируемый всплеск, совпавший с приходом быстрого интернета и социальных сетей.[166]

Первый очаг — русскоязычный. Его почву подготовила «Новая хронология» математика Анатолия Фоменко и его соавтора Глеба Носовского, которая складывалась с конца 1970-х годов и широко печаталась с 1990-х. Это теория не о Тартарии, а о гораздо большем: будто вся письменная история короче принятой на несколько столетий, а древние события — искажённые двойники средневековых. Историки, математики и астрономы давно и убедительно её опровергли. Но сама Тартария выросла не прямо из Фоменко, а из общей волны постсоветского увлечения «альтернативной» и «славяно-арийской» историей. К той же волне принадлежит «Велесова книга» — текст, выданный за древнеславянскую летопись и датированный лингвистами и палеографами серединой XX века. На этой почве к 2010-м годам в блогах, а затем на YouTube сложилась законченная версия: Тартария — мировая сверхдержава со столицей в Сибири, существовавшая едва ли не до XIX века и уничтоженная то ли вторжением, то ли потопом, после чего историки и правительства скрыли самую память о ней.

Второй очаг — англоязычный. Он развивался самостоятельно, хотя со временем оба потока стали обмениваться доводами через переводы и репосты. Tartarian Empire theory заметно выросла в 2016–2019 годах на YouTube, на Reddit, где в 2018 году появился раздел r/Tartaria, и позднее в TikTok. Её особенность в том, что говорит она не о военной мощи исчезнувшей империи, а об архитектуре. Пышные вокзалы, выставочные павильоны и ратуши XIX века в стиле боз-ар объявляются наследием цивилизации, чьи постройки нынешний мир будто бы не в силах повторить. Здесь же родился «грязевой потоп» (mud flood) — представление о том, что старые здания по всему миру занесло грунтом в одной глобальной катастрофе.

Одна структура

Оба очага почти не пересекаются фактическим материалом, но рассуждают одинаково. Старая карта с надписью «Tartaria» преподносится как прямое доказательство существования единого государства; почему это неверное прочтение источника, мы разобрали в главе 9. Величие построек объявляется недостижимым для «известной» истории, хотя история строительных технологий XVIII–XIX веков документирована крайне подробно. А любое несовпадение с популярной версией объясняется не обычной работой историка — сверкой источников, датировкой, критикой текста, — а заговором, стирающим неудобные факты.

Почему теория оказалась такой заразительной именно в сети? Во-первых, YouTube, Instagram и TikTok созданы для довода «посмотрите на эту фотографию и судите сами» — довода, который требует впечатления, а не проверки. Во-вторых, рекомендательные алгоритмы продвигают то, что вызывает сильное чувство — удивление, возмущение, ощущение раскрытой тайны; чем ярче ролик о «скрытой цивилизации», тем шире его охват и тем больше охотников снять такой же. В-третьих, оба потока наложились на законный интерес публики к истории, к старым городам, к родословным и краеведению. Только вместо хорошего просветительского рассказа освободившееся место заняла версия более эффектная и недостоверная.

У «Великой Тартарии» нет ни первоисточника, ни признанного основателя. Она складывалась как снежный ком: каждый следующий автор ролика или поста прибавлял свою подробность, не заботясь о согласии с предыдущими. Поэтому у одних Тартария занимает всю Евразию, у других только Сибирь; гибнет то от потопа, то от вторжения, то от мора; оказывается то технически развитой, то мистической, «энергетической» державой. Для распространения теории это не изъян, а преимущество: в расплывчатой схеме найдётся место любому новому «доказательству», а любое возражение легко объявить частью заговора.

Шесть «доказательств»

У теории есть постоянный набор «доказательств», кочующий из ролика в ролик. Разберём шесть самых ходовых — не ради насмешки, а потому что каждое показывает, как объяснимый факт, вырванный из своего окружения, превращается в сенсацию.

Первое и самое частое — сами старые карты со словом Tartaria. Им посвящена девятая глава, и здесь достаточно напомнить суть: надпись на карте говорит не о едином государстве, а о картографической условности, которой европейцы XVI–XVIII веков обозначали плохо изученные пространства внутренней Азии. Современники этих карт не принимали слово за имя сверхдержавы: дипломатическая переписка, торговые отчёты и учёные труды того времени уверенно различают под общим ярлыком десятки ханств и народов.

Второе — архитектура конца XVIII — начала XX века, будто бы недостижимая для «официальной» истории. Между тем строительство этих вокзалов, павильонов, гостиниц и ратуш документировано как мало что другое: сохранились чертежи, сметы, переписка заказчиков с подрядчиками, фотографии стройки, имена и биографии архитекторов. «Недостижимость» здесь не техническая, а хозяйственная. Здание с ручной лепниной, каменной резьбой и коваными деталями было по карману заказчику конца XIX века — государству, железнодорожной компании, разбогатевшему горожанину — и требовало множества дешёвых и умелых рук. Сегодня такое сочетание встречается редко. Но «слишком дорого повторять» не значит «невозможно было построить».

Третье — теория «грязевого потопа»: утверждение, что множество старых зданий по всему миру занесены грунтом до первого этажа в результате единой глобальной катастрофы. В действительности «занесённые» этажи объясняются тремя давно изученными и куда менее эффектными причинами. Первая — постепенный подъём культурного слоя: мусор, пыль и строительные остатки копятся столетиями, и мы наблюдали этот процесс в Ладоге и Новгороде в главе 6. Вторая — намеренная подсыпка улиц в городах, страдавших от наводнений и заболачивания. Классический пример — Чикаго, где в 1850–1860-х годах значительную часть центра подняли на несколько метров с помощью домкратов; газеты и фотографии того времени сохранили эту работу во всех подробностях. Третья — цокольный этаж, так называемый English basement: его с самого начала строили полузаглублённым, для хозяйственных нужд, и никто его впоследствии не засыпал.

Четвёртое — «всемирный потоп 1816 года», который называют датой гибели Тартарии. Здесь миф отталкивается от подлинного события и подменяет его причину. 1816 год вошёл в историю как «год без лета»: холод, неурожаи и голод по всему Северному полушарию. Причина установлена давно и точно — извержение вулкана Тамбора в Индонезии в апреле 1815 года, выбросившее в атмосферу столько пепла и сернистых аэрозолей, что планета на время остыла. Об этом независимо свидетельствуют ледяные керны Гренландии и Антарктиды, годичные кольца деревьев и метеорологические записи Европы и Северной Америки. Потопа не было; было похолодание.

Пятое — «звёздчатые крепости», укрепления с многоугольными зубчатыми в плане стенами, которые встречаются от Европы до Индии и Южной Америки и выдаются за единую «энергетическую» систему исчезнувшей цивилизации. Их форма — не загадка, а решение инженерной задачи. С распространением артиллерии в XV–XVI веках высокие круглые башни Средневековья стали лёгкой мишенью для ядер, и итальянские, а за ними французские фортификаторы — самое известное имя здесь Вобан — придумали низкие угловатые бастионы, с которых подступы к стенам простреливались почти без мёртвых зон. Решение оказалось настолько удачным, что разошлось по свету вместе с европейскими колониями. Отсюда и повсеместность.

Шестое, самое общее: сторонники теории указывают на разрыв между «примитивной» жизнью XVIII–XIX веков, какой её будто бы рисует официальная история, и совершенством построек и механизмов того времени. Разрыв этот мнимый и происходит от упрощённого представления об эпохе. Конец XVIII и XIX век — время промышленной революции, когда металлургия, строительное дело и организация труда менялись на глазах одного поколения. Эйфелева башня и трансконтинентальные железные дороги описаны в тысячах инженерных отчётов, патентов и учебников.

Что объединяет все шесть доводов? В каждом подлинный факт — карта с надписью, пышный фасад, холодный 1816 год, крепость-звезда, инженерный успех XIX века — отделяется от своего документированного объяснения и получает другое, более эффектное и ничем не подтверждённое. Псевдоистория не выдумывает факты. Она отсекает от них скучное объяснение.

Разобранный случай: «Белый город» 1893 года

Посмотрим, как эта подмена работает на одном хорошо задокументированном примере — на зданиях Всемирной Колумбовой выставки, открывшейся в Чикаго в мае 1893 года и прозванной «Белым городом». На старых фотографиях это и вправду поразительное зрелище: десятки монументальных дворцов с колоннадами, куполами и скульптурными фризами вдоль искусственных каналов. Эти фотографии постоянно появляются в роликах о Тартарии как свидетельство утраченных технологий.[167]

История выставки известна до мелочей. Главным архитектором был Дэниел Бёрнэм, ландшафт планировал Фредерик Лоу Олмстед, создатель нью-йоркского Центрального парка; сохранились сметы, газетные репортажи о ходе работ и, что важнее всего, точные сведения о материале. Величественные фасады «Белого города» не были каменными. Их делали из «стаффа» — смеси гипса, льняного волокна и цемента, которую наносили на деревянный каркас. Сохранять комплекс никто не собирался: выставка была временной. Большая часть павильонов сгорела в 1894 году, уцелевшие снесли в следующие годы.

Замысел от этого не становится меньше: свыше двухсот зданий, поставленных десятками тысяч рабочих менее чем за два года, остаются одной из крупнейших строек XIX века. Но выдающееся достижение эпохи — не «утраченная технология». Скорость и размах объясняются лёгким формуемым материалом, отработанными сборными каркасами и огромным бюджетом: расходы превысили 28 млн долларов того времени, что соответствует сотням миллионов нынешних.

Превращение временной постройки в «доказательство» происходит в три приёма. С фотографии убирают обстоятельства — то, что это выставка, а не город. Убирают материал — гипс вместо камня. Убирают причину — усилие целой страны, сосредоточенное на одном событии. Остаются колоннады и купола, которые без всего этого действительно поражают. Так выглядит в малом весь механизм: не выдумать факт, а вырезать из подлинного факта его подлинное объяснение.

 

 

Глава 47. Проверка. Зачем пространству мифы

Почему миф работает

Можно было бы закончить на том, что теория ложна. Но для книги, которая обещала не насмешку, а понимание, это плохой конец. Миллионы людей находят такие теории убедительными не оттого, что не слышали возражений, а оттого, что вера устроена сложнее сверки фактов. Поэтому спросим не только «почему это неверно», но и «почему это работает». Ответ окажется не о глупости, а о самых обычных человеческих потребностях.[168]

Первая и самая сильная — тоска по утраченному величию. Людям и целым обществам свойственно видеть в настоящем упадок по сравнению с золотым веком, каким бы ни было прошлое на самом деле. Рассказ о великой цивилизации, погубленной и преданной забвению, утоляет эту тоску куда лучше, чем скромная история торговых поселений и картографических условностей, требующая множества оговорок. Такие рассказы возникали не раз, от платоновской Атлантиды до гиперборейской прародины, и строились одинаково: были великие предки, была катастрофа, есть правда, которую скрывают.

Вторая — недоверие к институтам, выросшее в последние десятилетия не на пустом месте: государства в самом деле лгали, запрещали и переписывали. Но здоровое сомнение в отдельных учреждениях легко перерастает в недоверие к самому научному методу — к мысли, что бывает знание, добытое проверяемым способом. Теория о заговоре историков предлагает утешительный выход: если наука лжёт вся целиком, незачем разбираться в архивной работе, дендрохронологии или сравнительном языкознании. Достаточно собственного взгляда на старую карту.

Третья — потребность в простом и цельном объяснении. Подлинная история Гардарики и Тартарии состоит из множества независимых и порой противоречащих друг другу источников, из медленных перемен, из десятков народов с отдельной судьбой. Удержать такую картину в голове трудно, и готового урока она не даёт. Миф предлагает одну сюжетную линию с завязкой и катастрофой — и отводит слушателю роль того, кто узнал правду, недоступную обманутому большинству. Это строение героической повести, и жить в ней уютнее, чем в честном, но незаконченном исследовании.

Четвёртая причина — техническая, и о ней уже шла речь: алгоритмы вознаграждают яркое, а человек, однажды заинтересовавшийся Тартарией, получает всё больше похожего. Строгий рассказ об археологии или картографии проигрывает в этой борьбе за внимание. Заговора тут нет; есть многократно описанное свойство систем, которые настроены удерживать зрителя, а не сообщать ему достоверное.

Пятая причина — эстетическая, и её недооценивают чаще всего. Архитектура рубежа XIX и XX веков красива, подробна и рождает чувство утраченного мастерства. Чувство это понятно и по-своему справедливо: массовое строительство второй половины XX века и вправду однообразнее щедро украшенных зданий belle époque. На тягу к прекрасному и на сожаление об исчезающем ремесле миф о превосходящей цивилизации ложится сам собой.

Что из этого следует? Одним опровержением миф не победить, если не ответить на потребности, которые он удовлетворяет. Подлинная история Гардарики и Тартарии — с её людьми, городами, находками и картами — способна быть не менее увлекательным чтением, только без ложного обещания. Задача не в том, чтобы вытравить в читателе тягу к величию и тайне, а в том, чтобы показать: берестяные грамоты, торговые пути, забытые народы и постепенно уточняемые карты захватывают не меньше, если рассказывать о них с уважением к тому, что было на самом деле.

Не только развлечение

Миф о «Великой Тартарии» — не только безобидное увлечение любителей старых карт. На постсоветском пространстве он сплетается с поиском иной, «более древней и великой» идентичности, который возмещает боль от распада империй и последовавшей смуты. Историкам эта закономерность знакома и по другим странам: рассказ о великой, но преданной забвению цивилизации всплывает там, где общество пережило резкую потерю положения или земли.[169]

Здесь важно избежать двух крайностей. Первая — видеть в каждом, кто интересуется Тартарией, реваншиста: большинство зрителей привлекают красивые карты и здания, а не политический замысел. Вторая — не замечать, что этой мифологией пользуются и для целей посерьёзнее развлечения, в том числе для воспитания недоверия к науке вообще, которое затем легко переносится на темы куда менее безобидные. Поэтому книга и настаивает не на вердикте «теория неверна», а на способе проверки — сопоставлении независимых источников, — которым читатель может пользоваться сам и далеко за пределами этой темы.

Что было и чего не было

Осталось свести сказанное воедино. Новых фактов здесь не будет — только разграничение, ради которого писался этот урок: что подтверждено источниками и археологией, а что относится к мифу, пусть даже красивому.[170]

Начнём с подлинного. «Гардарика» — слово исландских саг, обозначавшее Русь как цепь укреплённых торговых поселений. Скандинавское присутствие на этих землях независимо подтверждают археология (Ладога, Рюриково городище, Гнёздово), рунология и лингвистика — заимствования и названия днепровских порогов у Константина Багрянородного. Путь «из варяг в греки» — хорошо изученная торговая магистраль. «Норманнский вопрос» — настоящий научный спор, в котором обе стороны опираются на источники. «Тартария» — настоящий картографический термин, которым европейцы примерно с XIII по XIX век обозначали внутреннюю и Северную Азию, но как малоизвестное пространство, а не как государство. Монгольское нашествие, множество тюркских и монгольских народов, огульно названных «татарами», торговля генуэзцев и венецианцев с Ордой, постепенное исчезновение слова с карт по мере роста России, Китая и точности съёмки — всё это подтверждено тысячами датированных документов, карт и находок.

Теперь о мифе. Единой «Великой Тартарии», сверхдержавы на всю Евразию, не существовало; существовало пространство из десятков политических образований под одним условным именем. Цивилизации, превосходившей нынешнюю и стёртой заговором историков, источники не знают, зато строительство зданий XVIII–XIX веков описано в них с избытком. «Грязевой потоп» не подтверждается ни геологией, ни датировкой культурных слоёв. «Потоп 1816 года» был похолоданием после извержения Тамборы. И сама теория моложе смартфона: она сложилась в сети после 2010 года, без первоисточника и без единого архивного документа из тех времён, когда держава будто бы существовала.

То же разграничение верно и для третьего слова в заглавии книги. Подлинно то, что Пиндар и Геродот писали о Гиперборее как о поэтическом предании, а сами греки признавали неполноту своих знаний о крайнем севере. Миф — прочтение этой поэзии как отчёта о северной сверхцивилизации. Ни «коренная раса» Блаватской, ни «полярная» прародина Генона и Эволы, ни построения Общества Туле и «Аненербе», ни постсоветская Арктида не опираются ни на один источник, которого не было бы уже у Пиндара, — и все они пренебрегают его предупреждением о дороге, которой нет.

Особое место занимает «чудь белоглазая», упомянутая в главе 7. Сама чудь — подлинное древнерусское название прибалтийско-финских народов. А чудь белоглазая, ушедшая под землю, — образ преданий Русского Севера и Урала, записанный этнографами и не подтверждённый ни раскопками, ни письменными источниками. Это третья, промежуточная категория: не подделка и не обман, а народная легенда. В отличие от сетевого мифа, такую легенду сама породившая её культура считает преданием, а не историческим фактом.

Общий критерий прост, хотя и требует терпения. Подлинная история подтверждается источниками, не зависящими друг от друга, — разных традиций, языков и жанров, которые, не сговариваясь, рисуют одну картину. Так в главе 6 сошлись скандинавские саги, русская летопись, византийский трактат и арабские путевые записки. Миф опирается на довод одного рода, обычно зрительный — карту или фотографию, — вырванный из документального окружения, и не выдерживает сопоставления с перепиской, архивами, метеорологическими записями, инженерными бумагами той же эпохи.

Отдельно нужно сказать об отсутствии доказательств, потому что именно здесь чаще всего подменяют понятия. Отсутствие следов Тартарии-сверхдержавы — не «пробел, который от нас скрыли», а обычный итог добросовестного поиска. Держава, которая веками торговала, воевала и договаривалась с соседями, оставила бы свои монеты, свою дипломатическую переписку, свои законы — то же множество независимых следов, какое оставила куда более скромная, но настоящая Гардарика. Их нет не потому, что их спрятали, а потому, что прятать было нечего.

Нечестно было бы и обратное упрощение — будто документы никогда не подменяют, а факты не замалчивают. Такие случаи хорошо известны, от уничтожения архивов побеждённых династий до идеологических искажений в советских учебниках, и писали о них сами историки. Но настоящие подтасовки раскрываются тем же способом — независимой перепроверкой источников, — а не заменой одной недоказанной версии на другую, более эффектную.

Евразия или Азиопа?

У срединной земли есть ещё один спор об имени, и его нужно отличать от всего, о чём шла речь выше. В главе 10 мы видели, как граница Европы и Азии была проведена по Уралу решением картографов и какой вопрос из этого вырос: кто мы, если наша страна лежит по обе стороны этой линии? Евразийцы 1920-х годов, о которых говорилось в главе 4, ответили, что само деление неверно: существует третий мир, Евразия, со своим «месторазвитием». Их противники ответили насмешкой. Слово «Азиопа», которое приписывают историку и политику П. Н. Милюкову, переворачивало лестное имя: вместо синтеза лучшего от Европы и Азии — соединение худшего.[171]

Чем этот спор отличается от мифа о Тартарии? Тем, что обе его стороны остаются внутри проверяемого. Савицкий обосновывал единство Евразии изотермами, почвенными зонами и направлением рек — с этими доводами можно спорить, их можно уточнять и опровергать. Критики указывали на то, что из общего ландшафта не следует общая судьба, и на политическую цену красивой схемы. Ни та, ни другая сторона не требовала верить в заговор историков. Это спор о толковании фактов, а не о подмене фактов картинкой.

И всё же он принадлежит этой главе, потому что показывает, как легко понятие становится мифом. «Евразия» превращается в миф тогда, когда из описания ландшафта делают предначертание, а «Азиопа» — тогда, когда из насмешки делают приговор. Срединной земле не нужно ни льстящее имя, ни уничижительное. Ей нужно описание, которое выдерживает проверку: что здесь действительно общего, что различного и что из этого следует, а что нет.

Зачем нам мифы о прошлом

Вернёмся к образу из главы 9: старая карта, размашистая надпись TARTARIA над огромным белым пятном и вопрос, который она невольно вызывает, — а что, если там и вправду было что-то великое? Теперь на него можно ответить точнее, чем в начале. Остаётся последнее: зачем нам вообще мифы о прошлом и стоит ли бороться с ними как с чистым злом.[172]

Тяга к великому прошлому — не изобретение интернета и не примета особой доверчивости. Она старше письменности. Греки рассказывали о золотом веке героев, живших бок о бок с богами. Средневековые европейцы верили в утраченное могущество библейских патриархов. Гуманисты Возрождения видели в античности недостижимое совершенство. Всякий раз прошлое — сложное, составленное из уступок и случайностей не меньше, чем из подвигов, — заменялось упрощённым и героическим. «Великая Тартария» продолжает этот ряд, только рассказана она языком роликов и отсканированных карт, а не эпической поэзии.

Значит ли это, что мифы безобидны? Нет. Древний эпос о золотом веке сама его культура считала преданием и притчей. Теория заговора настаивает на буквальной истинности и требует поверить в злонамеренный обман со стороны живых учреждений — университетов, академий, архивов, музеев. Это уже не поэзия, а искажённая картина действительности, и последствия у неё не поэтические: от бытового недоверия к образованию до готовности принять куда более опасные построения, устроенные по тому же образцу.

Но и обратная крайность — сухой перечень дат и находок — ничего не решает: она уступает поле мифу без боя. Этот урок писался не для того, чтобы противопоставить скучную правду увлекательному вымыслу, а для того, чтобы показать, сколько удивительного в самой правде. Деревянный дракон, вырезанный ладожским мастером двенадцать веков назад. Арабский секретарь посольства, записывающий на Волге погребальный обряд русов. Картограф XVI века, честно закрывающий белое пятно словом, которое означает не государство, а собственное незнание. Инженеры, поднимающие домкратами целый квартал Чикаго. Эти истории захватывают не меньше, чем миф о скрытой сверхцивилизации, только требуют чуть больше терпения.

Если от этого урока останется одна мысль, пусть это будет не список опровергнутых доводов, а привычка. Встретив в ленте эффектную карту, фотографию «занесённого» этажа или ролик о скрытой цивилизации, стоит задать три вопроса. Есть ли этому подтверждение хотя бы из двух не связанных друг с другом источников? Существует ли для того же факта объяснение более скромное, но документированное, и упоминает ли о нём рассказчик? Кому и зачем нужно, чтобы я поверил именно в эффектную версию, — причём этот вопрос равно обращён и к «официальной» точке зрения, и к «альтернативной». Истину с первой попытки это не обещает: история редко даёт окончательные ответы. Но тяга к величию прошлого, которая живёт в каждом, будет тогда направлена не на подделку истории, а на её настоящее открытие.

Для этой привычки в живой речи есть почти готовые слова. Изотерик — человек с вопросом: он ищет, читает, сомневается и честно признаётся, что не знает. Шизотерик — человек с ответом: он уже нашёл и не ищет, а проповедует. Шизотерик — это бывший изотерик, у которого вопрос однажды стал окончательным ответом. Граница проходит между двумя фразами: «я думаю» оставляет место для другого, «я знаю» запирает дверь. Проверить, с кем имеешь дело, можно одним вопросом: «А вы можете ошибаться?» Ищущий ответит: «Конечно, потому и ищу». Нашедший улыбнётся той особой улыбкой, которая означает: «Ты ещё не понимаешь». На этой улыбке поиск и кончается.

Остаётся ответить на вопрос, вынесенный в название главы: зачем мифы именно этому пространству. Ответ вытекает из всего сказанного. Страна, которую курьер пересекал за месяцы, а картограф закрашивал одним словом, оставляет в сознании своих жителей больше незаполненного места, чем любая другая. Миф заполняет это место быстро и даром. Знание заполняет его медленно и дорого — экспедицией, раскопом, архивом. Но только знание делает землю своей. В последнем уроке книги мы увидим, что тот же выбор стоит и перед будущим: рассказ о тайном совещании, на котором будто бы решили судьбу человечества, устроен в точности как рассказ о Великой Тартарии и проверяется теми же тремя вопросами.

Другие страны русского воображения

Гиперборея и Тартария — не единственные «страны», которые русская культура придумывала для пустых мест на карте. У них есть соседи, и если их не упомянуть, картина мифов срединной земли остаётся неполной.

Китеж. Предание о невидимом граде на озере Светлояр (Нижегородская область) известно по старообрядческому «Китежскому летописцу», составленному, видимо, во второй половине XVIII века. Город, по преданию, ушёл под воду, когда к нему подошли войска Батыя, и до сих пор слышен звон его колоколов. Легенда питала литературу — «В лесах» П. И. Мельникова-Печерского (1871–1874), «У стен града невидимого» М. М. Пришвина (1909) — и оперу Н. А. Римского-Корсакова «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии» (1907).

Беловодье. Старообрядческое и крестьянское предание о земле, где сохранились истинная вера и справедливая жизнь; искали её за морями или в горах, на Алтае или за ним. В XIX веке общины снаряжали на поиски Беловодья целые отряды; уральские казаки отправляли такую экспедицию в конце столетия. К. В. Чистов в книге «Русские народные социально-утопические легенды XVII–XIX вв.» (1967) показал, что в этих преданиях выражалась мечта о стране, свободной от податей, рекрутчины и чиновников.[173]

Шамбала. Тибетская традиция «Калачакры» знает северную страну праведных правителей. В России интерес к ней развивали Агван Доржиев и буддистская община Петербурга; Н. К. Рерих в 1925–1928 годах прошёл по Алтаю и Центральной Азии и описал её в книге «Алтай — Гималаи» (1929); А. В. Барченко в 1920-х годах искал её следы на Кольском полуострове и готовил экспедицию в Тибет, которая так и не состоялась. Это единственный из этих мифов, пришедший с востока.

Земля Санникова. В 1811 году промышленник Я. Санников сообщил, что видел землю севернее острова Котельный. Э. В. Толль, российский полярник, в 1900–1902 годах искал её с экспедицией и погиб; в поисках Толля в 1903 году участвовал А. В. Колчак. Земли не нашли, но роман В. А. Обручева «Земля Санникова» (1926) закрепил её в массовом воображении.[174]

Золотая баба. Австрийский дипломат С. фон Герберштейн в «Записках о московитских делах» (1549) сообщил о золотом идоле в низовьях Оби, которому поклоняются местные жители. Рассказ оказался смесью реальных сведений об обских культах и слухов; но образ «золотой бабы» привлекал искателей в Сибирь, и в этом смысле он связан с мангазейским Эльдорадо.[175]

Все эти «страны», как мне представляется, устроены одинаково: они находятся далеко, в них нет государства и чиновников, они недоступны для случайного взгляда и открываются только достойному. Это страны не карты, а совести. Рядом с ними Гиперборея и Тартария выглядят как «учёные» варианты общей мифологии. И здесь мысль этого урока повторяется на новом материале: пустое пространство требует рассказа, а люди, не получив рассказа от истории, придумывают его сами.

 

 

Урок IX. Общий знаменатель. Человек Хартленда

Предмет: арифметика

До сих пор речь шла о земле, о власти над ней и о рассказах, которыми её заполняют. Осталось сказать о человеке. Каким он становится, живя на огромной открытой равнине, где ближайшее море в тысяче вёрст, зима длится полгода, а сосед может жить в дне пути? Этот урок — о четырёх ответах, которые выработала культура срединной земли: о поле, о мире, о заставе и о пароле.

 

 

Глава 48. Единица. Человек в открытом поле

Слово «поле», как мы видели в главе 3, значит три вещи сразу: пашню, с которой кормятся, место, где сходятся рати, и простор, в котором некуда спрятаться. Пашню и поле боя одним словом называют и другие языки: английское field, немецкое Feld. Но третье значение, простор без укрытия, в русском слове звучит сильнее всего, потому что за ним стоит та самая равнина, с описания которой началась эта книга.

Из каждого значения вырастает своя черта. Пашня на этой земле трудна: мы видели в первом уроке, как короткий сельскохозяйственный сезон заставлял укладывать годовую работу в несколько месяцев. Отсюда привычка к рывку — к предельному усилию в страду и долгому зимнему ожиданию — и старый родственник известной пословицы: один в поле не ратай. Одному не вспахать большого поля и не поднять дома; человек здесь с самого начала зависел от соседа.

Поле как место битвы дало другое. У равнины нет естественных границ: ни хребта, ни пролива. Враг приходил из степи без предупреждения, и обороняться приходилось не стеной, а собой. Об этом — глава о заставе. Здесь достаточно сказать, что человек открытого поля привык к мысли, которой не знает островитянин: война может прийти к нему домой.

Третье значение — простор — дало слово, которое трудно перевести: воля. Это не свобода в юридическом смысле, не право, записанное в хартии. Воля — это выход из тесноты, возможность уйти туда, где тебя не достанут. У земли, которая тянется до океана, всегда было это «туда»: на Дон, за Волгу, за Камень, в Сибирь. История освоения срединной земли, о которой говорилось в главе 14, наполовину состоит из людей, уходивших на волю, и государства, шедшего за ними следом.

Отсюда различие, о котором уже шла речь в главе 2. В английском тоже два слова, freedom и liberty, но оба говорят о свободе внутри общества, огражденной правом. Русская пара проводит границу иначе. Свобода — понятие юридическое: свобода слова, передвижения, собраний; свободу дают, отнимают и защищают в суде, за ней стоит закон. Воля — понятие не юридическое, а житейское и душевное: ты выходишь за околицу, перед тобой поле до горизонта, ветер, никого, и тебе хорошо. Волю нельзя дать и нельзя отнять, она или есть, или нет; она зависит не от закона, а от пространства и от души. Город даёт свободу, но отнимает волю: в городе есть права, но нет горизонта. Провинция даёт волю, но ограничивает свободу: горизонт есть, а суда, который защитит права, рядом нет. Человек, которому нужно и то и другое, ищет обе — и иногда находит.

У простора есть и обратная сторона. Там, где всегда можно уйти, труднее научиться договариваться на месте; там, где земли много, её меньше берегут. Привычка к рывку оборачивается небрежением к постоянной, скучной работе — той самой, от которой, как мы увидим в главе о реках, зависит, будет ли у этих рек флот и глубины. Своеобразие, напомню сказанное во вводном уроке, — не превосходство. Это набор сильных сторон вместе с их ценой.

Между миром и полем

Не парадное, не картинное, не залитое праздничным светом. Обыкновенное русское поле — слишком просторное, чтобы в нём можно было спрятаться. Низкое небо. Дорога, уходящая за горизонт. Ни стены, ни дерева, ни надёжного укрытия. И человек, оставшийся один.[176]

Поле в русской культуре — больше чем часть пейзажа. Это пространство окончательной ясности: в нём, как мы уже видели, негде укрыться и не на что опереться. Здесь не помогают должность, репутация, происхождение. Здесь становится видно, из какого материала человек скроен.

Народная мудрость предупреждает: один в поле не воин. В этом есть простая правда многовекового опыта. Одному не вспахать землю, не построить дом, не защитить город. Человеческая жизнь держится на других людях. Но культура не останавливается на этой истине. Она произносит вторую формулу, словно отвечает на тайный пароль: И один в поле воин, если он по-русски скроен.

Что произошло между первой и второй фразой? Откуда взялся человек, способный противоречить правилу? Что означает это вызывающее «и»? И наконец, что значит быть «по-русски скроенным»?

Можно ответить быстро: речь идёт о мужестве, стойкости и любви к родине. Но быстрый ответ почти неизбежно превратится в лозунг. Между тем перед нами не лозунг, а сложнейший культурный узел. В нём связаны община и одиночество, покорность и бунт, жертвенность и свобода, государственная служба и личная совесть, терпение и внезапная решимость.

Русский культурный код раскрывается не в одной из этих противоположностей, а в напряжении между ними.

Культура говорит человеку: ты не можешь жить без других. И тут же спрашивает: что ты будешь делать, если другие отступят? Она учит его беречь себя. И требует быть готовым пожертвовать собой. Она ценит согласие. И прославляет того, кто один возражает большинству. Она предупреждает, что плетью обуха не перешибёшь. И всё-таки сохраняет память о людях, которые пытались это сделать.

Из этого противоречия возникает главный герой девятого урока — человек между миром и полем.

От пахаря к воину

Пословица о ратае, с которой книга начала разговор о поле в главе 2, родилась из повседневного опыта земледельческого труда: это формула коллективной зависимости.[177]

Впоследствии ратай сблизился в народном сознании с ратником. Поле труда стало полем боя. Практическая мудрость превратилась в социальную и военную: одному не справиться с превосходящей силой.

Это превращение знаменательно. В русской культуре поле почти никогда не бывает только мирным или только военным. На нём сеют хлеб, по нему проходит войско, за него сражаются, в нём лежат погибшие. Земля, кормящая человека, становится землёй, которую он защищает.

Формула «и один в поле воин» возникла позднее как сознательное возражение первоначальному правилу. Её распространению способствовал, в частности, роман Григория Мачтета с таким названием, вышедший в 1886 году. Вариант «если по-русски скроен» широко фиксируется уже в XX веке.

Следовательно, перед нами не древняя неизменная заповедь. Это результат культурного спора. Сначала опыт сказал: одному не справиться. Затем история возразила: бывают люди, которые справляются. Но точнее будет сказать иначе: бывают ситуации, в которых человек обязан действовать, даже понимая, что справиться невозможно.

В этом состоит важное отличие подвига от успеха. Успех измеряется результатом. Подвиг — верностью в обстоятельствах, где результат не гарантирован.

Герой может остановить врага. Может спасти другого. Может изменить ход событий. Но может и погибнуть, ничего внешне не изменив. Культурная память всё равно признаёт его воином, если его поступок установил нравственную границу. Он доказал, что существовало нечто, чему человек не согласился подчиниться.

Город и деревня

Человек открытого поля — прежде всего человек деревни: по переписи 1897 года более восьмидесяти пяти процентов населения страны жило в сёлах. О том, что это значит, глубже других думал московский библиотекарь Николай Фёдоров, о котором подробно говорится в конце книги. Его учение о городе и деревне стоит привести здесь, потому что оно описывает не только прошлое.[178]

Фёдоров считал, что изначально человечество жило родами, селясь вокруг могил предков. Село вырастало вокруг погоста и храма; живые и умершие соседствовали. Город начался с тех, кто ушёл из рода: с торговцев, ремесленников, служилых людей, собранных не родством, а выгодой и договором. Деревня — общество сыновей; город — общество граждан. Разница для Фёдорова принципиальная. Сын связан с другими тем, что у них общие отцы; гражданин — тем, что у них общие законы и общий рынок. Первая связь внутренняя, вторая внешняя.

Отсюда фёдоровская игра на корнях слов. «Цивилизация» происходит от латинского civis — «горожанин, гражданин»: это городская форма жизни. «Культура» — от colere, которое значит и «возделывать землю», и «почитать»: отсюда и агрикультура, и культ. Культура родилась в селе, цивилизация — в городе. Спустя полвека немецкий философ Освальд Шпенглер построит на противопоставлении культуры и цивилизации «Закат Европы», и тоже свяжет цивилизацию с мировым городом, оторвавшимся от земли.

Обвинительный акт Фёдорова против города состоит из нескольких пунктов. Город забывает отцов: кладбище вынесено за черту, а память о роде редко идёт дальше деда. Город производит ненужное: он живёт обменом, а обмен требует всё новых товаров, и так рождается «фабрика игрушек» — мода, украшения, роскошь. В городе соперничество становится законом жизни. Горожанин оторван от неба: засуха для него — строчка в газете. И самое горькое: город высасывает деревню, забирая её хлеб и её способных детей.

Но Фёдоров не был врагом города в толстовском смысле. Он сам прожил в Москве тридцать лет и служил в самом городском из учреждений — библиотеке. В городе сосредоточено знание: наука, книги, музеи, архивы, обсерватории. В этом парадокс города: он забывает отцов и в то же время хранит их следы в музеях и библиотеках. Музей — лучшее, что создал город, и одновременно его нечистая совесть: город собирает то, что сам же обрёк на забвение.

В деревне Фёдоров видел несколько незаменимых достоинств: близость к отцам, чьи могилы рядом с домами; зависимость от неба, которая учит не забывать о силах природы; труд на насущное, а не на прихоть; и общину — мир, где вместе решают общие дела и вместе помогают погорельцу. Но он трезво видел и её слабости, и в этом его главное отличие от народников и славянофилов. Деревня беспомощна перед небом, от которого зависит. Она отрезана от знания: поминовение отцов остаётся обрядом и не становится делом. И она уже заражена городом.

Что же он предлагает? Не уничтожить город, как мечтали радикальные опростители, и не растворить деревню в городе, как делала индустриализация. Он предлагает обмен лучшим: город отдаёт деревне знание, деревня возвращает городу память и смысл.

В каждом селе — храм-школа с музеем, библиотекой и метеорологической станцией. Учёные выходят из столичных кабинетов и ведут наблюдения вместе с крестьянами. Город перестаёт быть фабрикой игрушек и становится кремлём — центром, который служит окружающим сёлам: хранит их память, учит их детей, собирает их наблюдения. Армия, расквартированная по всей стране, берётся за орошение и борьбу с засухой. Блудный сын возвращается домой — но не с пустыми руками, а с тем знанием, ради которого уходил.

В 2026 году больше половины человечества живёт в городах, в России — около трёх четвертей населения. Тысячи сёл опустели, и вместе с ними заросли погосты — то самое забвение отцов, о котором писал Фёдоров. Но появилось и то, чего он не мог предвидеть. Связь и удалённая работа впервые позволяют жить в деревне и при этом иметь доступ ко всему знанию города. Оцифрованные библиотеки и музеи приходят в каждую избу. Краеведческие музеи при сельских школах и любительские метеостанции стали обычным делом. Фёдоровский союз города и деревни впервые стал технически возможен. Дело осталось за малым: за волей и за смыслом.

У этого старого спора есть и совсем новое прочтение. В моей работе «Катастрой и его обрушение», о которой пойдёт речь в главе 54, та же пара рассмотрена как вопрос выживания при отказе больших систем.

Деревня не спасала человека добротой. Деревня спасала его расстоянием — между одним домом и другим, между человеком и трубой, от которой он зависел. В городе тысяча человек делила один водопровод, один лифт, один рынок и одну надежду, что кто-то другой уже всё починил. В деревне тысяча человек делила тысячу колодцев. Пока система работала, эта разница оставалась культурной подробностью, поводом для снисходительных шуток горожан о деревенской отсталости. Когда система переставала работать разом на всех, разница переставала быть культурной. Она становилась хирургической: кто проживёт зиму, а кто нет.

Это наблюдение не отменяет фёдоровского вывода, а подтверждает его с неожиданной стороны. Срединной земле нужны и город, и деревня: первый — как хранилище знания, вторая — как запас прочности. Страна, в которой опустели сёла, теряет не «отсталый уклад», а собственный тыл.

Третий уклад

Между городом и деревней есть ещё одна форма жизни, о которой нужно сказать, потому что эта книга написана именно из неё. Два общеизвестных уклада русской жизни — городской (квартира, офис, метро, доставка, кредит) и деревенский (изба, огород, скотина, печь, погреб, речка) — веками разделяла пропасть, и мосты через неё раз за разом обваливались. Третий уклад — это усадьба: деревенский дом с городскими мозгами или, если угодно, городской человек с деревенскими руками. Такой человек живёт в провинции не потому, что не смог уехать, а потому, что выбрал остаться. Он знает, что такое удалёнка, и называет своё положение приближёнкой: он не удалён от жизни, а приближен к ней.

У третьего уклада своя мера самостоятельности. Городской человек при слове «автономия» представляет себе генератор и запас батареек; человек третьего уклада спускается в погреб и считает банки. Под домом, в котором написана эта книга, погреб глубиной двенадцать метров: соленья, варенья, картошка, морковь, связки лука и чеснока — еда на год, что бы ни случилось наверху. Если банок хватает до следующего урожая, автономия есть; если не хватает — значит, плохо работал летом.

Отсюда и различие, которое провинция хранит в самом языке. В городе говорят «еда», в провинции — «пища». Еда — то, что покупают: в пакете, в коробке, с составом на этикетке, где стоит буква Е с номером; еда — это доверие к этикетке. Пища — то, что вырастили: ты знаешь этот огурец, потому что сам его посадил, полил, собрал и засолил; пища — это доверие к земле. Тот, кто кормит себя сам, свободен от магазина, от цен и от поставщика. Провинциальный стол поэтому не бедный и не богатый, а настоящий, и «щи да каша — пища наша» здесь не шутка, а конституция.

Провинция в этом смысле не глубинка, а другой центр. От глубинки она берёт землю, тишину, ручной труд и горизонт, от мегаполиса — книги, образование и связь с миром. Человек третьего уклада — не мужик в лаптях и не менеджер в галстуке, а человек с оптоволокном и погребом: в один и тот же день он отправляет текст по электронной почте и спускается за капустой. Это и есть фёдоровский союз города и деревни, осуществлённый в одном доме.

Земля, которая даёт силу

У отношения к земле на этой равнине есть ещё одна особенность, и о ней подробно говорится в главе 60, где приведена формула русской земли и былина об Илье Муромце, получающем силу от матери сырой земли. Здесь отмечу только её исток. Земля в этом сознании — не сцена, на которой разыгрывается история, а её участница: в неё зарываются, чтобы выстоять, в неё кладут зерно и в неё же кладут отцов.

Как скроен русский герой

Выражение «по-русски скроен» звучит так, словно речь идёт о ткани и работе портного. В этой метафоре есть важная точность.[179]

Человек не рождается готовым героем. Его «кроят» язык, семья, история, вера, книги, труд, пережитые потери и собственные решения. Один и тот же материал можно испортить неумелой работой. И напротив, из неброской ткани можно сделать вещь, которая выдержит годы. Но что именно культура считает материалом русского героя?

Правда. Первой нитью оказывается правда. Русское слово «правда» больше фактической точности. В нём соединяются истина и справедливость. Можно формально не солгать и всё же поступить не по правде. Можно нарушить установленное правило и сохранить нравственную правоту. Из этого различия рождается постоянное напряжение между законом и совестью. Русский культурный герой часто оказывается перед властью, которая требует подчинения, но утратила нравственное основание. Тогда человек апеллирует не к другому начальнику, а к правде как к высшей инстанции. В этом заключена огромная сила — и опасность. Чувство правды способно защитить совесть от несправедливого приказа. Но тот, кто слишком уверен в собственной правоте, легко превращает внутреннее убеждение в разрешение не считаться с другими. Правда нуждается не только в мужестве, но и в смирении перед возможностью собственной ошибки.

Воля. Воля в русском языке — не только право выбирать. В ней слышатся простор, выход из тесноты, разрыв ограничений. Русский герой не всегда свободен внешне. Он может быть связан приказом, бедностью, происхождением, военной необходимостью. Но культура требует от него внутренней области, куда не должен проникнуть страх. Воля начинается с решения не отдавать обстоятельствам последнего слова. Она может принять форму побега, бунта, отказа, исповедания веры, профессиональной честности или молчаливого упорства. Но воля также двусмысленна. Освобождённая от ответственности, она становится своеволием. Поэтому настоящий герой отличается от мятежника не силой неповиновения, а целью.

Терпение. Русское терпение часто изображают то величайшей добродетелью, то национальным несчастьем. Обе оценки справедливы. Терпение позволяет человеку пережить холод, войну, голод, утрату, несправедливость. Оно собирает внутренние силы и не даёт страданию разрушить достоинство. Но терпение может стать привычкой к недопустимому. Человек продолжает выносить унижение не потому, что силён, а потому, что боится признать необходимость сопротивления. Граница между стойкостью и покорностью проходит внутри личности. Культура не может провести её заранее.

Смекалка. Богатырская сила почти никогда не существует без находчивости. Русский герой действует в мире, где необходимых средств обычно меньше, чем препятствий. Отсюда особая ценность смекалки — умения сделать из недостатка ресурс, увидеть выход там, где инструкция закончилась. Смекалка рождается не от презрения к порядку, а от опыта жизни в обстоятельствах, где порядок ненадёжен. Ею можно спасти человека. Ею же можно бесконечно латать систему, которая давно нуждается в перестройке.

Сострадание. Без сострадания сила остаётся только способностью принуждать. Русская литература раз за разом переносила внимание с победителя на униженного, бедного, больного, смешного, социально незаметного человека. Вопрос «кто сильнее?» уступал вопросу «кто увидел чужую боль?». Поэтому воином культурного кода может оказаться не тот, кто победил врага, а тот, кто не позволил другому погибнуть в одиночестве.

Самоирония. Русский герой нередко шутит в момент, когда, по всем правилам, должен произносить возвышенную речь. Это не недостаток серьёзности. Юмор возвращает человеку внутреннюю свободу. Опасность может распоряжаться его телом, временем и обстоятельствами, но не получает полного контроля над его сознанием. Самоирония мешает герою превратиться в памятник самому себе.

Жертвенность. Наконец, культура требует готовности поставить общее выше личного. Здесь проходит самая опасная граница. Свободная жертва может стать высшим проявлением любви. Жертва, потребованная начальством и объявленная обязательной, превращается в эксплуатацию. Человек имеет право отдать себя. Но никто не приобретает автоматического права распоряжаться его жизнью. Культурный код достигает нравственной высоты там, где жертва свободна. И падает до бесчеловечности там, где героизмом называют чужую обречённость.

Не кровь, а культурная работа

Слова «по-русски скроен» легко принять за указание на происхождение. Но культурные качества не передаются биологически. Человек может родиться в русской семье и остаться вне русского культурного пространства. И наоборот, человек иного происхождения может войти в язык, литературу, историческую память и этические напряжения русской культуры настолько глубоко, что её пароли станут частью его внутренней речи.[180]

«Русский» в этой книге, как сказано во вводном уроке, — понятие культурное: обозначение культурно-языковой традиции и способа участия в ней.

Культура не наследуется как цвет глаз. Она требует работы — чтения, слушания, памяти, сопереживания и поступка.

 

 

Глава 49. Множество. Мир и соборность

Второе слово, родившееся на равнине, — «мир». Оно значит и вселенную, и общину, и отсутствие войны, и это совпадение не случайно. Сельский мир — община, сообща владевшая землёй и сообща отвечавшая перед властью, — был для крестьянина всей обозримой вселенной, а согласие внутри него — условием выживания. «Всем миром» строили дом погорельцу, «на миру» решали споры, и там же, по пословице, даже смерть красна.

Рядом стоят вече и сход, артель и помочь, Земский собор. Русский человек выживал на огромных, холодных, малолюдных пространствах только вместе: индивидуалист в Сибири погибал в первую зиму. Отсюда в русском сознании недоверие к частному интересу и доверие к общему делу — не идеология, а опыт тысячелетия.

Община защищала, но она же судила

В старой орфографии эти значения различались, но в культурном сознании давно сблизились: мир — это порядок, общность, пространство своих и состояние согласия.[181]

Крестьянский мир был не отвлечённой идеей, а способом выживания. Община распределяла землю, организовывала работу, помогала пострадавшим от пожара, поддерживала семьи, оставшиеся без взрослых работников. Дом можно было поставить одному лишь в сказке. В действительности его поднимали сообща.

Отсюда происходит не только русская привычка к коллективному действию, но и глубокое понимание зависимости человека от других. «С миру по нитке — голому рубаха» — не сентиментальный призыв к доброте, а социальная технология общества, в котором беда одного легко могла завтра стать бедой всех.

Община защищала. Но она же судила. Мир мог прийти на помощь погорельцу, а мог потребовать от человека быть как все. Он создавал солидарность и одновременно подозрительно относился к чрезмерной самостоятельности. Поддерживая слабого, община ограничивала сильного. Спасая от одиночества, она не всегда оставляла пространство для свободы.

Русская культура постоянно колеблется между этими двумя моделями. В ней живёт мечта о братском единстве — и страх перед одиночеством. Уважение к общему делу — и привычка прятаться за коллективной безответственностью. Готовность помогать всем миром — и желание переложить решение на кого-то другого.

Здесь становится необходим одинокий герой. Он появляется не потому, что мир не нужен. Напротив, он возникает тогда, когда мир перестаёт быть собой.

Если община молчит перед несправедливостью, кто-то должен заговорить. Если войско отступило, кто-то должен задержать врага. Если установленный порядок защищает сильного от правды, отдельный человек должен напомнить, ради чего порядок существовал.

Одинокий герой — не отрицание соборности. Это её чрезвычайный представитель.

Как мир судит: людскость и справность

У мира был свой суд, и у этого суда — свой словарь. Его основание — слово, которое почти не попало в словари: людскость. Так называют исходное состояние, при котором человек в другом человеке видит человека. Это не добродетель, а минимум, порог, от которого отсчитывается всё остальное; в провинции людскость ценят выше образования, богатства и должности, и «людской человек» — высшая бытовая похвала. Ниже порога начинается безлюдство. Слово обманчиво: безлюдье — про пространство, про пустую степь и заброшенную деревню, а безлюдство — про человека, который вокруг себя людей уже не видит, а видит тени, функции и препятствия.

Дальше народный язык выстраивает целую лестницу вниз. Нелюдь знает, что перед ним люди, но чужая боль его не трогает. Кровосос и упырь живут чужими силами: первый тянет понемногу, второй так, что рядом с ним вянет жизнь. Душегуб — слово без юридического эха: такого состава нет ни в одном кодексе, потому что душегуб не убивает, а губит, долго и методично, как засуха губит посев. Вся лестница выстроена одним движением: человек постепенно перестаёт видеть в другом человека — сначала не замечает, потом не щадит, потом пользуется, потом губит. Душегуб вырастает из безлюдства, и потому мир начинал свой суд с самого низкого порога: видишь ли ты соседа.

Вверх от этого порога ведут свои слова. Горазд — тот, кто умеет: признание мастерства без диплома, потому что мир не спрашивает, где учился, а смотрит, что получилось. Путный — тот, от кого есть толк, кто идёт по пути, а не болтается без направления; беспутный — его противоположность. Справный — высшая деревенская оценка хозяина: дом стоит, забор не завалился, скотина накормлена, дети обуты. Справный — не богатый (богатство в деревне подозрительно), а ответственный каждый день, без выходных. Никудышный — не злой и не подлый, а просто ни на что не опора; с ним не ссорятся, его обходят и делают сами. Рядом стоят два женских глагола: хозяйка хлопочет и управляется, и «она управляется» значит, что дом стоит и стоит на ней.

Где выносились эти оценки? На посиделках. Посиделки — провинциальный парламент: сидят у кого-нибудь дома, на завалинке или в сенях и обсуждают соседей, погоду, цены, власть, жизнь и смерть. Здесь решается, кто справный, а кто никудышный, кого уважать, а кого сторониться, и приговор этого суда общественного мнения обжалованию не подлежит. Молодёжь собиралась на вечёрки — зимой, с прялками и гармошкой, — и через них проходила вся деревенская личная жизнь. А на гульбище — в Масленицу, на Троицу, на свадьбу — гуляла вся деревня: неделю работали, теперь выдох.

Масса и собор

Русская мысль издавна искала слово для такого единства людей, которое не уничтожало бы личность. Философ Алексей Хомяков нашёл его в середине XIX века — соборность. Соборность — не механическое соединение людей и не власть большинства над меньшинством, а свободное единство личностей, связанных общей верой и любовью. Личность не растворяется в целом, но и не живёт замкнутым островом.[182]

Эту мысль легко исказить, смешав соборность с коллективизмом. Различие можно выразить коротко: масса требует одинаковости, собор требует созвучия. Масса говорит человеку: не выделяйся. Соборность говорит: твой голос необходим, но он должен слышать другие голоса.

Вот ответ на давнюю тревогу философов свободы — от Бердяева до наших дней, — что общее подавит личное. Общее дело, понятое как масса, превращается в казарму. Общее дело, понятое как собор, остаётся тем, чем его задумал Фёдоров: делом со всеми и для всех, но не вопреки каждому.

Николай Фёдоров, о котором речь впереди, выразил то же различие другой парой слов и поставил один из самых точных диагнозов массового общества. Толпа — это люди, собранные внешней силой: рынком, страхом, зрелищем, приказом. В толпе личность исчезает, а все вместе остаются чужими друг другу. Собор — это люди, собранные внутренней связью: общим делом и общей памятью. В соборе каждый остаётся собой и при этом связан с каждым.

Различие толпы и собора — главная защита от искажений самой идеи. Когда в XX веке общее дело попытались проводить методами толпы — приказом и страхом, — оно превратилось в свою противоположность.

Эту оговорку нельзя пропустить, говоря о срединной земле. Община была не только взаимопомощью, но и круговой порукой; мир не только защищал, но и не отпускал. Тот же уклад, который помогал выжить, мешал тому, кто хотел жить по-своему. Соборность — идеал, которому действительность соответствовала редко, и честный разговор о ней должен держать в поле зрения обе её тени: казарму, выдающую себя за собор, и безразличие, выдающее себя за свободу.

Обычай вместо статьи: кулачки

Мир умел не только помогать и судить, но и вводить в берега то, что иначе разрушило бы его изнутри. Самый наглядный пример — кулачный бой, сохранявшийся в провинции до середины XX века. Кулачки — не драка (драка от злости), а состязание: стенка на стенку, по правилам, при зрителях, с судьёй из стариков. Бить лежачего нельзя, бить ниже пояса нельзя, а за свинчатку в рукавице, если поймают, позор ложился на весь род. Бились «улица на улицу» — одна сторона деревни против другой, — а в больших сёлах «конец на конец»: верхний против нижнего, заречный против всех. Улица и конец здесь не адрес, а свой круг, и «наш конец ваш побьёт» говорит не о ненависти, а о местной гордости. После боя — общий стол и общие синяки; завтра эти же люди вместе выйдут на сенокос.

Русская провинция не запрещала кулак, а регулировала его. Дралась не толпа, а строй; били не кого попало, а равного; заканчивали не убийством, а застольем. Энергия, не находящая выхода, разрушает изнутри; энергия, выпущенная по правилам, строит. Кулачки были школой, где парень учился держать удар и не бить слабого, — той самой школой, из которой выходили на заставу. Обычай здесь — закон, у которого нет статьи, но есть сила.

Две линейки

Как общество относится к тому, кто слаб, чужд или не нужен? Ответы двух культур, английской и русской, можно свести вместе. Привожу этот свод с оговоркой, которая стоит во вводном уроке: своеобразие — не превосходство, и речь идёт не о добрых и злых народах, а о том, что каждая культура считала нормой, а что — исключением.

Чужая вера. На Западе — крестовые походы, резня в Иерусалиме, разгром православного Константинополя. В России — ни одного крестового похода; мечети Казани и дацаны в составе одной империи.

Нищий и бездомный. В Англии бродяге полагались клеймо, прожжённое ухо, виселица, потом работный дом. На Руси калике перехожему — ночлег, подаяние, богадельня.

Больной душой. Лондонцы ходили смотреть на безумных в лечебницу Бедлам за плату; позднее пришли евгеника и стерилизация «слабоумных». В России юродивый и блаженный — святой, которому позволено обличать царя.

Преступник. В Англии — «кровавый кодекс»: виселица за кражу и казнь как гулянье. В России каторжника называли «несчастным» и подавали ему милостыню; при Елизавете от смертных казней отказались.

Голодный. Для Мальтуса ему нет прибора на пиру природы, и ирландское зерно в голод уходит на вывоз. Русский ответ — кормить миром, «чем богаты»: старая деревня помогала погорельцам и сиротам сообща.

Умерший. Тела на виселицах в цепях и головы на воротах — и синодики с поминовением; у Фёдорова — долг вернуть к жизни всех отцов.

Теснота мира. «Боливар не выдержит двоих»: лишних надо сократить. И ответ Циолковского: нельзя вечно жить в колыбели — мир надо расширить.

Справедливость требует оговорки. В Англии были и Диккенс, и филантропы-квакеры, кормившие голодную Ирландию, а в России — и крепостное право, и Салтычиха. Английский милосердный человек спорил с законом. Русский жестокий человек спорил с обычаем, с церковью и с самим народом. Поэтому цивилизация, клеймившая бродяг и придумавшая евгенику, могла веками называть варварской страну юродивых и калик. Она судила Россию по её тиранам, а себя — по своим праведникам.

Добавлю и вторую оговорку. Свод сопоставляет нормы, а не судьбы, и одна и та же страна знала и милостыню каторжникам, и самих каторжников в числе, какого не знала Англия. Он полезен не как приговор, а как поправка к привычному взгляду, для которого срединная земля — синоним жестокости. В четвёртом уроке мы видели, как слово «самодержавие» было прочитано наоборот; здесь то же самое показано на обычаях.

Род как собор

В Барселоне больше века строится собор, который его архитектор Антони Гауди заведомо не надеялся увидеть законченным. Называется он «Саграда Фамилия» — Святое Семейство. Каталонское família и наша «фамилия» — одно и то же слово. Строится собор на пожертвования, без казны и покровителей, на дарах тысяч людей, каждый из которых знает, что не увидит конца стройки. Гауди оставил чертежи и веру тех, кто продолжит строить по духу, раз нельзя по букве.

Таков и род. Он похож не на реку, текущую по прямой от истока к устью, а на собор, который начинают, заведомо зная, что не увидят завершения. Дети становятся следующими каменщиками на той же неоконченной стройке.

Так строились и большие дела срединной земли. Циолковский расписал план освоения космоса на шестнадцать этапов, прекрасно понимая, что сам не доживёт и до третьего. Неоконченная мысль ждёт своего часа терпеливее, чем мог бы ждать её автор: мысли, в отличие от людей, не устают от ожидания. Фёдоровская мысль о выходе в небо ждала от 1870-х годов до 12 апреля 1961-го — почти столетие — и дождалась.

В Японии есть святилище Исэ. Каждые двадцать лет его возводят заново на соседнем участке, в точности повторяя прежнее. Делают это не из-за ветхости, а для того, чтобы мастера успели передать умение из рук в руки, пока оно живо. Традиции больше тринадцати веков, и храм в ней всегда новый. Гёте сказал о том же в «Фаусте»: то, что досталось тебе от отцов, нужно заново приобрести, чтобы по-настоящему этим владеть. Наследство переходит к нам в минуту, когда оглашают завещание. Наследие не переходит никогда — каждое поколение добывает его своим трудом.

Годовой круг и проводы

Род держится не только памятью, но и ритмом. Провинция живёт не по календарю, а по кругу, и круг этот — не расписание, а дыхание: вдох — весна и лето, работа, рост и свет; выдох — осень и зима, уборка, запас и темнота. Городской человек живёт линейно: понедельник, срок сдачи, отпуск. Провинциальный — циклически: посадил, вырастил, убрал, засолил, пережил зиму, посадил снова. Так жили деды, так будут жить внуки.

У круга свои вехи. Масленица — проводы зимы и русский карнавал без масок: блины, гульбище, кулачки, чучело на костре, катание с горки. Пасха — главный праздник года, конец поста, зимы и тёмного времени; в этот день «Христос воскресе» говорят соседу, недругу и тёще и на один день прощают всё. Троица — праздник зелени, когда дом украшают берёзовыми ветками. Сенокос — две-три недели, в которые решается, переживёт ли скотина зиму: мужики косят, бабы гребут, дети подносят воду. Засолка — осенний цех на кухне, итог которого — полный погреб и зима без голода. Покров — граница между волей и теплом: на Покров кончаются свадьбы и начинаются посиделки; волю дало лето, тепло даст печка.

Тот же круг замыкает и человеческую жизнь. В городе смерть прячут: увозят в морг, хоронят через фирму, поминают в ресторане. В провинции смерть — дома: покойник лежит в горнице, соседи приходят проститься, гроб несут на руках, могилу копают сами. Это общее дело, от которого нельзя уклониться: не прийти на похороны хуже, чем не прийти на свадьбу. На поминках вспоминают, каким был покойный, едят кутью и пьют не чокаясь; поминают снова на девятый и на сороковой день, а на Троицу идут на кладбище не горевать, а навестить: принести цветы, посидеть у могилы, рассказать новости. Провинциальный человек ставит на стол лишнюю тарелку и разговаривает с ушедшими по ночам. Это не суеверие, а связь, которая со смертью не рвётся, а только меняет форму. Фёдоров, требовавший помнить всех отцов, узнал бы в этом обычае свою философию, прожитую без книг.

Стол и дорога

Мир как община оставил след не только в учреждениях, но и в самых простых вещах — в том, как садятся за стол и как провожают в путь.

Особое место в русском культурном пространстве занимает стол. За столом человек перестаёт быть прохожим. Ему дают место, хлеб, чашку, возможность говорить и слушать. Совместная еда временно превращает разрозненных людей в круг.

Стол стоит у красного угла — самого почётного места в избе, где висят иконы. Красный значит красивый, главный: гостя сажали под иконы, хозяин садился сбоку, лавки шли от угла вдоль стен. Красный угол — ось дома, от которой отсчитывается всё пространство; дом без него — как человек без лица. Вторая ось — печь: она кормит, греет, лечит и сушит, на ней спят старики и дети, и печник в деревне уважаем наравне с попом и фельдшером. «Танцевать от печки» значит начинать с главного. Между домом и улицей лежат сени, по которым судят о хозяине, и завалинка, где сидят старики и судачат бабы: сидеть на завалинке — значит быть дома, но уже на людях.

Формула «чем богаты, тем и рады» сообщает не о количестве угощения, а о типе отношений: ценность гостя не должна измеряться стоимостью поданного. Но рядом существует другой голос: «Незваный гость хуже татарина». Гостеприимство признаётся добродетелью, однако дом имеет право на границу.

Даже здесь культурный код остаётся двоичным. Он одновременно открывает дверь и охраняет порог.

Другой важнейший образ — дорога. Русская дорога соединяет дом и неизвестность. Уходящий человек покидает защищённое пространство, но не становится полностью чужим. Ему желают доброго пути, дают что-то с собой, ждут возвращения.

У дороги есть свои пороги. Околица — край деревни, последний забор, за которым начинается простор; провожать до околицы — значит проводить до края своего мира, и в этом слове слышится прощание. За околицей начинается большак — главная дорога из деревни в город. По большаку приезжает почта, по нему уходят на войну и по нему возвращаются — или не возвращаются. Большак разбит и в распутицу непроезжий, но он есть, и этим деревня отличается от хутора: у хутора большака нет, только тропа.

Дорога является пространственным аналогом незаконченной цитаты. Её начало известно, продолжение — нет. Человек отправляется в путь как первая половина фразы. Отзывом станет то, каким он вернётся.

Поэтому культурное пространство нельзя представить неподвижной территорией. Оно состоит из маршрутов между домом и полем, своим и чужим, памятью и будущим. Человек не просто находится внутри культуры. Он постоянно пересекает её границы.

Самый малый переход границы между своим и чужим совершается на деревенской улице. В провинции здороваются дважды. Сначала издали: увидел человека на другом конце улицы — поднял руку. Это знак узнавания: я тебя вижу, ты меня видишь, мы оба здесь. Потом вблизи — «здравствуйте», рукопожатие, взгляд в глаза: это уже встреча. Не поздороваться здесь — не невежливость, а заявление «я тебя не замечаю», и такого человека спросят: «А ты что, не людской?» Двойное приветствие — не этикет, а устройство жизни, в которой расстояние между людьми измеряется не метрами, а вниманием. Первый жест говорит: я тебя помню. Второй — я тебе рад. По сути это те же пароль и отзыв, о которых пойдёт речь в главе 51, только сказанные рукой.

 

 

Глава 50. Скобки. Богатырь и застава

У равнины без естественных границ граница может быть только живой. Её держат не горы и не проливы, а люди, стоящие на ней. В былинах это называется заставой: в чистом поле, на краю обжитой земли, стоят богатыри и смотрят в степь. Застава — не крепость и не стена. Это место, где кончается своё и откуда первым видно чужое.

Образ этот не выдуман сказителями. За ним стоят засечные черты, сторожи и станицы — цепи укреплений и разъездов, которыми Московское государство веками отгораживало пашню от степи и которые шаг за шагом сдвигались на юг и восток. За ним стоит казачество — люди, ушедшие на волю и ставшие заставой. И за ним стоит та особенность самодержавия, о которой шла речь в четвёртом уроке: власть, родившаяся из отказа платить дань, понимала себя прежде всего как защиту рубежа.

Богатырь: народ, собранный в одном теле

Первым великим одиноким воином русской культуры стал богатырь.[183]

Былинный герой почти всегда больше обычного человека. Он сильнее, выносливее, иногда мудрее, иногда простодушнее окружающих. Пространство вокруг него тоже становится огромным: широкая степь, дальняя дорога, непроходимая застава, враг, чья сила не имеет человеческой меры.

Но богатырь не является частным искателем приключений. Его сила получает смысл только в отношении к Русской земле.

Илья Муромец может спорить с князем Владимиром. Может разгневаться, уйти, отказаться подчиняться. Однако конфликт с князем не означает измены земле. Властитель и страна в былинном сознании — не одно и то же. Князь способен ошибиться. Богатырь способен нарушить его волю. Но защитить Киев от врага он всё равно должен.

Здесь появляется важнейшая черта русского героического кода: верность общему целому может потребовать неповиновения его официальному представителю. Герой служит не просто приказу. Он служит смыслу, ради которого приказ должен быть отдан.

Однако древнерусская культура знала опасность личной силы, утратившей связь с целым. «Слово о полку Игореве» построено именно на этом противоречии.

Князь Игорь мужественен. Автор не отказывает ему в воинской доблести. Но его поход самоволен и самонадеян. Желание личной славы опережает общую необходимость. Игорь идёт в поле не потому, что остался последним защитником, а потому, что решил действовать отдельно.

Его поражение становится уроком: одиночество ещё не делает человека героем. Не всякий, кто вышел один, является воином общего дела. Иногда одиночество — форма гордыни.

Чтобы отличить одно от другого, культура задаёт главный вопрос: кого или что представляет этот человек, кроме самого себя?

Один в поле

Народная мудрость говорит: один в поле не воин. Но культура возражает самой себе: «И один в поле воин, если он по-русски скроен». Как возникла эта пара, говорилось в главе 48; здесь важно, что делает возражение возможным.

Былинный богатырь выходит в поле один, но внутренне он не одинок. За ним стоят город, земля, могилы предков, беззащитные люди. Его тело единично, но воля его — воля множества. Он — народ, на мгновение собранный в одном человеке.

Отсюда и отношение к защите, которое трудно объяснить со стороны. Защита своего — не воинственность: это сыновний долг перед теми, кто лежит в этой земле. 1380, 1612, 1812, 1945: каждые сто — двести лет страна встаёт против нашествия, и каждый раз её спасает не армия наёмников, а народ, ставший ополчением.

Есть в истории заставы и эпизод, который показывает её в чистом виде. В августе 1891 года на Памире русский полковник встретил британского офицера, объявил ему, что тот находится на русской территории, и попросил уйти. Никто ни в кого не стрелял; офицеры вместе поужинали, и англичанин подчинился. Подробно этот случай разобран в главе 57. Застава в её лучшем виде и есть такое спокойное присутствие: прийти, встать и не уйти.

Литература испытывает героя

Фольклор создаёт архетип. Литература подвергает его испытанию. Её интересует не только момент подвига, но и цена, внутреннее сомнение, возможная ошибка. Былинный богатырь почти не спрашивает, правильно ли он поступает. Герой литературы редко избавлен от этого вопроса.[184]

Калашников: честь против власти. Купец Калашников у Лермонтова выходит на поединок с опричником Кирибеевичем, защищая честь семьи. Он понимает устройство мира, в котором живёт. Знает, что противник близок к царю. Понимает, что даже победа не обеспечит спасения. И всё-таки выходит. Калашников один, но его одиночество не эгоистично. За ним стоит представление о границе, которую власть не имеет права переступать. Он защищает не только личную обиду, но и саму возможность достоинства в мире, где приближённый к силе чувствует себя безнаказанным. Победив в бою, герой погибает по приговору царя. Внешний порядок торжествует. Нравственный — остаётся за Калашниковым. Русская культура особенно внимательна к таким победам, которые невозможно отличить от поражения, если смотреть только на результат.

Тушин: подвиг без героической позы. Капитан Тушин в «Войне и мире» не похож на человека, которого заранее приготовили для памятника. Он маленький, неловкий, неуверенный перед начальством. Но в бою его батарея продолжает действовать почти без прикрытия. Он не думает о собственной исключительности и не произносит слов о подвиге. Толстой как будто намеренно снимает с героизма парадную форму. Настоящий воин может выглядеть совсем не так, как принято изображать воина. Тушин делает необходимое, потому что находится на своём месте. Его мужество профессионально и почти буднично. Это важный поворот культурного кода: человек становится героем не тогда, когда желает превзойти других, а когда до конца выполняет дело, которое оказалось поручено именно ему.

Соня: безоружный воин. Соня Мармеладова из «Преступления и наказания» не сражается оружием. У неё нет положения, образования, денег или общественного влияния. Всё, что у неё остаётся, — способность сострадать. Но именно её присутствие разрушает теорию Раскольникова сильнее любого логического доказательства. Он пытается поставить себя над человечеством. Соня возвращает его к людям. Она не оправдывает преступление, но не отказывается от преступника как от человека. Это особая форма воинства: не победить другого, а не позволить злу окончательно определить его судьбу. Русский культурный код узнаёт силу не только в ударе, но и в способности остаться рядом.

Матрёна: праведник повседневности. Матрёна у Солженицына живёт так, что окружающие принимают её бескорыстие за непрактичность, а отсутствие накопленного имущества — за жизненную неудачу. Она никого не побеждает. Не произносит программных речей. Не возглавляет сопротивление. Она просто помогает. Лишь после её смерти становится видно, что именно на таких людях держался мир. Не государство, не громкая идеология, не публичная добродетель, а незаметная готовность делать для других то, за что не будет награды. Матрёна — одинокий воин мирного поля. Её подвиг состоит в том, что она не позволила выгоде стать окончательным законом человеческих отношений.

Тёркин: один из всех. Василий Тёркин у Твардовского обладает редким свойством: он отдельный человек, в котором множество людей узнаёт себя. Он не великий полководец и не исключительный избранник. Он солдат среди солдат. Его сила — в полноте обыкновенных качеств: выдержке, юморе, мастерстве, смекалке, способности поддержать другого. Тёркин один, но никогда не отделяет себя от остальных. Он не «сверхчеловек», возвысившийся над народом. Он человек, в котором народная стойкость получила личное лицо.

Присвоенный подвиг

Герой нужен не только народу. Он нужен власти. Любое государство стремится рассказывать истории, подтверждающие правильность существующего порядка. Подвиг отдельного человека становится особенно удобным материалом: он эмоционален, понятен, легко превращается в памятник, школьный рассказ или праздничную речь.

Советская культура довела эту работу до огромного масштаба. Солдат, лётчик, рабочий, полярник, учёный, колхозница становились героями общего дела. Их индивидуальная исключительность объяснялась не отделением от коллектива, а предельной верностью ему. В этом заключалась внутренняя логика советского героизма: один способен на невозможное, потому что за ним стоит народ.

Но между реальным человеком и культурным образом всегда возникает расстояние. Жизнь противоречива. Памятник однозначен. В биографии присутствуют страх, случайность, ошибки, чужая помощь, конфликт с начальством. В официальной версии остаётся ясная линия движения к подвигу. Так человек превращается в пример.

Подобное превращение не обязательно является ложью. Общество действительно нуждается в нравственных образцах. Но образец начинает вытеснять человека. Его сомнения кажутся лишними, страдание — обязательным, гибель — красивой.

Особенно опасно, когда прославление героизма закрывает вопрос о причинах, сделавших подвиг необходимым. Почему солдат остался без поддержки? Почему врач должен работать за пределами человеческих сил? Почему спасение людей зависит от того, нарушит ли кто-то инструкцию? Почему один честный человек вынужден противостоять целому учреждению?

Иногда героизм — свидетельство высоты личности. А иногда — свидетельство провала системы. Культура, способная только прославлять подвиг, но не способная устранить условия его постоянной необходимости, превращает героя в расходный материал.

Государственная память любит завершённость. Она устанавливает дату, формулу, список имён, порядок церемонии. Но живая культурная память продолжает задавать вопросы. Монумент говорит: «Так было». Личный рассказ добавляет: «Я помню иначе». Архив сообщает число. Семейная фотография возвращает лицу имя.

Зрелая культура не обязана разрушать памятник, чтобы услышать живого человека. Она должна удерживать оба уровня: общий образ события и множественность человеческого опыта. Без общего образа память распадается на несвязанные фрагменты. Без личного голоса она превращается в холодную формулу.

Тень великого подвига

У каждого сильного культурного образа есть тень. Образ одинокого воина способен пробуждать мужество. Но он же способен оправдывать общественное одиночество человека. «Ты сильный — справишься». «Настоящий герой не жалуется». «Просить помощи стыдно». «Другие выдерживали — и ты выдержишь». Так героический язык превращается в способ не замечать чужую боль.[185]

Культ чрезвычайности. Если общество постоянно живёт ожиданием последнего боя, нормальная повседневная работа начинает казаться незначительной. Человек, предотвративший катастрофу, остаётся незаметным. Человек, героически спасший мир из уже случившейся катастрофы, становится знаменитым. Но зрелая культура должна ценить не только подвиг пожарного, вошедшего в огонь, но и работу тех, кто не позволил зданию загореться.

Романтизация страдания. Страдание может раскрыть силу человека. Из этого не следует, что страдание необходимо создавать. Народ, переживший множество бедствий, естественно учится гордиться выносливостью. Иначе прошлое оказалось бы только бессмысленной болью. Но гордость за способность выдержать не должна превращаться в согласие терпеть всё новые унижения. Память о выживании обязана служить защите жизни, а не оправданию следующей жертвы.

Подмена солидарности жертвой. Формула «сам погибай, а товарища выручай» велика тогда, когда является свободным решением человека. Она становится опасной, если общество заранее назначает, кто должен погибать. Нельзя требовать от других героизма как нормы. Норма — создать условия, в которых человек не останется один.

Национальная исключительность. Слова «по-русски скроен» легко превратить в утверждение, будто мужество принадлежит одному народу. Это не только нравственно сомнительно, но и культурно неверно. Образ одинокого защитника существует почти повсюду: от библейского Давида до античного Горация, от рыцарского эпоса до современного супергероя. Русская особенность заключается не в монополии на героизм, а в определённом способе его осмысления: одинокий человек воспринимается как представитель общего целого, его нравственная победа может быть важнее физического выживания, а личная сила оправдывается служением правде. Культурная особенность не означает культурного превосходства.

Милитаризация жизни. Если любое разногласие становится войной, собеседник превращается во врага, компромисс — в капитуляцию, сомнение — в трусость. Воинский код должен уметь возвращаться с поля боя. Иначе общество разучивается жить в мире.

Мирный воин

В XX веке у этого образа появилось неожиданное продолжение. Таким одиноким воином был Юрий Гагарин в тесном шаре «Востока». Он был один — дальше от людей, чем кто-либо до него за всю историю рода человеческого. Но за его спиной стояли Королёв и тысячи инженеров, Циолковский с его формулой, Цандер и Кондратюк, погибшие, не дождавшись, библиотекарь, подбиравший книги глухому юноше, и смоленские крестьяне, пережившие оккупацию. Космонавт был один в поле — и в нём было собрано всё общее дело.

Случилось с ним и то, о чём сказано выше: живой Гагарин с его страхами, усталостью, шутками и трагической гибелью за штурвалом учебного самолёта постепенно скрывался за бронзой.

Есть у этого полёта и другая сторона. Гагарин полетел на боевой ракете, созданной для того, чтобы нести смерть. Он стал тем, кого можно назвать мирным воином: тем, кто взял оружие эпохи и обратил его в дорогу. За Гагариным полетели Титов, Терешкова, Леонов — и сотни людей из десятков стран.

Леонов заслуживает здесь отдельного слова. 18 марта 1965 года он первым из людей вышел из корабля в открытый космос. И он же был художником: брал на орбиту цветные карандаши и зарисовывал то, чего до него не видел никто, — восход Солнца над краем Земли. Вернувшись, вместе с художником Андреем Соколовым написал целую серию космических картин. Первый человек, оказавшийся один на один со Вселенной, взялся за карандаш. Для Фёдорова, мечтавшего соединить науку и искусство в одном деле, трудно придумать лучшего свидетеля: в открытом космосе работал не только инженер, но и мастер, оставивший там свой почерк.

У мирного воина есть и будничное, негероическое обличье, и о нём нужно сказать особо.

Современному человеку редко приходится выходить с мечом против превосходящего войска. Но нравственное поле никуда не исчезло. Оно возникает в кабинете, классе, больнице, лаборатории, редакции, семье, сетевой дискуссии.

Врач становится одним в поле, когда защищает пациента от бездушного административного решения. Учитель — когда отказывается унижать ребёнка ради удобства отчётности. Исследователь — когда не подгоняет вывод под ожидаемый результат. Свидетель травли — когда первым говорит: «Остановитесь». Специалист — когда не подписывает документ, последствия которого считает опасными. Человек — когда не повторяет ложь только потому, что её повторяют все.

Но здесь необходимо важное продолжение. Задача мирного воина — не навсегда остаться одиноким героем. Его настоящий успех состоит в том, чтобы превратить одиночное действие в общее. Один говорит первым. Второй понимает, что он не один. Третий перестаёт бояться. Возникает связь. Восстанавливается мир.

Герой нужен в момент разрыва. Солидарность нужна для жизни. Поэтому современную формулу русского культурного кода можно произнести так: Один способен начать. Но победа становится человеческой только тогда, когда рядом встают другие.

Так древний образ получает новый смысл. Богатырь стоял на заставе, чтобы степь не прошла в поле. Космонавт вышел за последнюю заставу, какая есть у человечества, — за край Земли. И оба были одни в поле только телом.

 

 

Глава 51. Тождество. Пароль и отзыв: культура, скрепляющая пространство

Остаётся последний вопрос, и для огромной страны он главный. Как понимают друг друга люди, разбросанные на тысячи вёрст и говорящие на десятках языков? Что делает их своими, если они никогда не встретятся? Ответ срединной земли — культура как система паролей, по которым узнают своих.

Код, которого нельзя увидеть

Слово «код» вызывает представление о точности: последовательности знаков, позволяющей открыть замок, прочитать сообщение или запустить программу. Поэтому выражение «культурный код» иногда понимают слишком буквально — словно существует секретная формула русского человека, которую достаточно обнаружить и расшифровать. Такой формулы нет.[186]

Культура не похожа на инструкцию, одинаково записанную в каждом представителе народа. Она ближе к огромной памяти, распределённой между миллионами людей. Часть этой памяти хранится в книгах, песнях, архитектуре и языке. Другая — в жестах, интонациях, семейных историях, способах встречать гостя, переживать горе, спорить, молчать и приходить на помощь.

Юрий Лотман называл культуру коллективной памятью и коллективным интеллектом. Это среда, в которой рождаются смыслы. Старый текст, попадая в новое время, начинает говорить иначе. Пословица, созданная в крестьянском мире, может стать формулой поведения учёного, врача или гражданина цифровой эпохи.

Культурный код не лежит где-то отдельно от людей. Он существует, только пока его кто-то читает. Книга, которую никто не открывает, остаётся предметом. Памятник, смысл которого забыт, становится камнем. Обычай, исполняемый без понимания, превращается в пустой жест. Даже язык продолжает жить лишь потому, что человек заново наполняет слова собственным опытом.

Поэтому главным носителем культурного кода является не государство, не архив и не абстрактный народ. Его носитель — отдельный человек.

Он получает культуру раньше, чем начинает рассуждать о ней. Получает вместе с первым услышанным словом, материнской интонацией, сказкой на ночь, семейным застольем, школьным рассказом о прошлом. Он ещё не знает слова «идентичность», но уже понимает, кого называют своим, чего следует стыдиться, кому надо уступить место, почему нельзя бросить товарища и отчего некоторые песни заставляют взрослых замолчать.

Позднее человек начинает замечать, что унаследованные правила не складываются в безупречную систему. Одни требуют смирения, другие — сопротивления. Одни учат доверять, другие — проверять. Одни ставят общее выше личного, другие напоминают, что своя рубашка ближе к телу.

Тогда культура перестаёт быть только наследством. Она становится задачей. Человек должен не просто нести её, как несут фамилию или старую семейную вещь. Он должен различать её голоса, понимать обстоятельства их рождения и решать, какому из них следовать. Культурный код — не то, что избавляет от выбора. Это то, что делает выбор осмысленным.

Как устроен этот код изнутри, хорошо видно по словам, которыми он называет состояния души. Столичный человек скажет «мне плохо»; провинциальный скажет маета, смурь, хандра, тоска зелёная — и каждое слово будет про разное «плохо». Тоска — главное русское состояние, не имеющее точного перевода: не грусть и не печаль, а когда душа болит, а отчего — не скажешь; душа, которая помнит то, чего не было, или ждёт того, что не придёт. Маета — когда душа не на месте и ни за что не взяться. Хандра — тоска, повернувшаяся внутрь, усталость от самого себя; Пушкин в «Онегине» поставил её рядом с английским сплином: «короче: русская хандра». Смурь — уныние пополам с раздражением, которое проходит, как облако, если его не задеть.

Рядом стоят слова потяжелее. Окаянный — по народному толкованию, от Каина: человек, который живёт с ощущением, что с ним давно что-то не так; «окаянный я», сказанное за столом, — не жалоба, а самодиагноз. Неприкаянный — тот, кто не прибился ни к какому берегу: у него может быть дом, семья и работа, но внутри он стоит на обочине, и никто не зовёт его войти. А на другом полюсе — благодать, состояние полного согласия с миром, которое нельзя устроить, но можно дождаться вечером на крыльце, и тёплышко — одно из самых нежных русских слов: не тепло, а уют и защищённость, то, ради чего человек возвращается домой. Если дома нет тёплышка, то и дома нет. Культура, различающая столько оттенков душевной тяжести и света, не беднее других, а внимательнее.

Пароль и отзыв

Стоит одному человеку сказать: «Мороз и солнце…» — и другой, если он вырос в том же культурном пространстве, почти непроизвольно ответит: «День чудесный!» «Скажи-ка, дядя…» — «Ведь недаром…» Первая половина фразы работает как пароль, вторая — как отзыв. Лингвисты называют такие тексты прецедентными.

Самый древний и самый глубокий пароль русской культуры звучит раз в году, в пасхальную ночь. Один человек говорит: «Христос воскресе!» Другой отвечает: «Воистину воскресе!» Отзыв здесь не сообщает новых сведений. Он подтверждает участие в событии, которое переживается не как далёкое прошлое, а как настоящее.

Николай Фёдоров, библиотекарь и мыслитель, о котором пойдёт речь в последних главах, считал этот обмен ключом ко всему своему учению. Пасху он называл праздником, который должен стать делом. Сказать «воистину воскресе» и ничего не сделать для того, чтобы смерть отступила, — значит, по его мысли, ответить на пароль только губами. Настоящий отзыв даётся поступком.

У двадцатого века появился и собственный пароль. Он прозвучал утром 12 апреля 1961 года. «Поехали!» — сказал один. И весь мир ответил одним именем: «Гагарин». С тех пор эти два слова работают как пароль и отзыв для нескольких поколений по всей планете.

И ещё одно совпадение, которое трудно назвать случайным. Культура, ставшая из наследства задачей, — это почти дословно фёдоровская мысль: память о предках не хранят, её исполняют.

Камертон культурной памяти

Культурное пространство — не музейное помещение, в котором аккуратно расставлены произведения прошлого. Оно больше похоже на поле смыслового напряжения. В нём слова, образы и интонации связаны между собой так, что один знак способен вызвать целую цепь воспоминаний. Человек произносит несколько слов — и собеседник достраивает невысказанное.[187]

У лукоморья… — Дуб зелёный. Буря мглою… — Небо кроет. Я помню чудное… — Мгновенье. Белеет парус… — Одинокий. Люблю грозу… — В начале мая. Выхожу один я… — На дорогу. Есть женщины… — В русских селеньях. Служить бы рад… — Прислуживаться тошно.

В каждом случае первая часть выполняет роль пароля. Вторая является отзывом, подтверждающим, что оба собеседника находятся внутри общего символического пространства.

Лингвисты, как уже сказано, называют подобные узнаваемые произведения и выражения прецедентными текстами и прецедентными высказываниями. Они обладают надличностным характером, многократно воспроизводятся в речи и входят в общую когнитивную базу культурного сообщества. Но сухой термин описывает только устройство явления. Человеческое переживание точнее передаёт образ камертона.

Камертон издаёт определённый звук, по которому настраиваются инструменты. Он не играет музыку вместо оркестра. Он создаёт условие, при котором разные инструменты могут зазвучать согласованно. Так же действует культурная формула.

«Мороз и солнце» настраивает собеседников не только на продолжение пушкинской строки. Вместе со словами возвращаются ритм, зимний свет, ощущение ясного утра после вчерашней вьюги, школьная память, голос учителя или близкого человека, когда-то читавшего стихотворение вслух.

Люди ещё ничего не сказали друг другу о собственном отношении к зиме, Пушкину или России. Но на несколько мгновений их восприятие оказалось настроено на одну частоту. Таково одно из главных свойств культурного пространства: оно позволяет человеку входить в чужое сознание не через подробное объяснение, а через узнаваемый знак.

Если произнести «мороз и солнце» вне культурного контекста, продолжений может быть бесконечно много. Мороз и солнце могут обещать холодный день, хорошую прогулку, обманчивую погоду, сияние снега. Но в русском культурном пространстве эти два существительных, соединённые именно в такой последовательности и произнесённые с узнаваемой интонацией, перестают быть свободными. Они входят в ритм пушкинской строки. Человек отзывается «день чудесный» не потому, что логически вычислил продолжение. Он узнаёт музыкально-смысловой рисунок.

Пароль обращён одновременно к словесной памяти, ритму, интонации, образу и эмоциональному переживанию. Он затрагивает даже обстоятельства, при которых текст был впервые услышан. Поэтому правильный отзыв вызывает особое чувство удовлетворения. Фраза замкнулась. Незавершённое стало целым. Между говорящими возникло краткое подтверждение: «Мы оба знаем, откуда эти слова. Мы слышим больше, чем было произнесено».

Культурное общение почти всегда содержит такую избыточность понимания. Значительная часть смысла не произносится, потому что предполагается общей.

Цитата как культурное рукопожатие

В обычном рукопожатии люди подтверждают мирное намерение и взаимное признание. Культурная цитата выполняет похожую функцию на уровне сознания. Один человек произносит начало. Другой принимает его и возвращает завершение. Это маленький акт доверия.

Иногда он происходит всерьёз, иногда — в шутке. Два незнакомых человека могут оказаться ближе после того, как один произнесёт строку, а другой её продолжит. На мгновение исчезает необходимость объяснять, кто они. За них говорит общий текст.

Так литература перестаёт быть только объектом школьного изучения. Она становится способом узнавания людей. Пушкинская строка живёт не потому, что напечатана во множестве изданий. Она живёт потому, что один человек может произнести её половину и быть уверенным: где-то найдётся другой, который вернёт ему вторую.

Живая культура не только правильно продолжает цитаты. Она умеет играть с ожиданием. На пароль «мороз и солнце» человек может ответить не «день чудесный», а намеренно придумать ироническое продолжение. Но такая игра возможна лишь при условии, что канонический ответ известен обоим. Чтобы нарушить цитату, необходимо сначала её узнать.

Ирония, пародия, переиначивание пословицы — не обязательно разрушение культурной памяти. Иногда это доказательство её активности. Текст настолько хорошо известен, что становится материалом нового творчества. Правильный отзыв подтверждает память. Нарушенный отзыв подтверждает свободу внутри памяти.

Код узнавания и код выбора

После пушкинского «Мороз и солнце…» выражение «двоичный код» приобретает иной смысл. Речь идёт не о механическом делении мира на чёрное и белое. Двоичность здесь означает, что культурный смысл раскрывается между двумя элементами: обращением и ответом, правилом и исключением, знаком и его узнаванием.

Первая часть вызывает вторую. Здесь двоичность соединяет людей общей памятью. Пароль и отзыв складываются в завершённое целое. Этот код можно назвать кодом узнавания. Его задача — установить связь: я подаю знак; ты узнаёшь его; значит, между нами существует общее культурное пространство.

Второй тип строится как противоречие. Один в поле не воин. — И один в поле воин, если он по-русски скроен. Тише едешь — дальше будешь. — Смелость города берёт. Молчание — золото. — За правое дело говори смело.

Здесь отзыв не продолжает пароль, а корректирует его. Первая формула предлагает одно правило поведения, вторая обозначает предел этого правила. Это код выбора. Он устанавливает не культурную принадлежность, а культурную зрелость: ты знаешь правило, но знаешь ли его противоположность? Способен ли понять, какое из них действует сейчас? Код узнавания создаёт общность памяти. Код выбора создаёт пространство личной ответственности.

Русская пословичная культура особенно любит возражение. Едва произнесено одно правило, где-то рядом уже существует его опровержение.

«Бережёного Бог бережёт», — говорит опытный голос. «Волков бояться — в лес не ходить», — отвечает другой. «Одна голова хорошо, а две лучше». «У семи нянек дитя без глазу». «Лучше синица в руках, чем журавль в небе». «Кто не рискует, тот не пьёт шампанского».

Это не хаос и не неспособность договориться с самим собой. Пословица не является статьёй закона. Она представляет собой сжатый опыт определённой ситуации.

Один человек поспешил и испортил дело — родилась похвала осторожности. Другой опоздал и упустил единственную возможность — возникло требование ковать железо, пока горячо. Кто-то доверился и был обманут. Кто-то из-за недоверия остался один. Культура сохранила оба урока, потому что человеческая жизнь не помещается в одно правило.

Культурно зрелый человек узнаётся не по тому, насколько уверенно он произносит пословицу. Зрелость начинается там, где он помнит её противоположность.

Молчание может быть золотом. Но иногда молчание становится соучастием. Терпение способно перетереть трудности. Но порой терпение только продлевает унижение. Худой мир действительно лучше доброй ссоры. Но существует мир, купленный ценой чужого достоинства. Своя рубашка ближе к телу. Но бывают минуты, когда человек снимает последнюю рубашку и отдаёт другому.

Пословичная двойственность передаёт человеку право выбора, но вместе с правом — тяжесть ответственности. Нельзя сказать: «Так велит народная мудрость», — потому что народная мудрость предусмотрительно сохранила и обратный совет. Культура словно отказывается быть алиби.

Есть у этого двоичного кода и своя бытовая троица — Авось, Небось и Как-нибудь. Авось — старший и самый благородный: почти религиозное доверие к мирозданию, ставка на то, что у мира есть к тебе какая-то мягкость; так живут моряки, сапёры и азартные игроки. Небось — средний и нахальный: вера уже не в мир, а в собственную неуязвимость — «небось не замёрзну», «небось выдержит». Как-нибудь — младший и самый опасный: он не надеется и не дерзит, а просто машет рукой. Их общий ребёнок — коекакер, который делает всё не плохо и не хорошо, а приблизительно: забор стоит, но криво, крыша не течёт, но скрипит. Вся троица — не порок, а способ беречь душевные силы в условиях хронической неопределённости: Авось экономит надежду, Небось — страх, Как-нибудь — усилие. Но и здесь культура держит противовес: «Авось да небось до добра не доведут». Тот, кто знает обе половины, выбирает сам.

Между паролем и отзывом существует ещё один элемент, не выраженный словами. Это ситуация. Одна и та же формула меняет значение в зависимости от того, кто, когда и зачем её произносит. «Не буди лихо, пока оно тихо» может быть советом мудрой сдержанности. Но в устах человека, который не желает вмешиваться в очевидную несправедливость, та же пословица становится оправданием трусости.

«Сам погибай, а товарища выручай» может обозначать высшую форму свободной солидарности. Но если её произносит начальник, оставивший подчинённых без необходимой защиты, героическая формула превращается в средство эксплуатации.

Поэтому настоящий отзыв культуре даётся не словами. Его даёт поступок. Код узнавания проверяет память. Код выбора проверяет суждение. Поступок проверяет человека.

Наследство и наследие

Когда горела Троя, царевич Эней оставил огню дворец, сокровища и царство. Из пылающего города он вынес на плечах старого отца Анхиса, а отец прижимал к груди домашних богов. С этой сцены Вергилий начинает историю Рима. С неё, в сущности, начинается и европейская культура: сын, который выносит из гибнущего мира не имущество, а отца и святыни.

В русском языке есть два слова, которые звучат почти одинаково и растут из одного корня — тихого, вдавленного в землю слова «след». Наследство и наследие. Их путают, как путают близнецов, хотя души у этих близнецов разные.

Наследство — это то, что осталось: дом, деньги, земля, вещи в шкафу. Его можно описать, оценить, внести в нотариальную опись. Наследие — это след, по которому идут. Его нельзя оценить, его можно только продолжить.

Рядом стоит другая пара, ещё древнее. Завещание распоряжается имуществом, завет обращается к душе. Недаром обе части Библии называются Заветами: в них передают смысл, а не имение. Отечество выросло из слова «отец», родина — из слова «род». Язык помнит то, что мы забываем: всё самое дорогое приходит к нам по родовой линии.

Граница между наследством и наследием проходит не между материей и духом, а внутри взгляда. Одну и ту же квартиру оценщик видит наследством, а сын — наследием. Орден без рассказа остаётся металлом; орден с рассказом становится дедом. Вещь превращается в наследие в глазах того, кто умеет видеть, и опускается до наследства, едва ей назначили цену.

У наследства есть свойство, знакомое каждому, кто хоть раз сидел у нотариуса: оно делится. Двум братьям — по половине, троим — по трети, и чем больше наследников, тем меньше каждому. Оттого наследство так часто ссорит семьи: родные становятся соперниками, общий дом — предметом раздела.

С наследием всё наоборот: при передаче оно умножается. Томас Джефферсон сравнивал мысль со свечой: тот, кто зажигает свою свечу от моей, получает свет и не погружает меня во тьму. Отцовская любовь к книгам, переданная семерым детям, не дробится на седьмые доли — у каждого её ровно столько, сколько было у отца. Наследство разводит семью по разным углам, наследие собирает её за одним столом.

За этим различием стоит арифметика, к которой мы вернёмся в главе 58, и людей она делит вернее любой анкеты. Одни владеют лишь двумя действиями — вычитанием и делением. Отнять и поделить — в этом вся математика Шарикова. Для такого человека мир конечен: всего отмерено, и каждый чужой кусок отнят от твоего. Другие живут сложением и умножением. К полученному они прибавляют свой труд и свою мечту, а умножают — когда передают дальше. Для них мир растёт, и в нём всегда есть место тому, что ещё не создано.

Та же граница прошла между английским пастором Мальтусом и московским библиотекарем Фёдоровым. Мальтус мыслил мир как наследство: великий пир природы накрыт на ограниченное число гостей, и опоздавшему не достанется прибора. Фёдоров мыслил мир как наследие: оно умножается, когда его передают, и места в нём хватит всем — даже тем, кого ещё предстоит вернуть. Вычитание и деление обращены к тому, что уже есть, и рано или поздно приходят к нулю. Сложение и умножение обращены к тому, чего пока нет. Космос, если вдуматься, — это и есть мир, понятый по законам наследия: пространство, которое не надо делить, потому что его можно бесконечно прибавлять.

Похлёбка и первородство

Древнейший образ неправильной сделки дала Книга Бытия. Исав вернулся с поля голодным и продал брату первородство за чечевичную похлёбку. Злодеем он не был — просто очень хотел есть, и будущее показалось ему дешевле обеда. Библия подводит итог одной строкой: «и пренебрёг Исав первородство».

Рядом стоит другой библейский ответ. Царь Ахав хотел купить у Навуфея виноградник и предлагал хорошую цену. Навуфей ответил: «Сохрани меня Господь, чтоб я отдал тебе наследство отцов моих!»

Каждое поколение заново выбирает между похлёбкой и первородством. Этот выбор был сделан на целине: тысячелетнее плодородие степи, накопленное под ковылём, было взято сразу, как похлёбка, — и степь улетела на ветер. Он показан в «Вишнёвом саде», где сад гибнет не от злодея, а между тем, кто умеет только считать, и той, что умеет только любить без дела. Наследию нужен третий — тот, кто любит и делает. Фёдоров называл этого третьего деятелем общего дела.

Святое: что увозят с собой

Как работает различие наследства и наследия, когда рушится государство, показывает история русской эмиграции.

Я часто думаю о русских таксистах в Париже. О князьях и графах, штабс-капитанах и поручиках, которые ночи напролёт крутили баранку по бульварам чужого города. Они голодали, бедствовали, считали сантимы на хлеб. Конечно, они продавали мебель, шубы, фамильные безделушки, всё, без чего можно было выжить, и я не смею упрекнуть их ни одной проданной вещью: голод не спрашивает о ценностях. Георгиевский крест они не продавали. Продать крест значило продать судьбу, того себя, каким ты был, пока ещё была Россия.

Как выглядит этот выбор, растянутый на целый век, я видел в парижском пригороде Курбевуа. В тихом особняке там хранится музей Лейб-гвардии Казачьего полка. Последний командир казачьей гвардии вывез полковое собрание в разгар революции в двух эшелонах: сначала на Дон, затем через Новочеркасск в Белград и наконец в Париж. Через войну, границы и таможни. По описи. В полной сохранности.

В отдельном зале там лежат серебряные приборы всего полкового состава. У каждого офицера был свой, с вензелем, фамилией и званием. За сто лет изгнания и бедности ни одна ложка не продана и ни одна не пропала. Потомки великих родов хранят наследство предков почти тайно, без билетов и рекламы. Я смотрел на это серебро и видел людей, которые сидели за одним столом и держали одну честь. Честь эта осталась в серебре.

Хранить, однако, не означает запирать. В той же эмиграции жил адвокат Фёдор Глинский. Его семья бежала из Москвы наспех, забыв золотые монеты, вколоченные в ножки обеденного стола. Верный слуга Василий вернулся за ними и два года шёл через Сибирь, Китай и Японию, пока не принёс в Марсель всё до последней монеты, вшитой в подкладку телогрейки. На это золото Глинский получил образование. Оно не легло в сундук, а стало умом, профессией и судьбой. Лучшее, что может случиться с наследством, это превращение в наследие. А верность одного человека, как выяснилось, способна спасти весь род.

У наследия есть и другой полюс. Одни хранят осколки великой страны как святыню. Другие дробят её на куски, как мародёры дробят надгробие, чтобы продать камень на щебень. Пушкин назвал два чувства, в которых «обретает сердце пищу»: «Любовь к родному пепелищу, / Любовь к отеческим гробам». Тот, кто разбивает чужую могилу на продажу, лишён обоих. Он может владеть чем угодно, кроме того, что делает человека богатым.

Нельзя продавать память о родителях и дедах. Нельзя продавать то, что оплачено их жизнью. Святое тем и отличается от дорогого, что не продаётся вовсе.

Отчизна

Если начертить круги Эйлера для слов, которыми мы называем свою принадлежность, получится мишень. В самом центре, в десятке, режим. Вокруг него власть, дальше государство, страна, родина. Самый широкий круг, вмещающий все остальные, называется отчизной.

Чем ближе к центру, тем теснее и недолговечнее. Режимы сменяются, власть уходит, государства меняют имена и границы, а отчизна остаётся. Слово это родовое: оно отсылает к отечеству, а отечество к великому слову «отец». Отчизна означает землю отцов и связь поколений, а вовсе не территорию.

Здесь видна ещё одна граница между наследством и наследием. Наследство живёт во внутренних кругах мишени: его даёт и отнимает режим, гарантирует или конфискует государство, обесценивает власть. Русские эмигранты в одночасье лишились имений, потому что рухнул прежний порядок. Наследие живёт во внешнем круге, в отчизне, куда не дотягивается ни одна власть. Потому они и смогли увезти его с собой.

Мишень открывает и другое. То, что мы зовём культурным наследием страны, складывается не в кабинетах, а в семейных шкафах и библиотеках, в письмах и записных книжках, в серебре, сохранённом по описи, в воскресеньях, которые повторялись годами. Каждый, кто унёс и сберёг частицу, сберёг и отчизну.

Для книги о срединной земле эта мишень даёт недостающее слово. В четвёртом уроке мы говорили о государстве и его самостоятельности, о власти и суверенитете; всё это внутренние круги. Земля трёх континентов, о которой идёт речь на этих страницах, — круг внешний. Гардарика, Тартария, Гиперборея и Хартленд были именами, которые ей давали другие; отчизна — имя, которым её называют свои, и оно переживает и режимы, и границы.

Завет

Наследие не передаётся само. Его передают сознательно, терпеливо и при жизни, и правила здесь просты и старше нас.

Рассказывать историю вещей. Вещь, переданная молча, почти наверняка будет продана: наследник просто не узнает, что держит в руках.

Писать завет рядом с завещанием. В русской словесности это началось с «Поучения» Владимира Мономаха, обращённого к детям. В двадцатом веке Павел Флоренский написал детям завещание, где почти ничего не сказано об имуществе и очень много о том, как жить. Нотариальная бумага сообщает, кому что достанется. Письмо детям объясняет зачем.

Хранить ритуалы. Мамины воскресенья были наследием задолго до того, как я это понял. Наследие передаётся повторением: то, что делали вместе каждую неделю, становится частью человека.

Доверять дело, а не одну лишь вещь. Не дожидаться оглашения завещания, а уже сейчас вкладывать в руки детей то, что умеешь сам.

Эти правила написаны для семьи, но годятся и для страны. Культурный пароль, о котором говорилось в начале главы, — это наследие, переданное повторением: строка, выученная в школе, песня, спетая за столом, имя, которое знают все. Страна, переставшая рассказывать историю своих вещей, передаёт наследникам металл вместо деда.

Свой не по крови

А теперь — самое важное для книги о земле многих народов.[188]

Ответивший на культурный пароль становится своим не по крови, а по участию. Такое родство приобретается: человек учит язык, читает книги, узнаёт исторические образы — и однажды чужой пароль вызывает в нём внутренний отзыв. Происхождение нельзя выбрать задним числом. Культурное пространство открыто для вхождения.

То же верно и для наследия. Наследство переходит по крови и по закону, наследие — по выбору. От родного отца его можно не принять, а от чужого человека — принять: от учителя, от мастера, от книги.

Этим объясняется то, о чём говорилось в главе 7. Срединная земля с самого начала была перекрёстком, и её государственность выросла не из отгораживания, а из способности включать в себя пришедших, давая им общий язык, службу и смысл. «Русский» в этой книге, как сказано во вводном уроке, — понятие культурное, а не кровное. Пароль и отзыв — механизм, которым это понятие работает. Как он действовал пять веков, показано в уроках V–VII: там перечислены те, кто вошёл, и названы правила входа.

Отсюда и ответ на вопрос, который встанет в главе 53: сад или проходной двор? Ни то ни другое. Сад отгораживается, проходной двор не замечает проходящих. Дом, в который входят по паролю, принимает любого, кто выучил пароль, — и только его. В ближайшие десятилетия, когда климат сдвинет с места миллионы людей у южных границ, от исправности этого механизма будет зависеть больше, чем от любой стены: школа, язык, общие книги и общие имена окажутся такой же инфраструктурой, как дороги и порты.

Пароль как привилегия и перевод как гостеприимство

Пароль создаёт общность. Но всякая общность имеет границу. Человек произносит: «Мороз и солнце…» — и ждёт узнавания. Собеседник отвечает: «День чудесный!» Возникает радость совпадения. Два сознания обнаруживают общий участок памяти. А если ответа нет? Первая реакция часто бывает почти телесной: лёгкое разочарование, ощущение, что рука, протянутая для рукопожатия, осталась в воздухе. Но молчание ещё ничего не говорит о достоинстве человека. Он мог расти в другой языковой среде. Мог учиться по иной программе. Мог знать Пушкина, но не это стихотворение. Мог просто не расслышать интонацию. Культурная граница существует, но она не обязана быть стеной.

Иностранец, который слышит за «Скажи-ка, дядя» голос старого солдата из «Бородина», уже участвует в русской культурной памяти. Человек, родившийся в России, но не способный увидеть в другом носителя человеческого достоинства, может владеть множеством цитат и всё же оставаться вне нравственного ядра культуры.

Знание отзыва подтверждает культурную грамотность. Но только отношение к другому показывает глубину культурного участия.

У культурного узнавания есть тёмная возможность. Обладающий паролем способен использовать его не для встречи, а для исключения. Так возникает высокомерие посвящённого: «Если ты не знаешь этой строки, тебе нечего с нами говорить». Культура превращается в закрытый клуб, а память — в средство социальной сортировки.

Однако подлинная культура не уменьшается, когда ею делятся. Пушкинская строка не становится менее русской оттого, что её узнаёт человек из другой страны. Напротив, она подтверждает жизнеспособность, обретая новый голос. Пароль культуры должен не только охранять вход, но и показывать, где находится дверь.

Объяснить цитату — не значит уничтожить её тайну. Это значит пригласить другого в пространство смыслов. Переводчик, учитель, родитель, рассказчик выполняют работу культурного гостеприимства. Они не требуют немедленного правильного отзыва, а помогают услышать камертон.

Такая работа особенно важна в многоязычном и многонациональном обществе. Единое культурное пространство не должно означать одинаковое происхождение или стирание различий. Его единство строится на возможности взаимного перевода. Люди могут приходить к общей волне из разных историй. Важно, чтобы эта волна позволяла им слышать друг друга, а не заглушала менее громкие голоса.

Распад общего камертона

Культурное пространство существует, пока пароль вызывает отзыв. Но набор общих паролей не остаётся неизменным.[189]

Для одного поколения такими сигналами служат Пушкин, Лермонтов, Грибоедов, военные фильмы, интонации старых песен. Для другого — реплики из сериалов, компьютерных игр, интернет-мемы, имена музыкантов и блогеров. Новая система паролей не обязательно хуже старой. Проблема начинается тогда, когда между системами исчезает перевод.

Старшие произносят знакомые им формулы и принимают молчание младших за культурную пустоту. Младшие отвечают собственными знаками, которые старшие считают бессмысленными. Обе стороны обладают памятью, но их камертоны настроены на разные частоты. Культурное пространство распадается не тогда, когда появляются новые тексты. Оно распадается тогда, когда люди перестают интересоваться отзывами друг друга.

Прежняя культура формировала общий минимум сравнительно медленно. Школа, ограниченное число издательств, театров, радиостанций и телевизионных каналов создавали крупные аудитории, одновременно встречавшиеся с одними текстами.

Цифровая среда устроена иначе. Каждый человек получает персональную ленту. Алгоритм подбирает содержание под уже проявленные интересы. Двое физически живут в одном городе, говорят на одном языке, но ежедневно находятся в разных информационных мирах.

Общий культурный пароль дробится на множество групповых сигналов. Одну шутку мгновенно узнают миллионы, но через месяц она исчезает. Скорость узнавания растёт, глубина памяти уменьшается. Классическая цитата жила десятилетиями, потому что возвращалась в разных обстоятельствах. Цифровой мем часто рассчитан на краткую вспышку коллективного узнавания. Он также создаёт общность, но эта общность может оказаться мгновенной и беспамятной.

Цифровое общение усиливает сам принцип «пароль — отзыв». Лайк, эмодзи, повторяемая фраза, картинка-шаблон мгновенно показывают принадлежность к группе. Но короткий отзыв почти не оставляет места для сомнения. Он требует немедленно обозначить себя: свой или чужой, одобряешь или отвергаешь.

Так двоичный код узнавания рискует превратиться в примитивное деление мира. Исчезает второе, более сложное измерение культуры — способность помнить противоположную пословицу, видеть границу правила, удерживать несколько истин. Настоящая культурная задача цифровой эпохи состоит не в том, чтобы вернуть всех к одному списку обязательных цитат. Необходимо восстановить искусство длинного отзыва — ответа, который не только подтверждает принадлежность, но и продолжает мысль.

Классический текст не обязан нравиться каждому. Его общественная функция состоит в другом: он создаёт место, где разные люди могут встретиться и спорить об одном предмете. Канон — не список неприкосновенных святынь. Это общая площадь культуры. На площади возможны торжество, спор, игра, протест, случайная встреча. Но если каждая группа уходит в собственное закрытое помещение, общественный разговор прекращается. Сохранить Пушкина как культурный пароль означает не запретить новые голоса. Это значит оставить в языке точку, в которой поколения ещё способны узнать друг друга.

Как восстановить общее пространство

Единое культурное пространство невозможно восстановить приказом. Нельзя составить список обязательных цитат, заставить поколения выучить ответы и решить, что общность создана. Знание пароля без переживания смысла даёт только форму. Настоящая общность возникает там, где люди делают что-то вместе и узнают в общем тексте собственный опыт.[190]

Обществу необходим открытый культурный минимум: тексты, события и образы, которые дают людям точки встречи. Такой канон не должен претендовать на исчерпывающую истину или запрещать новые произведения. Его задача — не заставить всех одинаково любить Пушкина, а сделать возможным разговор о том, почему пушкинская строка сохраняется, как она звучит сегодня и что рядом с ней может сказать новый автор. Общий минимум — это площадь, а не казарма.

Обычно старший объясняет младшему прошлое. Но единое пространство требует обратного движения. Молодой человек может показать старшему устройство цифровой сцены, объяснить язык мема, игрового мира или новой музыки. Старший способен вернуть явлению историческую глубину, показать, какие похожие страхи, надежды и бунты существовали раньше. Не лекция одного поколения другому, а обмен паролями создаёт общий язык.

Лучший перевод происходит не в споре о ценностях, а в работе над общей задачей. Семейный архив, городской сад, восстановление памятного места, театральная постановка, волонтёрский проект, экспедиция, мастерская или соседская помощь создают ситуацию, где различие возрастов становится ресурсом. Старший приносит память и длительный навык. Младший — новую технологию и иной способ организации. Результат нельзя получить без обоих.

Семья соединяет поколения только тогда, когда в ней есть рассказ. Фотография без имени быстро теряет смысл. Воспоминание, которое никто не записал и не пересказал, исчезает вместе с носителем. Полезны простые практики: записывать разговоры со старшими, подписывать фотографии, составлять карту семейных перемещений, готовить блюдо вместе с рассказом о его происхождении, обсуждать не только победы, но и трудные решения. Семейная память не заменяет историю страны, но делает большую историю человечески слышимой.

Школа сохраняет культурное пространство не тогда, когда проверяет механическое продолжение строки. Её задача — показать, почему строка стала паролем и каким образом она вступает в разговор с настоящим. Ученик может сравнить «Бородино» с семейной памятью о другой войне, пушкинский зимний пейзаж — с современной визуальной культурой, пословичную пару — с реальной нравственной ситуацией. Классика оживает не от отмены дистанции, а от обнаружения связи.

Единство невозможно построить на требовании всем любить одни песни, фильмы и книги. Вкусы будут различаться всё сильнее. Но возможно согласие относительно правил встречи: человеческое достоинство, право на голос, ответственность за слабого, различение факта и вымысла, запрет на дегуманизацию, готовность объяснять свой пароль и слушать чужой отзыв. Единое культурное пространство — не место, где все говорят одинаково. Это место, где разные голоса ещё способны образовать разговор.

Преодоление поколенческой раздробленности можно представить как последовательность: узнать различие — предложить перевод — выполнить общее дело — создать совместную память — передать новый пароль дальше. Общность не предшествует диалогу. Она возникает из него.

Для срединной земли эти правила — не педагогика, а инфраструктура. В главах 53 и 55 говорится о людях, которых климат сдвинет с места и которые придут в города южной Сибири; в главе 54 — о расслоении как о главной опасности ближайших десятилетий. И то и другое упирается в один вопрос: останется ли у людей, живущих рядом, общая площадь, на которой они ещё способны узнать друг друга.

Человек как живой ответ культуре

Представление о человеке как носителе культуры легко понять неправильно. Носитель может показаться сосудом, в который налито готовое содержание. Но человек не переносит культуру через время в неизменном виде. Он всякий раз заново отвечает на её вопросы.

Этот ответ начинается с языка. Вместе со словами человек получает способы чувствовать. «Родина», «воля», «совесть», «долг», «правда» существуют не только как определения. За ними стоят истории, интонации, лица, песни, семейная память.

Затем код входит в тело. В то, как человек встречает старшего. Как садится за общий стол. Как переживает стыд. Как скрывает или показывает боль. Как относится к физическому труду. Насколько близко подходит к собеседнику. Может ли спокойно пройти мимо лежащего на земле.

Далее культура становится памятью. Человек узнаёт, кем были его предки, что пережила семья, какие события общество считает победами, а какие старается забыть. Он наследует не прошлое как таковое, а рассказы о прошлом. Одни имена в этих рассказах освещены, другие скрыты в тени.

Наконец, культурный код становится поступком. До этого момента человек мог повторять правильные слова, не подвергая себя риску. Но однажды возникает ситуация, в которой ценность требует платы. Честность угрожает карьере. Помощь другому требует времени и сил. Верность памяти приводит к конфликту с удобной версией прошлого. Профессиональная ответственность заставляет возразить начальнику. Тогда выясняется, усвоил ли человек культурный код или только научился его изображать.

Носитель культуры — не тот, кто громче говорит от имени народа. Это тот, чьё личное действие не разрушает достоинства других людей.

Отношение человека к культуре проходит три ступени. Сначала он наследник. Он получает слова, сюжеты и жесты, не выбирая их. Ребёнок повторяет окончание знакомой строки, потому что слышал её много раз. Затем он редактор. Он начинает различать в наследии живое и мёртвое, освобождать ценность от исторической оболочки, замечать несправедливость там, где предшествующие поколения видели норму. Наконец, он становится автором. Не обязательно писателем или художником. Авторство проявляется в поступке, создающем новый культурный пример.

Кто-то первым отказывается участвовать в травле. Кто-то сохраняет исчезающий семейный архив. Кто-то переводит старый текст для нового читателя. Кто-то создаёт форму взаимопомощи, для которой ещё нет пословицы. Так настоящий отзыв входит в культурную память и однажды сам может стать паролем.

Если человек повторяет норму только из страха перед осуждением, он ещё не стал её носителем. Он приспособился к среде. Подлинная традиция нуждается в свободе, потому что только свободно подтверждённая ценность может стать внутренней. Но свобода также нуждается в традиции: иначе каждый выбор начинается с нуля, не слыша накопленного человеческого опыта. Зрелая личность не покорно повторяет прошлое и не отбрасывает его целиком. Она вступает с ним в разговор. Культура обращается к человеку как пароль. Его жизнь становится отзывом.

Свет и тень

Говорить о наследии только как о сокровище было бы нечестно. Мы наследуем и ошибки, и раны, и умолчания. Лермонтов сказал об этом с беспощадной точностью: «Богаты мы, едва из колыбели, / Ошибками отцов и поздним их умом».

Настоящий наследник не берёт всё подряд, он различает. Одно несёт дальше как святыню, другое — с любовью, но и с поправкой, третье — только как урок, чтобы не повторить. Наследник, лишённый этого умения, хранит уже не святыни, а чулан. Это относится и к культурному коду срединной земли: в нём есть вече и опричнина, собор и казарма, застава и набег. Пароль не оправдывает всего, что было сказано на этом языке.

На русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем, среди белых крестов, лежат люди, потерявшие родину, дома и имена на карте. И всё же они не проиграли. Проигрывает только тот, кого забыли.

В этой фразе — целая этика. Забвение для Фёдорова было окончательной смертью, а память — первой ступенью воскрешения. Пока имя помнят, след не затянулся, и по нему ещё можно пройти. Поэтому настоящим наследником становится не тот, кто получил, а тот, кто продолжил.

Человек, который не покинул поле

Теперь можно увидеть, что его одиночество было не абсолютным. За его спиной стояли язык, память, мёртвые и живые, прочитанные книги, услышанные песни, поступки тех, кто раньше оказывался перед таким же выбором. Человек выходит в поле один, но приносит с собой целую культуру. И всё же культура не принимает решение за него. Она только говорит множеством голосов.

Эти голоса не отменяют друг друга. Они образуют пространство свободы. Человек слушает их и выбирает не пословицу, а поступок. В этот момент он становится носителем культурного кода — не потому, что повторил полученную формулу, а потому, что ответил на неё собственной жизнью.

Русский культурный код в его зрелом понимании — не культ крови, силы или страдания. Это память о способности человека сохранять внутреннее достоинство, когда исчезают внешние гарантии. Не растворяться в толпе, но и не превращать свободу в эгоизм. Беречь себя, но не проходить мимо другого. Помнить о силе общего дела, но не прятаться за большинством.

Один в поле действительно не воин. И всё-таки каждый настоящий мир начинается с того, что один человек отказывается покинуть поле.

Что говорят измерения: социологический срез

Урок о «человеке Хартленда» — интерпретация, и эмпирической основы у неё меньше, чем хотелось бы. Заполнить её полностью я не могу, но могу показать, что говорят наиболее известные измерения и где они ограничивают мои выводы.

Хофстеде. В шкалах Г. Хофстеде Россия получила следующие значения: дистанция власти — около 93, индивидуализм — 39, «маскулинность» — 36, избегание неопределённости — 95, долгосрочная ориентация — 81, снисходительность (indulgence) — около 20 (данные Hofstede Insights). Страна принимает иерархию как естественную, тяготеет к жёстким правилам и мало склонна к индивидуализму. Но у этой методики есть пределы: она основана на опросах служащих одной корпорации конца 1960-х — начала 1970-х годов, российские значения добавлены позднее и оспаривались (Б. Мак-Суини, «Модель национальных культурных различий Хофстеде», Human Relations, 2002; Ф. Наумов и С. Паффер, «Измерение русской культуры по Хофстеде», 2000, где получены иные значения).[191]

Карта Инглхарта — Вельцеля. Во Всемирном исследовании ценностей, которое с 1981 года ведут Р. Инглхарт и К. Вельцель, Россия обычно оказывается в области «секулярно-рациональных» ценностей и одновременно ценностей «выживания», то есть сочетает отсутствие традиционной религиозности с недоверием и осторожностью (Р. Инглхарт и К. Вельцель, «Модернизация, культурные изменения и демократия», 2005). Это важное уточнение к разговору о «соборности»: народ мало религиозен, но очень недоверчив.[192]

Доверие. По данным разных волн Всемирного исследования ценностей и опросов «Левада-центра», доля россиян, считающих, что «большинству людей можно доверять», в разные годы колебалась в пределах примерно от восьмой части до трети. Социологи — Л. Д. Гудков в книге «Негативная идентичность» (2004), Ю. А. Левада в работах о «советском простом человеке» — связывают это с долгим опытом принуждения и недоверия к государственным институтам. Здесь возникает парадокс, который нужно проговорить: «мир» как идеал общины и низкое общее доверие уживаются, потому что «мир» работает среди «своих» и плохо работает за их пределами (о социальном капитале как условии сотрудничества см. Р. Патнэм, «Чтобы демократия сработала», 1993).[193]

Города и регионы. Страна давно перестала быть крестьянской: по переписи 2021 года городское население — 74,8 %. Различия между регионами велики: Н. В. Зубаревич, экономгеограф, ещё в начале 2010-х описала «четыре России» — большие города, индустриальные малые города, традиционную периферию и республики Северного Кавказа и ряд южных республик, и каждая имеет собственный образ жизни и собственные ценности. В Туве доля тувинцев по переписи выросла примерно с 82 % до 91 %, а в Москве, по опросу «Левада-центра», в переписи не участвовали около трёх четвертей жителей (73 %). Поэтому говорить о «человеке Хартленда» в единственном числе можно только как о культурном типе, а не как о среднем россиянине.[194]

Контрлинии. Для честности нужно назвать и те линии русской истории, которые обычно остаются в тени. Линия принуждения: Соборное уложение 1649 года, закрепостившее крестьян, и крепостное право, отменённое в 1861 году. Линия подозрительности: «слово и дело государево», тайные канцелярии, доносы 1930-х годов (Ш. Фицпатрик и Р. Геллейтли, «Практика обвинения», 1997). Линия насилия: опричнина 1565–1572 годов, ГУЛАГ, а в быту — домашнее насилие: в 2017 году побои в семье, совершённые впервые, были выведены из-под уголовной ответственности. Линия отчуждения от государства: недоверие к судам, обход закона. Эти линии не отменяют тех, о которых говорилось выше — мира, застав, общего дела, — но показывают, что культурный код имеет две стороны, и обе нужно называть.[195]

Из этого измерения следует несколько ограничений. «Мир» нужно понимать как свойство малого круга. «Соборность» — не описание, а идеал, в реальности чаще сталкивающийся с недоверием. «Сильная власть» принимается, но не любима. И главное: то, что книга называет «линиями русской истории», — тенденции, а не законы; у каждой есть контрлиния, и именно из их борьбы складывалась история.

Женщина на заставе

Есть ещё одно упрощение: «человек Хартленда» в этом уроке почти всегда мужчина — богатырь, воин, странник. Его нужно исправить.

Русская женщина с древности действовала в политике и хозяйстве. Ольга после гибели мужа в 945 году правила как регент Киевской Руси, приняла крещение около 957 года и посетила Константинополь. Н. Л. Пушкарёва в книгах «Женщины Древней Руси» (1989) и «Частная жизнь русской женщины» (1997) показала, что в Древней Руси женщины владели имуществом и распоряжались им. В XVII веке царевна Софья Алексеевна стала регентом при малолетних братьях (1682–1689), а в XVIII веке престол занимали Екатерина I, Анна Иоанновна, Елизавета Петровна и Екатерина II.[196]

Крестьянская семья держалась на женском труде. К. Воробек в книге «Крестьянская Россия: семья и община после освобождения» (1991) и Б. Энгель в «Женщины в России, 1700–2000» (2004) описали, как женщина вела дом, детей, огород, часто и поле, а в отсутствие мужчин — отходников, солдат, ссыльных — и всё хозяйство целиком. Эта роль и сделала возможной жизнь общины на огромных расстояниях.[197]

Война потребовала женщин и в строю: в 1941–1945 годах в Красной армии служили сотни тысяч женщин — медики, связисты, лётчицы, снайперы, зенитчицы. С. А. Алексиевич в книге «У войны не женское лицо» (1985) собрала их рассказы, показавшие, чем отличалась женская память о войне от мужской. Образ богатырш, участвующих в былинах (Василиса Микулишна, Настасья Микулишна, поленица), показывает, что народная культура знала и такой тип.[198]

Если «человек Хартленда» и есть носитель культурного кода, то женщина — его неотъемлемая часть: она хранит дом, язык, обряд, память и нередко выносит на себе тяжесть, которую в историях приписывают мужчинам. Без этой оговорки образ богатыря выглядит слишком односторонним. В демографии женская судьба — это ещё и предмет тревоги: разрыв между продолжительностью жизни мужчин и женщин в России остаётся около десяти лет, и это один из самых больших разрывов среди развитых стран.

 

 

Урок X. Четыре действия. Хартленд сегодня

Предмет: арифметика

Десятый урок книги — о сегодняшнем дне срединной земли и о её будущем. Он начинается с баланса суверенитета за три с половиной десятилетия и с климата, который меняет саму географию Хартленда; продолжается разбором чужих сценариев будущего; а завершается собственным ответом — реками, текущими в тёплый океан, мостом трёх континентов, спором острова и материка и образом будущего, в котором у этой земли есть не только горизонталь, но и вертикаль.

 

 

Глава 52. Уравнение. Суверенитет России, 1991–2026

В четвёртом уроке мы развели два вопроса, склеенных в слове «самодержавие»: от кого страна не зависит и кому принадлежит власть внутри неё. Теперь приложим это различение к трём с половиной десятилетиям новейшей истории. Глава построена как трезвый баланс по состоянию на 7 ноября 2026 года: документальные факты отделены от оценок, а там, где оценки расходятся, приведены доводы обеих сторон.

Современное эхо

В начале XXI века идея, родившаяся на Угре, вернулась в русский политический язык. Вернулась она под латинским именем, но с прежним содержанием. В 2006 году заместитель руководителя администрации президента Владислав Сурков ввёл в оборот понятие «суверенная демократия». Он связывал суверенитет с конкурентоспособностью страны: Россия должна сама определять свой путь, не оглядываясь на внешних оценщиков своей демократичности. В 2007 году в Мюнхене Владимир Путин выступил против однополярного мира. Потом появились «суверенный интернет» (закон 2019 года), импортозамещение после 2014 года и «технологический суверенитет» после 2022-го. Поправки к Конституции 2020 года позволили не исполнять решения международных органов, противоречащие ей. Это почти дословно ответ Поппелю, записанный языком права: поставления ни от кого не хотим.[199]

И сразу же вернулся старый раскол смысла. Сторонники нового курса говорят «суверенитет» и имеют в виду внешний смысл: страна не должна жить по чужим рецептам, как в 1990-е, когда главные экономические решения готовились вместе с иностранными советниками и кредиторами. Критики слышат в том же слове внутренний смысл: ссылка на независимость оправдывает сокращение политической конкуренции и свободы информации. Сомнение высказывали и внутри власти. Дмитрий Медведев ещё в 2006 году заметил, что любые прилагательные при слове «демократия» оставляют странный привкус.

Можно сказать, что обе стороны ведут спор столетней давности, не зная об этом. Для одних «суверенитет» — это Иван III на Угре. Для других — Николай II с его «бессмысленными мечтаниями». Слово то же, вопросы разные. Пока эти вопросы не разведены, спорщики будут проходить мимо друг друга.

Коротко итог таков. Международно-правовой суверенитет России в 1991–2026 годах ни разу не ставился под сомнение. А вот самостоятельность в экономической политике в 1992–1998 годах была заметно ограничена: страна зависела от кредитов и западных советников. С 1999 по 2007 год эта зависимость была снята. После 2014 и особенно после 2022 года зависимость от Запада стала минимальной. Но тогда же появились новые уязвимости: замороженные резервы и растущая опора на Китай.

Как измерять

Баланс строится на четырёх критериях суверенитета Стивена Краснера, разобранных в главе 13: признание государства другими странами, невмешательство внешних сил во внутреннее устройство, способность реально управлять своей территорией и контроль над потоками капитала, товаров, технологий и информации через границу.[200]

Различение важно. Обвинения 90-х и обвинения сегодняшнего дня часто касаются разных критериев и потому не опровергают друг друга.

1991–1998: годы зависимости

Исходное положение. К концу 1991 года СССР исчерпал валютные резервы, бюджет распался, а на Россию легли союзные долги. В декабре 1992 года, по данным ЦБ, валютные резервы составляли всего около 4,5 млрд долларов. В такой ситуации зависимость от внешнего финансирования была не политическим выбором, а прямым следствием банкротства.[201]

МВФ: деньги в обмен на условия

Россия вступила в МВФ 1 июня 1992 года. Крупные кредиты она получала в 1995, 1996 и 1998 годах. В марте 1996 года была одобрена трёхлетняя программа расширенного финансирования (EFF) примерно на 9,2 млрд долларов. В июле 1998 года был согласован стабилизационный пакет на 22,6 млрд долларов: МВФ, Всемирный банк и Япония. Каждый транш выдавался после квартальной проверки и только при выполнении критериев: дефицит бюджета, собираемость налогов, курсовая политика. Июльский пакет предписывал сохранять курсовую политику неизменной. Через месяц, 17 августа 1998 года, правительство объявило дефолт по внутреннему долгу и девальвацию.[202]

Условия МВФ — это документированное ограничение самостоятельности экономической политики. Но называть их «внешним управлением» мешает один факт. Критики МВФ справа, например из американского фонда Heritage, сами фиксировали, что Россия систематически не выполняла согласованные программы. Госдума отклоняла часть условий пакета 1998 года, и транши задерживались. То есть финансовая зависимость была сильной, но прямого подчинения не было: российская политическая система, включая оппозиционную Думу, могла сказать «нет» и говорила его.

Советники: случай Гарварда

Здесь есть судебно установленные факты. Агентство США по международному развитию (USAID) выделило Гарвардскому институту международного развития (HIID) грант в 40 млн долларов. На эти деньги институт консультировал российское правительство по переходу к рынку. Команда Андрея Шлейфера и Джонатана Хэя работала вместе с Госкомимуществом Анатолия Чубайса над ваучерной приватизацией, рынком ценных бумаг и законодательством. Антрополог Джанин Ведел, один из главных критиков проекта, пишет, что через институт проходила практически вся американская экономическая помощь России, не менее 350 млн долларов. Счётная палата США (GAO) пришла к выводу, что HIID получил существенный контроль над американской программой помощи.[203]

В 1997 году генеральный инспектор USAID обнаружил, что Шлейфер и Хэй инвестируют в России и помогают бизнесу своих жён, используя связи в российском правительстве. Проект закрыли. В 2004 году федеральный суд США признал их виновными в сговоре с целью обмана правительства, а Гарвард — в нарушении контракта. В 2005 году стороны заключили мировое соглашение: Гарвард заплатил 26,5 млн долларов, Шлейфер — 2 млн. Своей вины никто из ответчиков не признал.

Что из этого следует, спорно.

Критическая позиция. Джанин Ведел в США, а в России Сергей Глазьев (книга «Геноцид», 1998) и левая и национальная оппозиция тех лет считают так. Узкий круг российских реформаторов и западных советников решал судьбу собственности страны в обход парламента. Иностранная помощь финансировала одну политическую группировку внутри страны. За утрату самостоятельности заплатили приватизацией, в которой обогатились немногие.

Защитная позиция. Так считают сам Шлейфер (книга «A Normal Country»), Эндерс Ослунд и реформаторы круга Гайдара и Чубайса. Решения принимало российское правительство, советники давали техническую экспертизу, которой в стране советской плановой экономики не было. Злоупотребления отдельных людей не доказывают, что курс диктовался извне. Наконец, злоупотребления вскрыли и наказали сами американские органы.

Документально можно утверждать такое. На главных направлениях экономической реформы иностранные советники, финансируемые другим государством, имели необычно большое влияние, а финансовая политика была связана условиями кредиторов. По критериям Краснера это реальное ослабление вестфальского суверенитета и суверенитета взаимозависимости. Источники не подтверждают другого: что страной управляли извне в прямом смысле слова, и что это была сознательная стратегия других государств по ослаблению России. Это предмет интерпретации.

Внешняя политика. При министре иностранных дел Андрее Козыреве (1990–1996) курс строился на сближении с Западом и согласовании позиций с США. Сторонники называют это возвращением в семью цивилизованных народов, критики — отказом от собственных интересов. Этот курс был выбором российского руководства, и он же был им и пересмотрен: в 1996 году Козырева сменил Евгений Примаков.

Конституция 1993 года

Кто писал. Конституционное совещание созвал указом Борис Ельцин. Оно открылось в Кремле 5 июня 1993 года, в нём участвовали более 800 человек: представители федеральных и региональных органов, партий, профсоюзов, общественных организаций. Работу вели российские юристы и политики: Сергей Алексеев, Анатолий Собчак, Сергей Шахрай. Параллельно свой проект готовила Конституционная комиссия Съезда народных депутатов (ответственный секретарь — Олег Румянцев). В октябре-ноябре 1993 года «президентский» проект доработали, и 12 декабря он был принят на всенародном голосовании.[204]

Американские авторы? Утверждение, что Конституцию писали американцы, широко распространено, но документальных подтверждений у него нет. Павел Крашенинников, участник подготовки текста, прямо это отрицает: копирования американской Конституции не было, американские советники в работе не участвовали. По его словам, российские эксперты изучали конституции США, ряда европейских стран и Индии. При этом американскую модель федерализма сознательно не взяли. Изучение чужих конституций — обычная практика любого конституционного процесса. По устройству власти с сильным президентом и правительством, зависимым от него, конституционалисты чаще сравнивают текст 1993 года с французской Пятой республикой, чем с США.

Где споры реальны. Обоснованная критика Конституции 1993 года касается не иностранного авторства, а других вещей.

Внутренняя легитимность. Текст приняли после того, как президент распустил Съезд и Верховный Совет указом № 1400, а в октябре 1993 года здание парламента было обстреляно. Это спор о внутреннем суверенитете, то есть о том, кому принадлежит власть внутри страны. Это тот же второй вопрос, что и в четвёртом уроке, и к внешней зависимости он отношения не имеет.

Статья 15, часть 4. Общепризнанные нормы международного права и договоры России входят в её правовую систему и имеют приоритет над законами. Критики видят в этом ограничение суверенитета. Защитники возражают: речь идёт о договорах, которые Россия сама заключила, и над самой Конституцией они никогда не стояли. Похожие нормы есть во многих конституциях мира.

Статья 13, запрет государственной идеологии. Одни считают её отказом от собственного «смысла государства», другие — главной правовой гарантией политического плюрализма. Это спор ценностный, а не фактический.

1998–2007: поворот

Поворот начался не с лозунга, а с банкротства: дефолт 1998 года подорвал доверие к модели, построенной на внешних займах. Первой вехой стал разворот самолёта Примакова над Атлантикой 24 марта 1999 года в ответ на бомбардировки Югославии: публичный отказ согласовывать курс с Вашингтоном и символический конец козыревской эпохи. В 2001 году ввели плоскую шкалу налога на доходы в 13 % и провели налоговую реформу; собираемость налогов выросла, то есть укрепился внутренний суверенитет в смысле Краснера. В 2004 году появился Стабилизационный фонд: нефтяные сверхдоходы пошли в резерв, а не в текущие расходы. В 2005 году Россия досрочно погасила долг МВФ (около 3,3 млрд долларов) и тем самым покончила с условиями фонда для своей политики; в 2006-м досрочно расплатилась с Парижским клубом (около 22 млрд), и внешний государственный долг перестал быть рычагом. Тогда же Сурков выдвинул концепцию «суверенной демократии» — суверенитет стал официальной идеологической рамкой, — а в 2007 году Путин в Мюнхене открыто бросил вызов однополярному миру.[205]

За эти годы зависимость 1990-х была фактически ликвидирована, и оценки здесь почти не расходятся. Оплатила всё это в первую очередь дорогая нефть. Критики отмечают обратную сторону: внешний суверенитет укрепился, но экономика стала ещё сильнее зависеть от мировых цен на сырьё. Одновременно усилилась централизация власти: отменили прямые выборы губернаторов (2004), начался нажим на независимые телеканалы. Для одних это восстановление управляемости, для других — начало того самого склеивания внешнего и внутреннего смысла, о котором шла речь в четвёртом уроке.

2008–2021: страховка от зависимости

После войны с Грузией (2008) и особенно после присоединения Крыма и первых санкций Запада (2014) речь шла уже не о выходе из зависимости, а о страховке от неё. Государство строило собственную инфраструктуру на тех участках, где внешний игрок мог что-то отключить.[206]

Платежи. Национальная система платёжных карт и карты «Мир», собственная система передачи финансовых сообщений (СПФС) как замена SWIFT.

Продовольствие и промышленность. Ответное продовольственное эмбарго (2014) и программы импортозамещения. В сельском хозяйстве результат обычно признают значимым, в станкостроении и микроэлектронике — скромным.

Интернет. Закон об устойчивом Рунете, или «суверенном интернете» (2019). Сторонники называют его защитой от отключения извне, критики — инструментом внутренних блокировок. Это наглядный пример того, как одна мера отвечает на оба вопроса сразу.

Право. В 2015 году Конституционный суд получил право признавать неисполнимыми решения международных судов. Поправки 2020 года закрепили в статье 79 Конституции, что решения международных органов, противоречащие ей, не исполняются. В тот же пакет поправок вошло «обнуление» президентских сроков. Внешний и внутренний смыслы здесь опять оказались в одном документе, принятом одним голосованием.

2022–2026: разрыв и новые зависимости

После начала войны с Украиной в феврале 2022 года связи с Западом были в основном разорваны. Это самая серьёзная проверка самостоятельности страны за весь период, и она дала двойственный результат.[207]

Что оказалось уязвимым. Западные страны заморозили около 300 млрд долларов резервов Центрального банка. Из них около 210 млрд евро находится в ЕС, в основном в бельгийском депозитарии Euroclear. Резервы, накопленные ради самостоятельности, частично хранились в юрисдикциях тех самых государств, от которых они должны были защищать. До 2022 года по этому критерию суверенитет был неполным.

Что перестроили.

·         Доля рубля в расчётах за экспорт, по данным ЦБ, выросла с 41,5 % в 2024 году до 53,7 % в 2025-м, а в IV квартале 2025 года достигла 59 %. Доля доллара и евро сократилась до 12 %.

·         Доля золота в резервах ЦБ, по оценке Bloomberg, выросла с 21 % до примерно 43 %. Золото хранится внутри страны, и заморозить его извне нельзя.

·         Ушли сотни западных компаний, их активы перешли российским владельцам. В 2022 году Россия покинула Совет Европы и вышла из-под юрисдикции Европейского суда по правам человека.

Как это оценивают.

Сторонники курса. Экономика выдержала санкции беспрецедентного масштаба. Это доказывает, что суверенитет реален. Никакой внешний игрок больше не может продиктовать России её политику, а разрыв с Западом только ускорил то, что и так надо было сделать.

Критики курса. Зависимость не исчезла, а переместилась. На Китай теперь приходится примерно треть внешней торговли (оценка приблизительная) и большая часть импорта машин, электроники и автомобилей. То есть повторяется ситуация из главы 13: страна, отрезанная от многих партнёров, зависит сильнее от оставшегося. Кроме того, ссылки на суверенитет сопровождают резкое сужение внутренней политической конкуренции и свободы СМИ.

В терминах четвёртого урока: ответ на вопрос «от кого мы не зависим?» стал жёстче в отношении Запада и мягче в отношении Китая. А вопрос «кому принадлежит власть внутри?» снова обсуждается сам по себе, и отвечают на него по-разному.

Итог: четыре критерия по периодам

Если свести сказанное по четырём критериям, картина получается такая. Международно-правовой суверенитет оставался полным на всём протяжении: преемство СССР, место в Совете Безопасности ООН; после 2022 года Россия покинула ряд международных организаций, но признания не утратила. Вестфальский суверенитет в 1990-е был ослаблен условиями МВФ и влиянием западных советников, к 2007 году восстановлен погашением долгов, а в отношении Запада после 2022 года достиг максимума за весь период. Внутренний, то есть способность государства управлять, был слабым в 1990-е — чеченская война, несобираемость налогов, «война законов» — и укрепился с 1999 года; речь здесь о способности управлять, а не о том, демократично ли управление устроено. Суверенитет взаимозависимости в 1990-е был низким из-за зависимости от займов, в 2000-е рос, но с растущей зависимостью от цен на нефть, после 2014 года получил страховку в виде карты «Мир», СПФС и импортозамещения, а после 2022-го освободился от Запада ценой зависимости от Китая и замороженных резервов. Эти оценки качественные и опираются на факты предыдущих разделов.

Где расходятся оценки

Были ли 90-е «внешним управлением». Документально установлены сильная финансовая зависимость и необычно глубокое участие иностранных советников, включая судебно доказанные злоупотребления. Спорными остаются прямое управление и умысел. Против тезиса о прямом управлении говорит то, что Дума и правительство регулярно не выполняли требования кредиторов.

Конституция 1993 года. Доказательств иностранного авторства нет. Обоснованный спор идёт о способе принятия после событий октября 1993 года и о балансе властей, то есть о внутреннем вопросе.

Нынешний курс. Спор идёт не о том, независима ли Россия от Запада. Независима, и с этим согласны обе стороны. Спорят о двух других вещах. Первое: не создаёт ли перекос в сторону Китая новую зависимость. Второе: оправдывает ли внешний суверенитет ограничения внутри страны. Это два вопроса из главы 13.

К этому балансу нужно добавить наблюдение из главы 57, где тот же период рассмотрен с другой стороны. История англо-русского соперничества показывает, что чужое вмешательство редко создаёт кризисы из ничего: оно находит трещины и расширяет их, а дверь обычно открывают изнутри. Чиновник, который переводит нажитое в чужую юрисдикцию, отдаёт в залог самого себя. Суверенитет в этом смысле измеряется не громкостью заявлений, а тем, сколько в стране незапертых дверей.

Как это видят другие: зеркало соседей

Книга о «своеобразии» срединной земли написана изнутри. Но представление о своеобразии рождается в сравнении, и ни одно сравнение не принадлежит одной стороне. Поэтому нужно посмотреть, как видят эту землю те, кто живёт рядом.

Теория. Исследователи давно показали, что образ «Востока» в Европе создавался как зеркало самой Европы: Э. Саид в «Ориентализме» (1978), Л. Вулф в «Изобретении Восточной Европы» (1994), А. Нойманн в «Использовании Другого: Восток в формировании европейской идентичности» (1999), М. Тодорова в «Воображая Балканы» (1997). Россия не раз выступала в этой роли — и сама использовала подобные образы по отношению к Азии. В 2022 году Б. Касымбекова и Э. Марат в тексте «Пора поставить под вопрос имперскую невинность России» (PONARS Eurasia) призвали исследователей посмотреть на советское и имперское прошлое глазами бывших «окраин»; Д. Ч. Мур в статье 2001 года «Постколониальное в постсоветском?» поставил тот же вопрос.[208]

Польша. В польской памяти Россия — прежде всего участник трёх разделов Речи Посполитой (1772, 1793, 1795), подавления восстаний 1830 и 1863 годов и вторжения 1939 года. Россия же помнит Смуту: польское войско в Кремле в 1610–1612 годах, освобождённом ополчением Минина и Пожарского; с 2005 года 4 ноября отмечается как День народного единства. Историк Н. Дэвис в книге «Божья площадка» (1981) показал, как по-разному видна история Польши с запада и с востока.[209]

Украина. Здесь расходятся трактовки самого начала: Киевская Русь для М. Грушевского в «Истории Украины-Руси» (1898–1936) — предок украинской нации, для русской традиции — колыбель общего «триединого» народа. Расходятся и оценки Переяславской рады 1654 года: как воссоединения или как военного союза. С. Плохий («Происхождение славянских наций», 2006; «Ворота Европы», 2015) показывает, как обе картины складывались в XIX–XX веках. Взгляд из Киева в этой книге назван и учтён. Согласиться с ним я не могу и свою позицию излагаю прямо в главе 40: общее начало не делится, а государство одного языка на земле многих народов воюет с собственной историей.[210]

Финляндия. С 1809 года Финляндия была автономным великим княжеством в составе империи, с 1917 года — независимым государством; Зимняя война 1939–1940 годов осталась в её памяти как война за существование (М. Якобсон, «Дипломатия Зимней войны», 1961). Финляндия вступила в НАТО в апреле 2023 года. Для финнов Россия — сосед, с которым долго жили и о котором хорошо знают, и это знание делает их оценки осторожными.[211]

Казахстан и Центральная Азия. В марте 1994 года Н. А. Назарбаев в МГУ предложил создать Евразийский союз — слово, которое для России несло прежде всего идею интеграции, а для Казахстана — идею равноправного объединения суверенных государств. В 2015 году Казахстан отметил 550-летие казахской государственности (ханство основано в 1465 году), и юбилей нередко связывают с публичным спором 2014 года о том, существовала ли у казахов государственность до XX века. Для казахской историографии важнейшая рана — голод 1930–1933 годов (Кэмерон, 2018).

Китай. Китайская историческая память включает Нерчинский договор 1689 года, договоры об Айгуне (1858) и Пекинский (1860), по которым к России отошли Приамурье и Приморье, и называет их «неравными»; пограничный вопрос между двумя странами был окончательно закрыт соглашениями 2004–2008 годов. Современные отношения основаны на торговле: по данным таможни КНР, товарооборот в 2023–2024 годах превысил 200 млрд долларов. Исследователи расходятся в вопросе о том, партнёрство ли это равных (как говорят в обеих столицах) или зависимость России от Китая (как считают многие западные аналитики).

Из зеркала соседей следует проверка, которую необходимо применять ко всем выводам десятого урока. Я пишу о «мосте», и каждый из соседей видит этот мост по-своему: Польша и Прибалтика — как сторону, от которой нужны гарантии; Казахстан — как возможность при условии равноправия; Китай — как выгодное, но неравное партнёрство; нынешний Киев — как угрозу. Образ соединения трёх континентов обязан эти ответы знать. Но знать чужой взгляд не значит уступать ему собственный: мост строит тот, кто стоит на обоих берегах, и срединная земля стоит на них тысячу лет.

 

 

Глава 53. Переменные. Арктика, Китай, цифра — и климат до 2050 года

Маккиндер писал о Хартленде как о крепости, которую стережёт лёд. Северный Ледовитый океан в его схеме — непроходимая стена, закрывающая срединную землю от морских держав с севера, а вечная мерзлота — причина, по которой огромные пространства Сибири остаются почти пустыми. В XXI веке обе эти данности начали меняться. И вместе с ними меняется вопрос, с которого началась эта книга: что такое Хартленд и чем он будет для мира в середине столетия.

Эта глава — не пророчество. Это попытка собрать в одном месте то, что сегодня известно о ближайших трёх десятилетиях, и честно отделить измеренное от предположенного.

Лёд отступает

Арктика — самый быстро нагревающийся регион планеты. Площадь летнего морского льда с конца 1970-х годов сокращается примерно на десять процентов за десятилетие. Климатические модели сходятся в том, что при сохранении нынешних выбросов центральная Арктика будет почти свободна ото льда в конце лета ещё до середины века.[212]

Для Хартленда это означает прежде всего Северный морской путь. По оценкам Межправительственной группы экспертов по изменению климата, к 2050 году трасса может быть пригодна для навигации до 125 дней в году — примерно вдвое-втрое больше, чем в начале века. Путь из крупных европейских портов в Шанхай через Севморпуть примерно на сорок процентов короче, чем через Суэцкий канал.

Это настоящий переворот в геополитической логике. Маккиндеровский Хартленд был силён именно тем, что не имел выхода к тёплому морю и потому был недоступен для флотов. Когда лёд отступает, северная стена превращается в побережье, а сама срединная земля — в один из берегов нового мирового транзита. Формула «от океанов до океанов» приобретает новый смысл: третьим океаном рядом с Атлантическим и Тихим становится Северный Ледовитый, и становится не на карте, а в торговой статистике.

Однако стоит остудить восторг. Сезонность никуда не денется: зимний лёд в обозримой перспективе сохранится, и круглогодичное судоходство без ледоколов остаётся под вопросом. На месте сплошного льда появляется раздробленная зона с волнами, туманами и дрейфующими полями. А окно навигации совпадает с периодом размножения морских млекопитающих и птиц, так что цена аварии здесь особенно высока. Севморпуть станет важнее, но вряд ли заменит Суэц к середине столетия.

Мерзлота: фундамент, который тает

Мы уже говорили в первом уроке, что вечная мерзлота лежит под шестьюдесятью — шестьюдесятью пятью процентами территории России. Российская Арктика нагревается примерно в два с половиной раза быстрее средней по планете. Средняя глубина сезонного оттаивания выросла, по имеющимся данным, с сорока пяти сантиметров в 1996 году до семидесяти в 2023-м. По сообщениям прессы, деформации уже затронули большинство зданий в арктических городах.[213]

Здесь очень важно не поддаться соблазну простых объяснений. В самой России давно живёт полушутливая идея «сибирских бананов»: если всё нагреется, то и страна от этого только выиграет. У этой идеи есть научное основание. Красноярские учёные совместно с исследователями NASA подсчитали, что к 2080-м годам способность Азиатской России прокормить население может вырасти в несколько раз, а граница лесотундры уже к 2050 году сдвинется на сотню километров на север. На севере сибирской земледельческой зоны возможны кукуруза, соя, чечевица.

Но у этой картины есть и обратная сторона, о которой пишут те же учёные. Почвы тайги бедны, и само по себе потепление не сделает их чернозёмом. Таяние мерзлоты на севере ведёт к заболачиванию, а на юге — к иссушению болот и деградации торфа. На традиционно пахотном юге страны уже фиксируется опустынивание. Климат становится не просто теплее, а «нервнее»: всё чаще случаются засухи, ливни и лесные пожары. Наконец, тающая мерзлота выбрасывает метан и углекислый газ, ускоряя то самое потепление, которое её разрушает.

К 2050 году Хартленд вряд ли станет «новой житницей мира». Но его климатическая привлекательность будет расти на фоне других регионов. Впервые за всю историю срединная земля, чей главный изъян всегда был в холоде, может оказаться не суровой окраиной, а убежищем. Это меняет картину, которую мы видели у Милова: страна короткого сельскохозяйственного сезона получает сезон подлиннее — но платит за него инфраструктурой на мерзлоте.

Европа нагревается быстрее всех

Одновременно меняется и климат соседей. По данным европейской климатической службы Copernicus и Всемирной метеорологической организации, Европа с 1980-х годов нагревается примерно вдвое быстрее среднего по планете и считается самым быстро нагревающимся континентом. Число смертей от жары за двадцать лет выросло по меньшей мере на треть. Только лето 2022 года унесло, по оценкам исследователей, около шестидесяти тысяч жизней. Особенно тяжело приходится югу — Испании, Италии, Греции, где засуха, пожары и тепловые волны стали частью обычного лета.[214]

Стоит, однако, помнить и своё: самой смертоносной тепловой волной начала века в Восточной Европе было русское лето 2010 года. По данным Росстата, оно дало около пятидесяти шести тысяч избыточных смертей. Хартленд не застрахован от жары. Речь о сравнительном преимуществе, а не о неуязвимости.

Сад и джунгли: спор о будущем Европы

В октябре 2022 года глава дипломатии Евросоюза Жозеп Боррель, выступая в Европейской дипломатической академии в Брюгге, сравнил Европу с садом, а большую часть остального мира — с джунглями, которые могут вторгнуться в сад. Слова вызвали бурю. Объединённые Арабские Эмираты назвали их дискриминационными и вызвали представителя ЕС; в России метафору стали приводить как образец европейского высокомерия. Боррель ответил, что говорил не о народах, а о миропорядке: под «джунглями» он имел в виду право сильного, а не общие правила, — и извинился перед теми, кого обидел.[215]

Метафора оказалась живучей, потому что задела больное место. И сегодня вокруг неё сталкиваются два взгляда на Европу 2050 года. Изложим оба в их сильнейшей форме.

Тезис о «проходном дворе». Сторонники этого взгляда — и в России, и среди европейских правых — складывают три тенденции в одну картину. Первая — климатическая: юг Европы, Средиземноморье, Ближний Восток и Сахель становятся всё менее пригодными для жизни, а значит, давление миграции с юга на север будет расти. Вторая — демографическая: коренное население Европы стареет и сокращается, а мусульманские общины моложе и растут. Третья — культурная: секулярное европейское общество, по их мнению, потеряло уверенность в себе и способность интегрировать пришельцев. Итог, с их точки зрения, дан в ироничном перевороте метафоры Борреля: «сад» не отгородится от «джунглей», а сам станет проходным двором и задворками соседнего мира. А Хартленд — с его просторами, смягчающимся климатом и сильным государством — наоборот, окажется привлекательным местом для тех, кто ищет порядок и традицию.

Наиболее цитируемый прогноз по этой теме — исследование американского центра Pew (2017), рассмотревшее три сценария для стран ЕС, Норвегии и Швейцарии. Исходный уровень 2016 года — 4,9 % мусульман. При нулевой миграции их доля к 2050 году составит 7,4 %, при средней миграции без беженцев — 11,2 %, при высокой миграции, подобной 2014–2016 годам, — около 14 %.

Сами авторы считают наиболее реалистичным итог между средним и высоким сценарием, то есть 11–14 %. Распределение сильно неравномерное: в Германии при высоком сценарии — около восьмой части населения, в Швеции до трети, а во многих странах Восточной Европы доля останется ничтожной. При этом авторы подчёркивают, что речь идёт о проекциях, а не о предсказаниях, и что даже в самом высоком сценарии мусульмане останутся заметно меньше и христиан, и нерелигиозных европейцев. Кроме того, без миграции население Европы к 2050 году сократилось бы с 521 до 482 млн.

Аргументы против. Критики тезиса о «проходном дворе» выдвигают несколько возражений. Во-первых, даже верхняя оценка оставляет мусульман меньшинством примерно в седьмую часть населения, и говорить о превращении Европы в «часть мусульманского мира» к 2050 году цифры не позволяют. Во-вторых, «мусульманский мир» — не единый субъект: турки в Германии, североафриканцы во Франции и пакистанцы в Британии разны по языку, практике веры и степени секуляризации, а второе и третье поколения часто интегрируются сильнее, чем принято думать. В-третьих, с 2016 года Европа резко ужесточила миграционную политику, и сами авторы прогноза отмечали, что верхние сценарии стали менее вероятны. В-четвёртых, климатическая миграция в большинстве исследований оказывается в основном внутренней, внутри стран и регионов, а не межконтинентальной. Наконец, Европа остаётся одним из самых богатых и технологичных регионов мира, и её притягательность для мигрантов сама по себе свидетельствует не об упадке, а об обратном.

Зеркало для Хартленда. Есть и третье соображение, которое особенно важно для нашей темы. Демографические и климатические силы, давящие на Европу, давят и на Россию. По прогнозам ООН, население России к 2050 году может сократиться примерно до 133 млн. Россия уже сегодня — одна из крупнейших стран-реципиентов мигрантов в мире, и большая часть их приезжает из стран Центральной Азии с преимущественно мусульманским населением. А Центральная Азия — один из регионов, где климатический стресс (таяние ледников, нехватка воды) будет особенно сильным. Если смягчение сибирского климата сделает Хартленд привлекательным, то привлекательным он станет не только для искателей порядка из Европы, но и для миллионов людей с юга. То есть вопрос «сад или проходной двор» рано или поздно встанет и перед срединной землёй.

История Хартленда, которую мы проследили в этой книге, даёт на этот счёт не готовый ответ, а опыт. Срединная земля с самого начала была перекрёстком народов и умела включать пришедших — тем механизмом, который в девятом уроке назван «паролем и отзывом». Сумеет ли Хартленд воспользоваться этим опытом в иных климатических и демографических условиях — один из главных вопросов предстоящих десятилетий.

Лес против суховея

Разговор о климате срединной земли был бы неполон без одного исторического опыта. Задолго до нынешнего потепления здесь уже пытались управлять погодой — не в масштабе планеты, а в масштабе поля, — и результаты этой попытки поучительнее многих прогнозов.

Есть в русском языке слово, от которого у степного крестьянина и сегодня холодеет внутри, — суховей. Это горячий, сухой ветер из прикаспийских пустынь. Он приходит в мае или июне, когда хлеба наливаются, и за несколько дней выпивает из колоса всю влагу. Зерно не успевает созреть, оно сморщивается, «запаливается». Поле, ещё вчера обещавшее урожай, к вечеру становится серым. За суховеем приходит засуха, за засухой — голод.

В 1891 году засуха поразила почти два десятка губерний Черноземья и Поволжья. Начался голод, унёсший, по разным оценкам, до нескольких сотен тысяч жизней. Россия была потрясена. Толстой с семьёй организовывал бесплатные столовые для крестьян. Чехов собирал помощь. Вся образованная страна спрашивала: почему богатейшая земля мира не может прокормить своих пахарей?

Николай Фёдоров, московский библиотекарь и мыслитель, о котором подробно говорится в конце книги, увидел в голоде прямое доказательство своей правоты. Вот она, слепая природа, убивающая людей. Голод, писал он, нельзя победить одной благотворительностью — раздачей хлеба после беды. Его можно победить только регуляцией: научившись управлять погодой, влагой, ветром. Тогда-то он с новой силой заговорил о том, чтобы обратить армию на борьбу с засухой. Голод 1891 года стал для него ещё одним поводом изложить программу общего дела.

А Василий Васильевич Докучаев, основатель научного почвоведения, в 1892 году выпустил книгу «Наши степи прежде и теперь». Он показал: засухи становятся всё страшнее потому, что человек сам разрушил степь — вырубил леса по балкам и рекам, распахал всё до последнего клочка, и теперь ветру не за что зацепиться. Ветер выдувает влагу и почву, овраги съедают поля. Лекарство Докучаев видел в том, чтобы вернуть степи её защиту: сажать лесные полосы, строить пруды, задерживать снег и воду.

Докучаев не ограничился книгой. В 1892 году его Особая экспедиция начала опыт в Воронежской губернии, на участке, который назывался Каменная степь, — голом, выжженном месте. Там посадили лесные полосы, выкопали пруды. Прошли десятилетия — и Каменная степь превратилась в оазис: среди лесных полос, защищённые от суховея, поля давали урожаи заметно выше, чем вокруг. Эти полосы стоят до сих пор, им больше ста тридцати лет.

Прошло больше полувека. Страна пережила революцию, Гражданскую войну, голод 1921 года, голод начала 1930-х, войну. И в 1946 году, в первый же послевоенный год, на разорённую войной страну снова обрушилась засуха. Начался голод 1946–1947 годов — последний массовый голод в истории нашей страны.

И тогда было принято решение, которое по своему масштабу не имело аналогов в мировой истории. 20 октября 1948 года Совет министров СССР и ЦК ВКП(б) приняли постановление с длинным казённым названием — «О плане полезащитных лесонасаждений, внедрения травопольных севооборотов, строительства прудов и водоёмов для обеспечения высоких устойчивых урожаев в степных и лесостепных районах европейской части СССР». В народе его назвали проще и громче: Сталинский план преобразования природы.

План был рассчитан на пятнадцать лет и состоял из трёх частей. Восемь больших государственных лесных полос общей протяжённостью свыше пяти тысяч километров должны были пересечь степь по водоразделам и берегам рек — Волги, Дона, Северского Донца, Урала. Миллионы гектаров полезащитных полос вокруг полей разбивали пашню на клетки, внутри которых ветер теряет силу. Тысячи прудов и водоёмов задерживали весеннюю воду, прежде стекавшую в овраги.

Для проектирования создали институт «Агролеспроект». По стране развернули сотни лесозащитных станций с техникой и питомниками. Жёлуди, семена клёна, ясеня, акации собирали школьники и колхозники по всей стране. За 1949–1953 годы, по имеющимся данным, было заложено около двух миллионов гектаров защитных насаждений — больше трети того, что предусматривал пятнадцатилетний план. К 1953 году появились тысячи новых прудов и водохранилищ.

Это была фёдоровская регуляция природы в масштабе, о котором сам библиотекарь не смел и мечтать: целое государство взялось изменить ветер.

Ветер, встречая на пути стену леса, теряет силу. За полосой его скорость падает на треть и больше, причём эта ветровая «тень» тянется на расстояние, в двадцать-тридцать раз превышающее высоту деревьев. Значит, полоса высотой пятнадцать метров защищает поле шириной в несколько сотен метров. Зимой между полосами задерживается снег, а не сдувается в овраги; весной он тает медленно и пропитывает землю влагой. Летом под защитой деревьев меньше испаряется вода, суховей не выжигает колос. Почву не уносит ветер.

Результат хорошо изучен агрономами за десятилетия: на полях, защищённых лесными полосами, урожай в среднем заметно выше, а в засушливые годы разница бывает особенно велика — полоса может спасти хлеб там, где открытое поле гибнет. Это не изменение климата целой страны — честнее говорить о другом: о смягчении микроклимата полей, о том, что внутри зелёной сетки создаётся свой, более влажный и спокойный мир. Но для крестьянина, чей хлеб уцелел в засуху, это и есть смягчение климата — того климата, в котором он живёт и работает.

Нельзя умолчать и о другом. План страдал от болезни своего времени — вмешательства лженауки. Академик Трофим Лысенко, всесильный тогда в биологии, навязал так называемый гнездовой метод посадки: дубы предлагалось сеять кучками, по нескольку желудей в одну лунку, — якобы растения одного вида не конкурируют, а помогают друг другу. Это противоречило и опыту лесоводов, и здравому смыслу. Значительная часть таких посадок погибла. Лесоводов, возражавших Лысенко, преследовали.

Так в одном проекте соединились разумный замысел, восходящий к Докучаеву и Фёдорову, и идеологическое насилие над наукой. Регуляция природы требует не только воли, но и знания. Воля без знания сажает дубы гнёздами.

Целина и чёрные бури

5 марта 1953 года умер Сталин. И почти сразу план, рассчитанный до 1965 года, начали сворачивать. Лесозащитные станции закрывали или перепрофилировали, посадки прекращались, министерство, ведавшее ими, реорганизовали. Многие молодые полосы, оставшись без ухода, зарастали, гибли, вырубались на дрова. Пятнадцатилетний план был оставлен на трети пути.[216]

27 марта 1954 года вышло постановление «Об увеличении производства зерна за счёт освоения целинных и залежных земель». Инициатором был новый руководитель страны, Никита Сергеевич Хрущёв. Логика была простой и соблазнительной: зачем годами растить леса и выхаживать каждое поле, если на востоке лежат десятки миллионов гектаров нетронутой степи? Распашем их — и хлеба хватит на всех.

Программа охватила более сорока миллионов гектаров степей Казахстана, Сибири, Урала и Поволжья; больше половины пришлось на Казахстан. Туда эшелонами поехали сотни тысяч молодых добровольцев. Их встречали с оркестрами. В голой степи вырастали палаточные городки, потом совхозы, потом города. Это был подлинный подвиг поколения, и миллионы людей вспоминали целину как лучшие годы своей жизни.

И поначалу степь отблагодарила. Целинная земля, тысячелетиями копившая плодородие под ковром ковыля, дала огромные урожаи. 1956 год стал рекордным: целина дала около половины всего зерна, сданного государству.

Но у этой победы было слабое место, о котором предупреждали агрономы. Степь распахивали отвальными плугами — с переворотом пласта, как пашут в средней полосе России. Плуг уничтожал дернину — плотный войлок корней степных трав, который тысячелетиями удерживал почву. Лесных полос не было. Многолетние травы в севооборотах сокращали в погоне за зерном. Перевёрнутая, обнажённая, сухая земля лежала под степным ветром беззащитной.

Ветер пришёл. Уже во второй половине 1950-х годов начались пыльные бури, а к началу 1960-х они охватили весь целинный край. Небо днём становилось бурым, как в сумерках. Ветер поднимал в воздух плодородный слой почвы и уносил его за сотни километров; пыль засыпала посевы, дороги, сёла, оседала в домах сквозь закрытые окна. Миллионы гектаров пашни пострадали от ветровой эрозии. Почвоведы подсчитали, что за первые годы освоения пахотный слой многих целинных почв потерял огромную долю гумуса — того самого плодородия, ради которого степь и распахивали.

Степь, у которой отняли защиту, в буквальном смысле улетала на ветер.

Это уже случалось в истории. В 1930-е годы на Великих равнинах США распашка прерий без защиты почвы обернулась катастрофой «Пыльного котла» — чёрными бурями, разорением сотен тысяч фермерских семей. И американцы извлекли из неё тот же урок, что Докучаев: в 1934 году правительство Франклина Рузвельта начало программу посадки защитных лесных полос на Великих равнинах. Лес против ветра оказался ответом, найденным по обе стороны океана.

Целину спас учёный. Агроном Александр Иванович Бараев, руководивший научным институтом зернового хозяйства в посёлке Шортанды под Целиноградом, разработал почвозащитную систему земледелия. Её суть — не переворачивать пласт, а рыхлить землю плоскорезами, оставляя на поверхности стерню, остатки стеблей прошлого урожая. Стерня задерживает снег и не даёт ветру сдуть почву — она играет ту же роль, что дернина степных трав и лесные полосы. Вводились полосное размещение посевов, чистые пары, а затем и защитные лесонасаждения.

Систему Бараева поначалу встречали в штыки — она противоречила всему, чему учили агрономов. Но буря убеждает лучше доклада. С середины 1960-х годов почвозащитное земледелие распространили на миллионы гектаров, и пыльные бури пошли на убыль. В 1972 году Бараев получил Ленинскую премию.

Чем же спасли целину? Тем же, что предлагали Докучаев в 1892 году и план 1948 года: вернув земле защиту от ветра. Круг замкнулся.

Две философии на одной земле

Эта история — не о Сталине и Хрущёве как о людях, у каждого из которых были свои заслуги и свои преступления. Она о двух подходах к природе, и к спору между ними мы вернёмся в главе 58.

Первый подход — регуляция. Природу надо понять и направить: защитить поле лесом, задержать воду прудом, вырастить то, что будет кормить поколения. Это медленно, требует знания и терпения, плоды созревают через десятилетия. Это хозяйство как умножение жизни.

Второй подход — исчерпание. Зачем растить, если можно взять готовое? Распахать нетронутую землю, снять с неё накопленное за тысячелетия плодородие, а когда земля истощится — двинуться дальше, к новым землям. Это быстро, эффектно и даёт огромный урожай сразу. Но это — логика потребления, а не созидания. Логика, которая видит в природе не сад, а кладовую, и не задумывается о том, что будет, когда кладовая опустеет. В сущности, это мальтузианская картина мира, только вывернутая: ресурс конечен — значит, надо успеть его захватить.

Целина дала стране хлеб и героический миф. Но она же показала, что исчерпание без регуляции оборачивается пылью. А почвозащитная система Бараева показала, что регуляция в конце концов побеждает — даже там, где её сначала отвергли.

Этот урок прямо относится к тому, о чём говорится в последних главах. Сибирские реки, Северный морской путь, оттаивающая мерзлота — та же развилка в новом масштабе: открывшийся Север можно обживать как сад или вычерпывать как кладовую. И проект поворота рек, разобранный в главе 55, стоит рядом с целиной: тот же соблазн взять у природы сразу и много, не спросив, что будет потом. Лесная полоса и плоскорез Бараева — скромные вещи. Но именно они, а не великие стройки, оказались тем, что работает полтора века.

Китай: сосед, покупатель, попутчик

После 2022 года главным внешним партнёром срединной земли стал Китай. На него, по приблизительной оценке, приходится около трети внешней торговли России и большая часть ввоза машин, электроники и автомобилей. Для страны, только что вышедшей из одной зависимости, это повод вспомнить вывод главы 13: самостоятельность — свобода выбирать связи, а не их отсутствие.[217]

У этого соседства есть и география, прямо относящаяся к нашей теме. Китайская инициатива «Пояс и путь» прокладывает сухопутные коридоры через тот самый пояс степей, по которому тысячелетиями шли кочевники, — то есть через Хартленд. А в Арктике, как показано в главе 55, перевозки между портами Китая и России уже составляют почти пятнадцать процентов грузопотока Северного морского пути, и обсуждаются маршруты, выводящие китайские грузы к северному морю по Енисею и Лене. Срединная земля оказывается для Китая не препятствием и не окраиной, а дорогой — и на запад, и на север.

Отсюда двойственность, которую нельзя разрешить лозунгом. Дорога приносит доход тому, по чьей земле идёт, но условия на ней диктует тот, у кого груз. Чем больше у дороги пользователей, тем свободнее её хозяин; поэтому в главе о мосте трёх континентов говорится, что договариваться нужно с несколькими партнёрами сразу. Китай — необходимый попутчик. Единственным он быть не должен.

Цифра: суверенитет без территории

Маккиндер мерил силу рельсами и флотами. В XXI веке к ним прибавилось пространство, у которого нет географии: платежи, связь, данные. В главе 52 перечислено, что построено на этом участке: собственная платёжная система и карты «Мир», система передачи финансовых сообщений взамен отключаемой извне, закон об устойчивой работе сети. Опыт 2022 года показал, что такие страховки не были лишними: резервы, хранившиеся в чужих юрисдикциях, оказались заморожены.

Но именно здесь два вопроса четвёртого урока склеиваются особенно легко. Одна и та же мера — контроль над сетью — отвечает и на вопрос «от кого мы не зависим», и на вопрос «кто решает, что можно читать». Сторонники видят в ней защиту от отключения извне, критики — инструмент внутренних ограничений, и обе стороны правы в том, что видят. Цифровой суверенитет остаётся достоинством до тех пор, пока его внешний смысл не используют для оправдания внутреннего.

Есть у цифры и третья сторона, о которой говорится в конце книги. Искусственный интеллект берёт на себя всё повторяемое, и мальтузианский ум делает из этого привычный вывод о «лишних людях». В главах 54 и 60 этому выводу противопоставлен другой: машина освобождает человека для того, чего никто, кроме него, не сделает. Для страны с убывающим населением и огромной территорией это не отвлечённый спор, а вопрос о том, чем заполнить пространство — людьми или автоматами, и что тогда останется делать людям.

Источники к разделам о климате и миграции: Pew Research Center, «Europe’s Growing Muslim Population» (2017); Copernicus / WMO, «European State of the Climate» (2023, 2024); доклады МГЭИК о Северном морском пути; публикации Красноярского научного центра СО РАН о климате Сибири; заявления Ж. Борреля (Брюгге, 13 октября 2022) и его разъяснение от 18–19 октября 2022.

 

 

Глава 54. Прогрессия. Мечты и прогнозы о будущем

Откуда взялся сюжет

В русскоязычном интернете много лет живёт один сюжет. В 2018 году в американском городе Санта-Фе, в Институте сложности, будто бы прошла закрытая конференция, на которой серьёзные люди рассмотрели четыре сценария будущего человечества и проголосовали за них. Два сценария были отвергнуты, третий — катастрофу — большинство признало наиболее вероятным, а четвёртый, названный антропологическим переходом, четверть участников сочла желательным. Сюжет пересказывают в лекциях, статьях и блогах, на него ссылаются как на установленный факт, из него делают далеко идущие выводы.

Эта глава написана для того, чтобы разобраться в трёх вещах. Во-первых, что известно о самой конференции и откуда мы это знаем. Во-вторых, чего стоят четыре концепции будущего, если рассматривать их по существу, независимо от того, кто и где их произнёс. В-третьих, можно ли собрать из них единую картину, которой удобно пользоваться при размышлении о ближайших десятилетиях. Название «Мечты и прогнозы о будущем» выбрано не случайно: в этой истории постоянно смешиваются два разных жанра — то, чего люди ждут или боятся, и то, что можно обосновать, — и значительная часть работы состоит в том, чтобы их развести.

Сразу оговорю главное ограничение. Документа, в котором были бы записаны четыре сценария и результаты голосования, найти не удалось. Всё, что о них известно, восходит к рассказам одного человека — историка Андрея Фурсова. Пересказа этой конференции у Сергея Переслегина в открытых источниках я не обнаружил, хотя его собственные высказывания на близкую тему нашлись и оказались очень полезными. Поэтому рассказ Фурсова и суждения Переслегина рассматриваются здесь как материал для анализа, наравне с документами самого института, а выводы принадлежат мне и помечены как собственные суждения там, где они не опираются на источник.

Институт Санта-Фе: что это за учреждение

Чтобы оценить правдоподобие рассказа, полезно сначала понять, где он якобы происходил. Институт Санта-Фе — некоммерческая исследовательская организация, основанная в 1984 году группой учёных, большинство которых работали в Лос-Аламосской национальной лаборатории; среди основателей были Джордж Коуэн, Дэвид Пайнс и нобелевский лауреат Марри Гелл-Манн[218]. Замысел состоял в том, чтобы заниматься теорией вне привычных границ между дисциплинами, а предметом стала новая область, получившая имя науки о сложных системах. Из работ института выросли экономика сложности, исследования искусственной жизни, заметный вклад в теорию сетей и хаоса; его сотрудники изучают финансовые рынки, пищевые сети, историю языков, возникновение иерархии и кооперации, технологические инновации[219].[220]

Это небольшое учреждение. Его бюджет в 2014 году лишь немного превышал десять миллионов долларов, а складывается он из частных пожертвований, грантов фондов, средств государственных научных агентств и взносов компаний, входящих в его деловую сеть[221]. Эта сеть, которая сегодня называется Сетью прикладной сложности, объединяет частные компании и государственные ведомства, интересующиеся исследованиями сложных систем. Связь с государством, таким образом, существует и не скрывается. Но у неё есть показательная граница: журнал Nature в своё время описал, как институт отказался от двухмиллионного контракта с военным агентством DARPA, когда новые руководители программы потребовали прикладных разработок военного назначения[222].

Из сказанного следует простое наблюдение. В русских пересказах институт называют «фабрикой мысли», которая занимается прогнозированием и проектированием будущего. Это неточно. Институт занимается фундаментальной теорией, и одно из главных её положений состоит как раз в том, что сложные системы плохо поддаются предсказанию. Прогнозов с процентами вероятности он публично не выпускает. Это не доказывает, что в его стенах не могло пройти закрытое обсуждение сценариев, но задаёт фон: жанр голосования за варианты будущего для этого учреждения нехарактерен.

Рассказ Фурсова и его превращения

Первое известное упоминание относится к июлю 2019 года. В статье «На пороге беда: „завеса мрака“ встаёт над миром» Фурсов пишет, что в конце 2018 года Институт сложности организовал конференцию по самым острым проблемам ближайшего будущего, что в ней участвовали крупные учёные и что обсуждались экономика, финансы, энергетика, демография и климат[223]. Никаких четырёх сценариев и никакого голосования в этом тексте нет. Зато есть конкретные утверждения: мир с 1856 по 2018 год пережил тридцать четыре деловых цикла средней длительностью 4,7 года; четвёртая промышленная революция относится к области мифологии; энергетическая рентабельность добычи нефти падает; глобальный финансово-экономический кризис неизбежен уже в начале двадцатых годов; при сохранении динамики уровень океана за пятнадцать-двадцать лет может подняться на семь-десять метров, а Лагос, Мумбаи, Колката, Дакка и Шэньчжэнь к 2020–2030 годам могут стать почти непригодными для жизни[224]. Источника этих сведений Фурсов не называет.

В более поздних текстах и выступлениях рассказ становится другим. Конференция переносится на август 2018 года, оказывается закрытой и проходит под эгидой Агентства национальной безопасности; её готовили долго, а официального названия рассказчик не знает и предлагает условное — «Риски уязвимого мира»[225]. Участниками теперь названы не учёные, а разведчики и руководители корпораций, их около тридцати человек, докладов шесть[226]. Появляются четыре сценария: оптимизационный, при котором человечество блокирует угрозы и движется дальше; революционный, с техническим прорывом и выходом на новый уровень; катастрофический; и антропологический переход — разделение человечества на верхнюю и нижнюю группы с различиями, напоминающими различия между биологическими видами[227]. Первые два участники будто бы отвергли из-за низкой интеллектуальной и волевой планки нынешних правящих слоёв и пассивности масс; за вероятность катастрофы высказались пятьдесят пять процентов, а четверть сочла антропологический переход тем, что нужно[228]. Верхи в этой картине живут сто двадцать — сто сорок лет в экологически чистых анклавах, низы — сорок-шестьдесят[229].

Если положить версии рядом, видно, как рассказ ужесточается при повторении. В одном изложении вероятность катастрофы признали «около половины» участников, а антропологический переход назван самым желательным вариантом[230]; в другом появляется точная цифра — пятьдесят пять процентов[231]; в третьем, в пересказе белорусского агентства, участники уже «зафиксировали, что оптимальный вариант» — это антропологический переход[232]. Сторонние пересказчики добавляют собственные детали: названия докладов вроде «Крушение сложных обществ 3.0» и срок перехода — 2035–2040 годы[233]. Так ведёт себя не протокол, а устная интерпретация, которая с каждым разом становится определённее.

Есть в рассказе и внутренние неувязки. Пятьдесят пять и двадцать пять процентов дают в сумме восемьдесят, и остальные двадцать никак не объяснены. Важнее другое: первая цифра отвечает на вопрос «что вероятно», вторая — на вопрос «что желательно». Это разные вопросы, складывать ответы на них нельзя, и уже поэтому говорить о «приоритете» одного из сценариев на основании этих чисел некорректно. Наконец, условное название «Риски уязвимого мира» почти дословно совпадает с названием известной работы философа Ника Бострома «Гипотеза уязвимого мира», появившейся в 2018 году. Это моё наблюдение, а не установленная связь, но оно подсказывает, из каких текстов могла складываться картина.

Рекомендация здесь одна, и она относится к обращению с подобными свидетельствами вообще. Рассказ о закрытой встрече, не подтверждённый ни одним документом и меняющийся от версии к версии, не следует ни принимать как факт, ни отбрасывать как выдумку. Его разумно читать как авторскую модель, оформленную в виде репортажа: цифры в ней ненадёжны, а поставленный вопрос — о наследуемом неравенстве и о способности элит справляться с кризисами — заслуживает разбора по существу.

Что говорят документы института

Теперь о том, что удалось найти в открытых материалах самого института за 2018 год. Ближе всего к рассказу стоит рабочая группа под названием «Растущий разрыв между нашими физическими и социальными технологиями». Она работала две недели, с 30 июля по 10 августа 2018 года, то есть именно в августе; заседания были закрыты для публики[234]. Организаторами выступили физик Стен Расмуссен, экономисты Эрик Байнхокер и Дойн Фармер и физик и предприниматель Фотини Маркопулу; частично работу поддержал частный фонд Ника и Лесли Ханауэр[235]. Среди участников — историк экономики Джоэл Мокир, специалист по культурной эволюции Роб Бойд, автор «большой истории» Дэвид Кристиан, правовед Лоуренс Лессиг, экономист Рикардо Хаусманн[236]. В два дня, первого и восьмого августа, к группе присоединялись представители корпоративных, некоммерческих и государственных организаций — членов деловой сети института[237]. В открытой программе этих двух дней значатся четыре доклада: о технологиях, замещающих и дополняющих труд, о темпах культурных изменений в малых обществах, о новом общественном договоре для новой экономики и о совместной эволюции технологий и институтов на примере частной собственности[238].

Совпадения с рассказом Фурсова заметны: август 2018 года, закрытый режим, присутствие людей из корпораций и государственных структур, круг тем. Расхождения столь же заметны. Агентство национальной безопасности в документах не упоминается. Основу участников составляют учёные, а не разведчики. Докладов в открытой программе четыре, а не шесть. И главное — ни формальных сценариев, ни голосований в материалах группы нет.

Содержание работы группы изложено в письменном отчёте, последняя версия которого датирована 30 ноября 2018 года; он описывает встречу 2017 года, из которой выросла группа следующего лета[239]. Центральная гипотеза отчёта проста: физические технологии развиваются быстрее, чем социальные — то есть институты, нормы, способы управления, — и расширяющийся разрыв между ними порождает общественные напряжения. В перечне симптомов — застой в развитых экономиках, автоматизация и угроза массовой безработицы, рост неравенства с семидесятых годов, цифровые монополии, утрата приватности, подъём авторитаризма и популизма, поляризация и распад общей картины реальности, падение доверия к экспертам, экологическая неустойчивость[240]. Последним пунктом идёт то, что прямо перекликается с четвёртым сценарием: человеческая идентичность становится пластичной благодаря социальным сетям, кибернетическим дополнениям и биологическому перепрограммированию. Отчёт обсуждает редактирование зародышевой линии и говорит, что модификация человека могла бы сохранить его экономическую полезность, но несёт риск появления трансгуманистической элиты, если улучшения будут доступны лишь некоторым[241].

Здесь проходит принципиальная граница между документом и пересказом. В документе расслоение человечества на улучшенных и остальных названо опасностью, которую нужно предотвращать. В пересказе оно превращается в желанную цель участников. Примечательна и ещё одна деталь. В группе 2017 года участвовал антрополог Джозеф Тейнтер, автор классической книги о крушении сложных обществ, — и в русских пересказах среди «докладов конференции» фигурирует название «Крушение сложных обществ 3.0»[242]. Но в отчёте Тейнтер говорит не о коллапсе, а об убывающей отдаче от инноваций: число патентов на одного изобретателя в США с 1974 по 2012 год упало на двадцать два процента, и для каждого следующего шага требуются всё большие команды и ресурсы[243]. Отчёт призывает составить «дорожную карту различных сценариев», но сам её не содержит. Позднее организаторы изложили свои выводы в эссе «Соавторы творения»: технологии и институты эволюционируют совместно, но с разной скоростью, и задача состоит в том, чтобы научиться ускорять вторые[244].

Климатическая и миграционная линия рассказа, по-видимому, восходит к другой встрече того же лета. С 10 по 13 июля 2018 года в институте работала группа «Человеческая ниша» под руководством Тима Колера и Мартена Шеффера; она рассматривала, как менялись места обитания человека за шесть тысяч лет и как изменятся за ближайшие пятьдесят[245]. Итогом стала статья в журнале PNAS в мае 2020 года. Её вывод: на протяжении тысячелетий люди жили в удивительно узком температурном диапазоне, а при сохранении нынешних выбросов примерно треть человечества через полвека окажется в местах со среднегодовой температурой выше двадцати девяти градусов; каждый градус потепления соответствует приблизительно миллиарду человек, выпадающих из привычной ниши[246]. В зависимости от сценариев роста населения и потепления речь идёт о диапазоне от одного до трёх миллиардов[247]. Наконец, в октябре 2018 года институт совместно с банком Morgan Stanley провёл в Нью-Йорке ежегодную встречу о рисках — десятую по счёту, посвящённую урокам финансового кризиса[248].

Вывод по источникам таков. Темы, которые звучат у Фурсова, реальны и действительно обсуждались в институте в 2018 году. Рамка же — четыре сценария, голосование, покровительство спецслужбы — документами не подтверждается. Наиболее правдоподобное объяснение, которое я могу предложить, состоит в том, что рассказ представляет собой сплав нескольких реальных встреч, их материалов и авторской интерпретации. Исключить существование ещё одной встречи, не оставившей следов, нельзя, но и оснований утверждать её нет.

Рекомендация: при обсуждении этой темы ссылаться следует на то, что можно открыть и прочитать, — на отчёт рабочей группы, эссе её организаторов и статью о климатической нише. В них меньше драматизма, чем в пересказах, но больше содержания, и именно из них можно вывести осмысленную модель будущего.

Голос Переслегина

Сергей Переслегин в этой истории важен не как свидетель, а как оппонент самой идеи. Ещё в 2015 году, на круглом столе с характерным названием «Некатастрофическое будущее», он сформулировал позицию, которая прямо относится к четвёртому сценарию: на Земле не может быть двух видов людей, между ними неизбежна война, причём предельная, на полное уничтожение, и закончится она катастрофой[249]. Когда слушатели предложили в качестве возможной катастрофы генетический раскол, ведущий к образованию нового вида и социальному расслоению, он согласился, что это и есть самая вероятная катастрофа[250].

Из этого следует вывод, которого нет у Фурсова и который существенно меняет всю конструкцию. Третий и четвёртый сценарии не являются независимыми альтернативами. Антропологический переход — не устойчивое состояние, в котором можно обосноваться на века, а неустойчивая конфигурация, сползающая в катастрофу. Тот, кто считает его желательным, выбирает не спасение от третьего сценария, а отложенный путь к нему. Это соображение я считаю одним из самых ценных во всём собранном материале и использую его ниже.

Четыре образа будущего по существу

Отложим вопрос о происхождении и рассмотрим четыре концепции так, как если бы их предложил добросовестный аналитик. Оценки вероятности, которые я привожу, — это моё суждение о том, какой режим будет преобладать в мире примерно до 2050 года. Здесь нет ни расчёта, ни моделирования; назначение цифр — показать соотношение, а не точные величины.

Оптимизация: человечество справляется, не меняясь

Первый сценарий предполагает, что угрозы блокируются по мере появления, а мир движется дальше примерно в нынешнем виде. В рассказе Фурсова он отвергнут из-за слабости воли и интеллекта правящего слоя. Довод звучит убедительно, но покоится на неверном представлении о том, как общества справляются с трудностями. Адаптация не является делом нескольких правителей; она распределена по тысячам организаций, рынков, судов, лабораторий, муниципалитетов, и для неё не требуются выдающиеся люди наверху. История последних лет это показывает: пандемия, энергетический шок 2022 года и инфляционная волна были пройдены плохо, с большими потерями и ошибками, но без распада системы. Вялое, запаздывающее, дорогое приспособление исторически встречается чаще всего. Я оцениваю его как преобладающий режим примерно в сорок пять процентов.

Рекомендация вытекает из самой природы этого сценария. Раз адаптация распределена, укреплять нужно не «качество элит», а пропускную способность институтов: скорость, с которой суды, регуляторы, системы образования и здравоохранения учатся на собственных ошибках. Для отдельной организации это означает привычку к регулярной проверке своих допущений и запас прочности на случай потрясений, которые нельзя предсказать поимённо, но можно ожидать как класс.

Революция: технологический рывок

Второй сценарий — прорыв, выводящий цивилизацию на новый уровень. В статье 2019 года четвёртая промышленная революция объявлена мифом, а цифровизация — новым платьем короля[251]. С тех пор именно этот сценарий получил больше всего подтверждений со стороны технологий: резкий скачок возможностей искусственного интеллекта, удешевление солнечной энергии и накопителей, новые биомедицинские платформы. Скептицизм отчёта рабочей группы относительно убывающей отдачи от инноваций[252] остаётся серьёзным доводом, но он говорит о цене прорыва, а не о его невозможности.

Однако революционный сценарий в полном смысле требует двух условий сразу: быстрых технологий и институтов, которые успевают распределить их плоды. Первое условие выполняется, второе — нет. Поэтому я отвожу ему как преобладающему режиму около пятнадцати процентов. Рекомендация здесь обращена к тем, кто принимает решения о технологиях: мерой успеха должна быть не скорость появления новинки, а ширина доступа к ней. Прорыв, плоды которого достаются немногим, — это не второй сценарий, а четвёртый.

Катастрофа: заявленный приоритет

Третий сценарий в рассказе Фурсова получил большинство голосов и тем самым статус наиболее вероятного. Поскольку именно за ним признан приоритет, его стоит проверить особенно внимательно — и здесь нам помогает время. Обоснования катастрофического взгляда, изложенные в 2019 году, содержали проверяемые утверждения[253]. Кризис в начале двадцатых годов действительно случился, но его вызвал внешний удар — пандемия, а не описанные в статье внутренние механизмы. Подъём океана на семь-десять метров за пятнадцать-двадцать лет противоречит климатической науке, оценки которой на конец столетия составляют величины порядка метра и менее. Мегаполисы, которым предсказывалась непригодность для жизни к 2020–2030 годам, продолжают расти. Прогноз, таким образом, оправдался в одном пункте по случайной причине и не оправдался в остальных.

Это не значит, что катастрофическая линия пуста. Реальные оценки института скромнее по срокам и серьёзнее по существу: треть человечества в зонах крайней жары через полвека при неизменных выбросах, причём рост населения ожидается именно там, где климат уйдёт из привычной ниши дальше всего[254]. Но это картина не единого обвала, а множества региональных бедствий и больших переселений, растянутых на десятилетия. Глобальный коллапс с утратой нынешнего цивилизационного уровня я считаю хвостовым риском и оцениваю его как преобладающий режим примерно в десять процентов — впятеро ниже, чем в рассказе.

Рекомендация состоит в том, чтобы сменить вопрос. Вместо «будет ли катастрофа» полезнее спрашивать «где, когда и для кого». Региональные катастрофы почти гарантированы, и к ним можно готовиться предметно: расширять приспособление на местах, заранее продумывать правила и пути миграции, снижать выбросы, поскольку каждый предотвращённый градус, по оценке исследователей, — это около миллиарда человек, оставшихся в пригодных условиях[255]. Авторы климатической работы сами подчёркивают, что их результат описывает не приговор, а то, что произойдёт при бездействии[256].

Антропологический переход: два человечества

Четвёртый сценарий — самый необычный и самый обсуждаемый. В жёсткой форме он маловероятен по трём причинам. Биологическое расхождение не происходит за десятилетия: для него нужны многие поколения изоляции, а средств, позволяющих жить сто сорок лет, не существует. Верхи экономически зависят от низов — от массового спроса, налогов и квалифицированного труда — и не могут отделиться, не разрушив основу собственного положения. И наконец, как показано выше со ссылкой на Переслегина, такая конструкция неустойчива и ведёт к войне на уничтожение[257].

В мягкой форме тенденция, однако, реальна, и именно на неё указывают документы института. Разрыв в продолжительности жизни между богатыми и бедными в развитых странах уже измеряется многими годами; отчёт рабочей группы приводит оценку, согласно которой восемь богатейших людей владеют таким же состоянием, как беднейшая половина человечества, и отдельно предупреждает о неравном доступе к технологиям улучшения человека[258]. Если к наследуемому богатству добавится наследуемое преимущество в здоровье, образовании и доступе к искусственному интеллекту, общество получит не два биологических вида, а два сословия с очень низкой проницаемостью границы. Этому мягкому варианту как преобладающему режиму я отвожу около двадцати пяти процентов.

Рекомендация здесь самая конкретная из всех. Четвёртый сценарий становится необратимым в тот момент, когда неравенство закрепляется биологически и когнитивно, то есть когда деньги начинают покупать не только лучшие условия, но и лучшее тело и лучший ум для детей. Следовательно, главный предмет политики — доступ к медицинским и когнитивным технологиям: они должны распространяться так же, как когда-то распространились вакцинация и всеобщая грамотность, а не как предметы роскоши. То, что отчёт института называет эту опасность прямо и предлагает меры — от контроля граждан над собственными данными до новых этических рамок для решений в условиях неопределённости[259], — показывает, что речь идёт о предмете открытой научной дискуссии, а не о чьём-то тайном проекте.

Катастрой: образ впереди расчёта

Катастрофический сценарий, которому в рассказе о Санта-Фе отдано большинство голосов, можно проверить и иначе — не разбором чужого пересказа, а собственным расчётом. Такой расчёт я сделал в работе «Катастрой и его обрушение. Великое Расхождение» (октябрь 2026 года). Она построена в три шага: сначала художественный образ катастрофы, затем его проверка цифрами, затем практические выводы. Для этой главы важны первые два.

В 1870 году Жюль Верн спустил на воду «Наутилус» капитана Немо — электрическую подводную лодку, которая месяцами живёт под водой, сама добывает энергию и обходит весь Мировой океан. Подводные аппараты строили и до него: Роберт Фултон даже назвал свою лодку «Наутилусом» ещё в 1800 году. Но то были ныряющие лодки на несколько часов. Верн описал другое — подводный корабль как автономный мир. Инженеры шли к этому образу почти столетие, и первая атомная подводная лодка, способная месяцами не всплывать, в 1954 году получила имя «Наутилус».

Закономерность здесь не мистическая. Художественный образ свободен от обязанности доказывать. Он охватывает целое сразу — со всеми связями, страхами и человеческими последствиями — тогда как расчёт продвигается от частного к частному и до целого добирается последним. Образ ставит задачу, расчёт проверяет её и превращает в чертёж, инженер — в вещь. Поэтому футурологическое предвидение, выраженное образом, нередко оказывается сильнее и дальнобойнее, чем инженерные конструкции, которые подтягиваются к нему позднее.

Катастрой — центральное понятие работы — соединяет два смысла. Первый — стройка: катастрофу возводят своими руками, кирпич за кирпичом, и каждый кирпич кладут вполне разумно. Пока стройка идёт, сохраняется надежда, что ею кто-то управляет и что всё делается с расчётом. Второй смысл — строй: порядок вещей, который сам вырабатывает катастрофу как свой продукт. Каждая его часть исправно работает на себя, а вместе они ведут к краю.

Обрушение катастроя — не случайность извне, а логическое завершение стройки: здание достроено и падает под собственной тяжестью. Но у обрушения есть и второй смысл. Рушится не только привычный мир — рушится и сам строй, который вёл его к катастрофе. Обрушение — это беда, но оно же расчищает место, на котором начинает складываться другой порядок жизни.

Великим Расхождением здесь назван сценарий этого обрушения: момент, когда то, что прежде держалось вместе, — энергия и город, деньги и товар, закон и сила, знание и производство — начинает расходиться в разные стороны.

Образ — хроника четырёх лет, 2026–2030, за которые мир проходит путь от засухи и очередей за бензином к остановке энергосетей, бегству из городов и распаду государств на островки у воды и энергии. Несколько её фраз стоит привести, потому что они точнее многих определений.

Катастрофа начинается не тогда, когда ломается одна система, а тогда, когда исправные системы перестают успевать спасать друг друга.

Мир не рухнул в один день. Он перестал совпадать сам с собой.

Позднее историки назвали случившееся Великим Расхождением. Климатологи говорили о каскадных рисках. Энергетики — о потере устойчивости сетей. Военные — о распаде сдерживания. Экономисты — о синхронном шоке предложения. Социологи — об утрате доверия и атомизации общества. Каждая наука была права в своей области и ошибалась лишь в одном: область давно исчезла. Вода, энергия, продовольствие, деньги, война и человеческое поведение больше не существовали порознь.

Люди привыкли искать у катастрофы одну причину. Им хотелось обнаружить роковую ошибку, преступный приказ, первый выстрел или того единственного безумца, который толкнул мир с края. Одна причина обещала утешение: если был виновник, значит, сохранялся порядок, пусть даже злой. Но виновника, способного в одиночку разрушить планету, не нашлось.

Нашлись миллионы разумных решений, каждое из которых принималось слишком поздно и только для себя.

Четырёх лет для гибели цивилизации было бы мало, если бы цивилизация представляла собой стену. Но она была сетью. Сеть не обязана разрушаться целиком. Достаточно выбить несколько узлов и заставить оставшиеся работать с нагрузкой, на которую они не рассчитывались.

Расчёт: три года до края карты

Хроника — это сценарий Великого Расхождения, записанный как художественный образ; в полном виде в ней есть и ограниченные ядерные удары, и война США и Европы за Гренландию. Это стресс-тест: что будет, если всё плохое случится одновременно и ни один удар не будет вовремя остановлен.[260]

Вторая часть работы делает то, что инженер делает с образом писателя: разбирает его на отдельные предсказания, проверяет каждое расчётом и даёт ему честную вероятность на данных осени 2026 года. Где образ опережает факты, это сказано прямо; где факты уже догоняют образ, это показано цифрами.

Каждая вероятность — моя экспертная оценка, а не выход модели. Цифры со ссылками — факты или прогнозы институтов; цифры без ссылок — мои расчёты.

Шкала такая: «почти наверняка» — от 85 процентов, «вероятно» — 55–85, «возможно» — 25–55, «маловероятно» — 5–25, «хвостовой риск» — менее пяти. Главный итог расчёта уместился в три абзаца.

За три года, с 2027 по 2029-й, мир не рухнет, но и не вернётся к норме. События с наибольшей вероятностью — хронические: засухи, дефицит оборудования для энергосетей, дорогое топливо, падение рождаемости, отток промышленности из Европы. Катастрофические события — ядерные удары, война союзников, распад государств, бегство из городов — остаются на уровне 2–5 % каждое.

Осень 2026 года уже показала, что набор ударов из хроники реален: Рейн на историческом минимуме, Ормуз закрыт, в 60 регионах России ограничивали продажу бензина. Но она же показала, что системы пока выдерживают: урожай собран, свет горит, мировая экономика растёт на 3 %.

Реальная угроза — истощение запаса прочности. К 2030 году мир подойдёт с большими долгами, пустыми складами и стареющим населением. Вероятность того, что несколько шоков сложатся в каскад до начала 2030 года, — 5–8 %. Немало, чтобы готовиться; мало, чтобы жить в ожидании конца света.

Разбор по годам даёт картину, в которой образ и действительность расходятся закономерно.

Физические шоки сценария в 2026 году сбылись почти дословно, а кое-где даже опередили его. Не сбылось другое: системы пока успевают спасать друг друга. Реки мелеют, бензина не хватает, Ормуз закрыт — но свет горит, хлеб есть, деньги работают.

Сценарий точно угадал набор ударов и переоценил их силу. Зерно и электричество устояли, топливо и водные пути — нет. Поэтому главный вопрос следующих трёх лет не «будут ли удары», а «сложатся ли они в каскад»: сухое лето, холодная зима и военный шок в одном и том же году.

Ядерный сценарий маловероятен. За 2022–2026 годы война на Украине прошла несколько моментов, которые считались «красными линиями», а война с Ираном идёт без ядерного измерения. Ядерное оружие применяют не от истощения, а при угрозе быстрого разгрома или гибели режима — а ни одна из текущих войн такой фазы не достигла. Риск не нулевой и растёт: контроль над вооружениями разрушен, время на решение сокращается. Но на горизонте трёх лет это хвостовой риск, а не база.

Что сценарий угадал точно: мировая торговля превращается из системы обмена в систему взаимного удержания. Россия запретила экспорт бензина и дизеля, Иран держит пролив, США блокируют топливо для Кубы. Стоимость морской перевозки нефти выросла примерно всемеро по оценкам отраслевых аналитиков — именно то, что сценарий называет «ценой доставки, измеряемой готовностью рисковать».

Сценарий точнее всего в одном: слабое место промышленной цивилизации — не разрушение, а невозможность быстро заменить сложную деталь. В центре сценария стоит крупный силовой трансформатор, и это уже реальность: в Европе его ждут 48–60 месяцев, до пандемии ждали 12–14 (CWIEME / PTR). Некоторые типы трансформаторов за пять лет подорожали в 4–9 раз (DataM Intelligence / DOE).

Но главный прогноз для 2028 года другой: мир не остановится, а станет дорогим и медленным. Остановка будет локальной — в зонах войны, на островах вроде Кубы, в сельских больницах бедных регионов. Всеобщей она не станет.

Сценарий описывает не будущее всего мира, а настоящее его окраин. Куба в марте 2026 года восстанавливала свет сначала больницам и 5 % жителей Гаваны — ровно тот порядок приоритетов, что в сценарии. Украинские и российские прифронтовые города живут с генераторами. Вопрос трёх лет — расширится ли эта окраина. По моей оценке, она расширится на сельскую и малогородскую социальную инфраструктуру, но не дойдёт до столиц.

Самый недооценённый риск горизонта — не война, а климат. ВМО называет нынешнее Эль-Ниньо потенциально сильнейшим за историю наблюдений, а 2027 год — кандидатом в самые жаркие (Marine Technology News / WMO). При этом индекс продовольственных цен ФАО уже достиг 136 пунктов — максимума с ноября 2022 года (World Grain).

Исхода из городов не будет (менее 2 %). Будет обратное: в России продолжится отток из малых городов и сёл в крупные (90 %), а сельская и малогородская Россия потеряет ещё часть школ, больниц и автобусных маршрутов. Исход, описанный в сценарии, реален в других местах — от войны и засухи на Ближнем Востоке, в Сахеле, на Кубе. Часть этих людей пойдёт в Европу, и это усилит политический сдвиг вправо.

Не архипелаг, а лоскутное одеяло

Сценарий заканчивается миром осколков: освещённые острова у воды и энергии, между ними — темнота. Реальный мир начала 2030 года похож на это только структурно: темноты не будет, но разрыв между «островами» и остальными территориями станет главной чертой эпохи. Уже сейчас, по данным МВФ, 32 страны дают 95 % мирового роста — полгода назад их было 54 (SDG News / IMF).

Для России прогноз таков. Единое государство сохранится (97 %), но станет страной двух скоростей. Москва, Санкт-Петербург и десяток регионов-доноров сохраняют европейский уровень сервиса. Дефицитные регионы — их в 2026 году 56 (Новая газета Европа) — сокращают социальную сеть. Вероятность открытого распада или выхода регионов из-под контроля центра: менее 3 %.

Итоговая формула сценария — «цивилизация не исчезла, она потеряла масштаб». Реалистичная формула 2030 года такая: цивилизация сохранила масштаб, но потеряла запас прочности. Каждый новый шок встречает мир с пустыми хранилищами, большими долгами и уставшими людьми.

Сценарий верно называет причины, но предполагает, что они сложатся вместе. Для этого должны сработать сразу несколько событий из числа вероятных ухудшений — сухое лето, холодная зима, топливный и военный шок; вероятность такого каскада на горизонте трёх лет я оцениваю в 5–8 %. Это немало — примерно как шанс выбросить две шестёрки подряд в трёх попытках. Но это и не прогноз.

Главное в том, что ни одна цифра базового прогноза не описывает катастрофу, но почти все описывают ухудшение. Рождаемость ниже, долги выше, бензин дороже, климат жарче.

Тихая версия катастрофы

Самая точная фраза сценария — первая: о системах, которые перестают успевать спасать друг друга. Реальные 2027–2029 годы будут годами именно такого «неуспевания» — без взрывов и колонн беженцев, но с постоянным ощущением, что всё чинится дольше, стоит дороже и ломается чаще.

К 2030 году, по моей оценке, в обычном российском городе перебои станут сезонными: летом бензин и жара, зимой аварии на изношенных теплосетях. Социальная сеть станет реже — малокомплектные школы, роддома и фельдшерские пункты будут закрываться или объединяться. Население постареет, а молодёжь продолжит уезжать в региональные центры и столицы. И вернутся люди с войны.

Сценарий завершается словами: четыре года назад человек спрашивал, сколько стоит его дом, а теперь — кто живёт рядом. Этот вывод переживает проверку реальностью полностью. В мире хронических перебоев выигрывает не тот, у кого больше активов, а тот, у кого больше запаса прочности.

Из этого следуют четыре правила. Долги опаснее нехватки. Профессия с руками ценнее диплома без них: дефицит запчастей повышает цену тех, кто умеет чинить. Резерв — не паника, а расчёт. И связи — это инфраструктура: соседи, родня, коллеги, с которыми можно договориться, в хроническом кризисе стоят больше любого депозита.

Хронический кризис отличается от катастрофы главным: в нём остаётся время выбирать. Катастрофа решает за человека, сползание — нет. У того, кто использует эти три года, чтобы уменьшить долги, научиться нужному делу и укрепить связи, к 2030 году будет запас прочности на случай, если сработают те 5–8 %, ради которых и написан катастрофический сценарий.

Теперь сопоставим. В рассказе о Санта-Фе катастрофа названа наиболее вероятным исходом — пятьдесят пять процентов. Мой расчёт по «Катастрою», сделанный независимо и на данных осени 2026 года, даёт каскадному обвалу до начала 2030 года пять-восемь процентов, а отдельным катастрофическим событиям — по два-пять. Выше я оценил катастрофу как преобладающий режим до 2050 года примерно в десять процентов. Оценки получены разными способами и на разных горизонтах, но порядок величины у них один, и он на порядок ниже расхожей цифры. Все эти проценты — экспертные суждения, а не выход модели.

Важнее чисел совпадение в существе. Формула «цивилизация сохранила масштаб, но потеряла запас прочности» — это то же, что в документах института названо отставанием социальных технологий от физических, только сказанное языком инженера. А «тихая версия катастрофы» — это и есть базовая траектория, о которой говорится ниже: приспособление с растущим расслоением, где линия раздела проходит между «островами» и остальной территорией.

Интегральная концепция: две оси вместо четырёх сценариев

Теперь можно собрать сказанное в одну картину. Главная слабость схемы из четырёх сценариев в том, что они представлены как развилка, на которой нужно выбрать одну дорогу. Между тем гипотеза института даёт более экономное объяснение: все четыре сценария суть следствия одного механизма и различаются лишь значениями двух переменных — темпа технологических изменений и способности институтов к ним приспосабливаться.

Если технологии развиваются быстро, а институты успевают, получается революционный сценарий. Если технологии движутся умеренно, а институты справляются, перед нами оптимизация. Если институты не справляются, а технологии не выручают или сами дают сбой, наступает катастрофа. И если технологии развиваются быстро, а институты отстают, плоды прогресса достаются тем, кто ближе к его источнику, — это и есть антропологический переход. Центральная гипотеза рабочей группы[261] описывает как раз последнее сочетание: быстрые технологии при отстающих институтах. То есть документы института указывают не на катастрофу, а на расслоение как на направление, в котором мир движется по умолчанию.

Из этого следуют четыре положения, составляющие мой интегральный вывод. Первое: вопрос «какой из четырёх сценариев победит» поставлен неверно. Мир не выбирает одно состояние, а перемещается между ними, причём разные регионы и слои одновременно находятся в разных. Житель дельты Ганга и сотрудник лаборатории искусственного интеллекта живут в разных сценариях уже сегодня. Второе: базовая траектория — приспособление с растущим расслоением, то есть первый и четвёртый сценарии вместе; на них в моей оценке приходится около семидесяти процентов. Около пяти процентов я оставляю на исходы, которых в схеме нет вовсе. Третье: катастрофа не является отдельной дорогой. Она есть то, чем заканчивается четвёртый сценарий, если разрыв закрепляется, — здесь соображение Переслегина соединяется с гипотезой института. Четвёртое: управляемая переменная в этой системе одна — скорость обновления институтов. Темп технологий замедлить трудно, климатическая инерция велика, а «качество элит», на которое ссылается рассказ Фурсова, не является рычагом, потому что адаптация распределена.

Что из этого следует на практике

Тому, кто изучает эту тему, я бы посоветовал начинать с проверяемого. Отчёт рабочей группы, эссе её организаторов и статья о климатической нише доступны каждому; рассказы о закрытых совещаниях стоит читать после них и сверять с ними. Полезно также различать в любом тексте о будущем три слоя — что автор наблюдает, чего он ожидает и чего он хочет или боится. В истории с Санта-Фе эти слои слиплись, и большая часть путаницы происходит именно отсюда.

Тому, кто принимает решения в государстве или крупной организации, главный вывод подсказывает, куда направлять усилия. Если разрыв между технологиями и институтами — основной источник риска, то вложения в «социальные технологии» окупаются не меньше, чем вложения в физические. Речь идёт о вещах прозаических: о способности регулятора осмыслить новую технологию за месяцы, а не за десятилетия; о системах образования, которые переучивают взрослых; о правилах, по которым данные и выгоды от автоматизации распределяются между теми, кто их создаёт. Отдельного внимания требует доступ к технологиям здоровья и познания, поскольку именно здесь мягкое расслоение может стать жёстким. И наконец, приспособление к климату и подготовка к миграции должны начинаться там, где сходятся рост населения и уход из климатической ниши.

Тому, кто просто хочет понимать происходящее и не быть застигнутым врасплох, я бы предложил следить за несколькими показателями, по которым можно судить, куда движется мир. Растёт или сокращается разрыв в продолжительности жизни между богатыми и бедными. Насколько широко и по какой цене доступны новые медицинские технологии и инструменты искусственного интеллекта. Сколько времени проходит между появлением технологии и появлением внятных правил её использования. Как меняются потоки переселения из зон жары. Если первые три показателя ухудшаются одновременно, мир сдвигается к четвёртому сценарию; если улучшаются — ко второму. Это способ вовремя заметить направление.

Итог главы

История о конференции в Санта-Фе оказалась поучительнее, чем если бы она была просто правдой или просто вымыслом. За ней стоят реальные встречи реальных учёных, обсуждавших действительно тревожные вещи: отставание институтов от технологий, наследуемое неравенство, сдвиг климатической ниши. В пересказе эти темы приобрели форму заговора с процентами и голосованием, и при этом потерялось самое важное — то, что учёные говорили о рисках, которых следует избегать, а не о планах, которые следует исполнять.

Мечты и прогнозы о будущем различаются тем, что первые говорят о нас, а вторые — о мире. Четыре сценария в их популярном изложении — скорее первое: в них отразились недоверие к элитам, страх перед расслоением и ожидание обвала. Прогноз, который можно построить на документах, скромнее. Он гласит, что ближайшие десятилетия пройдут под знаком гонки между изобретательностью и способностью общества распорядиться её плодами, что по умолчанию эта гонка ведёт к расслоению, а не к гибели, и что её исход не предрешён, поскольку зависит от того, насколько быстро люди научатся обновлять собственные институты. Это менее эффектно, чем картина двух человечеств, но у такого прогноза есть важное преимущество: из него понятно, что делать.

Как проверять прогнозы

Глава о мечтах и прогнозах говорит о том, чем они различаются. Остаётся добавить критерий: как читатель может отличить прогноз от мечты, когда видит его в печати.

Исследования Ф. Тетлока, проведённые в 1984–2003 годах и изложенные в книге «Экспертное политическое суждение» (2005), показали неприятный факт: средний эксперт предсказывает будущее немногим лучше случайности, а уверенные «ежи», держащиеся одной большой идеи, — хуже осторожных «лис», которые собирают много частных оценок. Продолжение этой работы в книге «Суперпрогнозирование» (2015) показало, что хорошо считают те, кто формулирует прогноз как вероятность, обозначает срок и пересматривает оценку, получив новые данные.[262]

Из этого следуют четыре вопроса, которые я предлагаю задавать всякому прогнозу, включая мои. Что именно предсказывается и к какому сроку? Какие факты опровергли бы этот прогноз? Какова вероятность, а не только направление? И сколько раз автор уже ошибался? Прогнозы десятого урока я сопровождаю такими оговорками там, где это возможно, а читатель вправе требовать их там, где я забыл.

 

 

Глава 55. Перемена знака. Реки, текущие в тёплый океан

Эта книга началась с карты, на которой нет государств, и с наблюдения, которое Маккиндер положил в основу своей теории: великие реки срединной земли — Обь, Енисей, Лена — текут на север, во льды, куда не мог пройти ни один торговый корабль. Из этого он вывел всё остальное: недоступность Хартленда для флотов, его замкнутость, его особую судьбу. Вторая глава называлась «Земля, отвернувшаяся от моря», и речь в ней шла о том же. Завершая книгу, приходится вернуться к этой посылке, потому что она перестаёт быть верной.

Главный тезис этой главы можно сформулировать в одной фразе, и я сначала дам его в самой сильной форме. Сибирские реки всегда текли «не туда»: не к рынкам и тёплым портам, а в замёрзший океан, и потому оставались дорогами в тупик. С потеплением Арктики они начинают течь туда, куда нужно. Океан, в который они впадают, становится судоходным, а значит, каждая большая река превращается в подъездной путь к Северному морскому пути. Сам же этот путь из каботажной трассы для северного завоза превращается в одну из главных артерий мировой торговли — тем вернее, чем чаще перекрываются узкие проливы тёплых морей. Ниже этот тезис разобран по частям: что в нём уже подтверждается, что остаётся ожиданием и что нужно сделать, чтобы ожидание стало действительностью.

Куда течёт вода

Начнём с самой воды. Обь, Енисей и Лена вместе выносят в Карское море и море Лаптевых около 2300 кубических километров пресной воды в год; на эти два моря приходится примерно половина всего речного стока в Северный Ледовитый океан[263]. Масштаб легче почувствовать в сравнении: океан, содержащий немногим более одного процента мировой океанской воды, принимает до десятой части всего речного стока планеты[264]. То есть срединная земля не просто обращена к Арктике — она непрерывно в неё изливается.[265]

Этот поток растёт. За последнее столетие речной сток в Северный Ледовитый океан увеличился на пять-десять процентов, и расчёты предсказывают продолжение роста[266]. Меняется и его распределение по сезонам: исследователи описывают новое явление — увеличение зимнего и ранневесеннего стока северных рек, на Лене в феврале-апреле в полтора-два раза, и связывают его с деградацией мерзлоты и ростом доли грунтового питания[267]. Сокращается ледовый период. По оценке красноярских географов, при сильном потеплении продолжительность ледостава на крупных реках Сибири между 56-й и 62-й параллелями к середине века может уменьшиться на тридцать дней[268]. Месяц навигации для рек, которые открыты четыре-пять месяцев в году, — прибавка очень существенная.

Больше воды не означает удобнее. Климат делается не только теплее, но и неровнее: маловодные годы чередуются с катастрофическими паводками, перекаты и устьевые бары никуда не исчезают, а оттаивающие берега осыпаются в русло. Река, которая «течёт куда надо», всё ещё остаётся рекой, по которой надо уметь ходить.

Мангазея: забытая репетиция

Мысль о том, что сибирская река и полярное море составляют один путь, не нова. Она старше самого слова «Севморпуть» на три столетия, и первым её опытом была Мангазея.[269]

К концу XVI века поморы — жители берегов Белого моря и устья Северной Двины — освоили морской путь на восток: вдоль берегов Баренцева и Карского морей, через Ямал по волоку между реками, к Тазовской губе и вверх по реке Таз. Ходили на кочах — плоскодонных судах с округлым корпусом, который льды не раздавливали, а выжимали на поверхность. Такое судно одинаково годилось для моря, губы и реки; по существу, это прообраз судна «река-море». На этом пути около 1601 года возник город Мангазея: деревянная крепость, затем посад с гостиным двором (открыт в 1603 году). Он стал центром сбора ясака и торговли пушниной — «мягкой рухлядью», которую называли «мягким золотом»; Мангазею прозвали «златокипящей». Туда везли хлеб, соль, сукно, свинец и порох, оттуда — соболей.

Закрыл этот путь не лёд. Около 1619 года царь Михаил Фёдорович запретил морское плавание в Мангазею: власти опасались, что тем же путём придут англичане и голландцы, и казна потеряет и пошлины, и власть над ясаком. Ходить туда велели по суше, через Урал, то есть дольше и дороже. Торговля обмелела; в 1640-е годы город сильно пострадал от пожара, жители переселялись на Енисей, в Туруханск (его потом назвали Новой Мангазеей) и Енисейск, а около 1672 года Мангазею оставили окончательно. Историки спорят, что было главной причиной: запрет, оскудение соболиных промыслов или пожар. Я считаю, что дело решил царский указ, а огонь и истощение промыслов лишь довершили начатое.

Город забыли почти на три века. Развалины нашли и стали изучать лишь в XX веке: с 1946 года здесь работали экспедиции Арктического института, а в 1968–1973 годах велись систематические раскопки под руководством М. И. Белова. Мерзлота сохранила то, что в других местах давно истлело: срубы, мостовые, вещи быта и ремёсел. Мангазея — один из редких северных памятников, где «культурный слой» остался нетронутым.

Как выглядел город. К расцвету, в первой половине XVII века, Мангазея состояла из кремля — деревянной крепости с Троицкой и Успенской церквами, воеводским двором, приказной и таможенной избами, лавками, гостиным двором, тюрьмой и государевыми житницами — и посада вокруг него. Сколько здесь жило людей, неясно: оценки идут от нескольких сотен постоянных жителей до полутора тысяч (в одном описании говорится о примерно пятистах домах), а летом, когда приходили промышленники и купцы, население вырастало, по некоторым оценкам, до пяти тысяч. Строили на подклетях, пол настилали на лаги, чтобы тепло дома не растапливало мерзлоту; в дело шли и разобранные кочи — их форштевни, кили и борта, так что в стенах города буквально застыл морской путь. Тысячи найденных футляров для печатей к проезжим грамотам — след таможни: заплатив пошлину, купец получал печать, без которой грамота была недействительна.

Аркаим и Мангазея стоят на противоположных краях срединной земли — в южной степи и в северной тундре — и судьбы их удивительно симметричны. Оба города поднялись на металле и мехе, оба были оставлены людьми, оба забыты и спустя века найдены археологами, и вокруг обоих теперь складываются легенды. Но Аркаим даёт материал для мифа о прошлом, которое будто бы было величественнее настоящего, а Мангазея — урок о будущем, которое можно потерять во второй раз. Обе напоминают, что срединная земля создавала города не только по берегам Днепра и Волхова: она строила их на дальних рубежах, и каждый раз связь с миром держалась на путях — колесничных и морских.

Вторая попытка пришлась на рубеж XIX и XX веков. В 1913 году Фритьоф Нансен прошёл на пароходе через Карское море к устью Енисея и написал об этом книгу с примечательным названием — «В страну будущего». В двадцатые годы работали Карские товарообменные экспедиции, в 1929 году на Енисее был основан порт Игарка, куда морские лесовозы поднимались по реке на сотни километров. Каждый раз схема была одна и та же: морское судно входит в реку или речное выходит в море, а перевалка происходит там, где сходятся глубины.

История здесь важна не как украшение. Она показывает, что соединение реки с полярным морем дважды начиналось и дважды обрывалось — один раз по воле государства, другой раз из-за того, что страна нашла более простой способ вывозить сибирские богатства: железную дорогу и трубу. То, что происходит сейчас, — третья попытка, и её отличие в том, что на этот раз меняется сама природа.

Поворот, которого не было

Между второй и третьей попыткой лежит эпизод, который нужно разобрать отдельно, потому что он был прямой противоположностью всему, о чём говорится в этой главе. Во второй половине XX века сибирские реки собирались не соединить с океаном, а отвернуть от него. Замысел, известный как «поворот сибирских рек», исходил из той же посылки, что и теория Маккиндера: вода, уходящая в ледяное море, пропадает зря. Вывод из неё делался иной — раз река течёт не туда, её надо направить в другую сторону, на юг, к хлопковым полям и высыхающему Аралу.[270]

Сама идея возникла ещё в XIX веке, подготовка велась с 1968 года[271], а с 1976 по 1986 год над проектом работали более ста шестидесяти организаций, подготовивших пятьдесят томов документации и десять атласов карт[272]. Сердцем замысла был канал «Сибирь — Средняя Азия»: 2550 километров от Оби через Казахстан в Узбекистан, по разным описаниям от 130 до 300 метров шириной и 15–16 метров глубиной, по которому предполагалось отводить 27,2 кубического километра воды в год, около шести процентов стока Оби[273]. Канал задумывался судоходным, воду нужно было поднимать насосными станциями, а стоимость оценивалась почти в 33 млрд советских рублей[274]. По существу, предстояло вырыть ещё одну большую реку и заставить её течь в гору.

Проект остановили 14 августа 1986 года постановлением ЦК КПСС и Совета министров «О прекращении работ по переброске части стока северных и сибирских рек». Причин было несколько, и важно не сводить их к одной. Первая — научная: экспертиза, в которой участвовали крупные учёные, показала, что экологические последствия не просчитаны, а экономические расчёты ведомства завышают выгоды[275]. Вторая — общественная: 3 января 1986 года в «Советской России» вышло коллективное письмо Распутина, Астафьева, Белова, Бондарева и Лихачёва, где говорилось, что проект необычайно дорог и не имеет равных в практике мирового строительства[276]. Третья — финансовая: страна несла расходы афганской войны, и средств на стройку такого масштаба не было[277]. Некоторые исследователи считают экономические соображения главными[278]. Значение этого решения шире его причин: это был, пожалуй, первый случай в советской истории, когда крупнейший государственный замысел был остановлен открытым спором учёных и писателей с ведомством. Отмена поворота рек стала одним из первых действий гласности.

Как этот проект выглядит сегодня? Начну с природы. Открытый канал такой длины через степь и пустыню теряет воду на испарение и фильтрацию, а вдоль трассы поднимает грунтовые воды, заболачивая и засоляя земли. В низовьях Оби сокращение стока меняет режим поймы, от которого зависят нерестилища; в устье и в Обской губе меняется солёность, а с нею и ледовая обстановка. Сегодняшние критики повторяют то, что говорилось сорок лет назад: всю цепочку последствий для рек, побережья и арктических морей заранее просчитать нельзя, и часть их проявится лишь через десятилетия[279]. К этому добавилось знание, которого в 1986 году недоставало. Арал погиб не оттого, что региону не хватало воды вообще, а оттого, как ею распоряжались: сельское хозяйство и теперь забирает около девяноста процентов пресной воды Центральной Азии[280]. Подать дополнительную воду в систему, которая теряет её в земляных каналах и на полях, значит оплатить расточительность, а не устранить нехватку.

Теперь об экономике. В момент остановки проекта кубометр переброшенной воды оценивался в пять-восемь американских центов; к 2002 году, по признанию самих сторонников возрождения идеи, цена выросла до двадцати-тридцати центов, что едва ли по карману большинству земледельцев[281]. Нынешний вариант, о котором Российская академия наук объявила в ноябре 2025 года, предполагает уже не открытый канал, а закрытую систему полимерных трубопроводов из Оби в Узбекистан с отбором от 20 до 70 кубических километров в год[282]; его бюджет называют величиной порядка ста миллиардов долларов[283]. Сторонники приводят новый довод: сток сибирских рек из-за потепления растёт, и часть прибавки можно продать[284]. Противники из самой академии отвечают, что проект нецелесообразен экологически и нереализуем политически[285].

Но самое существенное возражение вытекает из тезиса этой главы, и в 1986 году оно прозвучать не могло. Поворот рек был ответом на вопрос, который тогда казался неразрешимым: что делать с водой, уходящей в мёртвый океан. Потепление отвечает на него иначе. Океан перестаёт быть мёртвым, и вода, которую хотели спасти от Арктики, оказывается именно там, где она нужна, — в русле, ведущем к морской дороге. Канал на юг увёл бы реку из одного тупика в другой: бассейн Арала замкнут, выхода к мировому океану у него нет, и сибирская вода закончила бы путь испарением на полях. Река же, текущая на север, заканчивает путь у причала.

Чтобы довод не превратился в преувеличение, уточню масштаб. Отбор шести процентов стока сам по себе не остановил бы судоходство на Оби. Вред был бы иного рода. Во-первых, меняются глубины и ледовый режим как раз в низовьях и в губе — на том участке, где река встречается с морем и где каждый дециметр осадки на счету. Во-вторых, и это главное, такие проекты соперничают за одни и те же средства. Всё государственное финансирование Северного морского пути до 2035 года оценивается примерно в два триллиона рублей[286]; водовод на юг стоил бы в несколько раз больше. Страна, которая вложит эти деньги в трубу к Амударье, не построит на них ни флота «река-море», ни портов в устьях, ни городов в речных узлах. Выбор между каналом на юг и рекой на север — это выбор между двумя образами Сибири: донора, отдающего воду, и хозяина, владеющего дорогой.

В старом замысле было и верное, и это надо назвать. Нужда, из которой он вырос, настоящая и со временем только обострилась: Центральной Азии не хватает воды, и последствия этой нехватки, как показано ниже, придут в Сибирь в виде переселенцев. У проекта была и разумная транспортная мысль — связать Обь с югом судоходным путём. Но обе задачи решаются иначе и дешевле. Южную связь даёт железная дорога и сам Иртыш. А воду разумнее перемещать не в канале, а в виде того, на что она расходуется: зерно и продовольствие, выращенные на сибирской воде и отправленные на юг по реке и рельсу, — та же переброска стока, только без насосов, испарения и засоления. Экономисты называют такой подход торговлей «виртуальной водой»: понятие предложил в 1990-х годах британский географ Тони Аллан. Для Сибири и Центральной Азии я применяю его сам, и такое применение требует расчёта; но оно хотя бы не спорит с географией.

Отмена поворота рек была правильным решением по меркам своего времени и оказывается ещё более правильным по меркам нашего. Тогда проект остановили потому, что он был слишком дорог и слишком опасен. Сегодня к этому добавляется третье: он направлен в сторону, противоположную той, куда поворачивается сама история. Сибирские реки не нужно разворачивать. Достаточно перестать считать их течение ошибкой.

Проливы тёплых морей

Вторая половина тезиса касается не Арктики, а юга. Мировая морская торговля держится на нескольких узких местах, и 2026 год показал, насколько они ненадёжны. С 28 февраля судоходство через Ормузский пролив в значительной степени блокируется[287]. По оценке ЮНКТАД, этим проливом шло около четверти мировой морской торговли нефтью, значительные объёмы сжиженного газа и удобрений, и уже в марте проходы судов почти прекратились[288]. Красное море остаётся спорным с конца 2023 года: ещё в спокойные недели начала 2026 года среднее число суточных проходов через Суэцкий канал составляло примерно половину докризисного[289]. К концу июля из восьми узлов, на которых держится морская торговля нефтью, три работали с перебоями, и современная торговля никогда прежде не сталкивалась с одновременным отказом трёх узких мест[290].

Отсюда и вырастает представление о Северном морском пути как о главной магистрали ближайшего будущего. В нём есть прочное основание. Трасса вдоль сибирского берега не проходит ни через один чужой пролив, ни через одну зону чужой войны; она короче южной и целиком лежит вдоль берега одной страны. Первый транзитный рейс из Китая в Европу, состоявшийся в октябре 2025 года, занял двадцать дней — почти вдвое меньше, чем традиционными южными маршрутами[291]. В мире, где страховка за проход Ормуза измеряется долей стоимости корпуса, а путь вокруг Африки растянут до предела, такой маршрут перестаёт быть экзотикой.

Но стоит сопоставить масштабы. В спокойные годы через Суэц проходило около двенадцати процентов мировой торговли и порядка полутора миллиардов тонн грузов[292]. Северный морской путь в 2025 году перевёз 37,02 млн тонн, из них транзитом — 3,2 млн[293]. Это два с половиной процента суэцкого объёма по общему грузопотоку и доли процента по транзиту. Аналитики, разбиравшие кризис проливов, формулируют это без снисхождения: 2026 год должен был стать годом Севморпути, однако трасса по-прежнему вывозит российскую Арктику, а не обслуживает мировой транзит[294].

Поэтому тезис я принимаю в уточнённом виде. Северный морской путь не является сегодня главным фактором мировой торговли и не станет им в ближайшие годы. Но он становится её страховым маршрутом, и цена этой страховки растёт с каждым перекрытым проливом. Направление движения указано верно; спор идёт о сроках и об условиях. И главное из условий состоит в том, что морской путь сам по себе — только линия вдоль берега. Чтобы он стал улицей страны, а не её наружной стеной, к нему должны выходить дороги изнутри. Этими дорогами и являются реки.

Севморпуть без восторга

Посмотрим на трассу трезво. В 2024 году по ней перевезли рекордные 37,9 млн тонн[295], в 2025-м — 37,02 млн[296]: грузопоток впервые с 2022 года не вырос, а слегка снизился, причём уголь и навалочные грузы просели, а прибавка контейнеров и нефтепродуктов этого не возместила[297]. Задача довести перевозки до 80 млн тонн к 2024 году выполнена менее чем наполовину[298]. В 2026 году рост возобновился: к концу августа перевезено 25 млн тонн, на шестнадцать-семнадцать процентов больше, чем годом ранее[299], и по итогам года ожидается новый рекорд[300]. Перевозки между портами Китая и России составили 5,4 млн тонн, почти пятнадцать процентов грузопотока[301].[302]

Из этих цифр следуют два наблюдения. Первое: Севморпуть растёт, но растёт как экспортная труба — по нему уходят сжиженный газ, нефть и руда, добытые у самого берега. Мощность портов трассы на начало 2026 года составляла 48 млн тонн при фактическом грузообороте 31,5 млн, то есть причалы загружены на две трети[303]. Узкое место — не причалы и даже не ледоколы, а грузы. Второе наблюдение вытекает из первого: грузов не хватает потому, что за береговой полосой у трассы нет хинтерланда — обжитой внутренней территории, которая производила бы и потребляла. Вся глубина материка обращена к Транссибу, на юг. Изменить это может только то, что связывает север с югом, а таких связей в Сибири три, и все они — реки.

Решётка вместо оси

В главе 5 мы видели, как устроена была Гардарика: реки вместо дорог, волоки вместо перевалов, город там, где сходятся водные пути. Маккиндер считал, что железная дорога навсегда отменила эту логику и превратила срединную землю в монолит, стянутый рельсом. На карте XX века так и было: одна широтная линия — Транссиб, позже удвоенный БАМом, — и нанизанные на неё города.

Потепление Арктики добавляет к этой карте вторую широтную линию — морскую, вдоль северного берега. А две параллельные линии, соединённые поперечными, образуют уже не ось, а решётку. Поперечных линий три: Обь с Иртышом, Енисей с Ангарой, Лена. Вместе это около 22 тысяч километров внутренних водных путей, обладающих, по оценке Минтранса, значительной пропускной способностью в направлении Севморпути[304]. Каждая из трёх рек пересекает южную железнодорожную широту и впадает в северную морскую. Там, где река встречается с рельсом, уже стоят города: Омск и Новосибирск, Красноярск и Лесосибирск, Усть-Кут с портом Осетрово, Якутск. Там, где река встречается с морем, стоят или должны встать порты: Сабетта и Новый Порт в Обской губе, Дудинка на Енисее, Тикси у дельты Лены.

Это уже не только рассуждение географа. В 2025 году федеральный проект развития Севморпути был переосмыслен как Трансарктический транспортный коридор, который предписано увязать с железными дорогами и внутренними водными путями — Леной, Енисеем и Обью, — раскрыв их потенциал «на новом технологическом уровне»[305]. Обсуждаются и конкретные меридиональные маршруты: от пограничного перехода Джалинда по Амуро-Якутской магистрали и далее по Лене до Тикси; из Китая через Монголию и Туву с выходом на Севморпуть по Енисею[306]. Иртыш, берущий начало в Китае и текущий через Казахстан, продолжает ту же логику на запад. Реки срединной земли оказываются не внутренним делом одной страны, а дорогами, по которым к северному морю могут выйти её южные соседи, не имеющие собственного выхода к океану.

В этом и состоит переформатирование территории, о котором идёт речь. Сибирь, привыкшая смотреть вдоль Транссиба, получает второе измерение — поперечное. Меняется смысл расстояний: Якутск, который по рельсовой логике находится в конце длинной ветки, по речной логике стоит на полпути между Китаем и Арктикой. Меняется иерархия городов: вес приобретают не только станции, но и те места, где можно перегрузить вагон на судно. Наконец, меняется само слово «север»: из тыла, который нужно снабжать, он превращается в фасад, через который страна торгует.

Если искать для этого образ в материале книги, то он находится в самом её начале. Срединная земля возвращается к устройству Гардарики — страны городов на реках, — только в масштабе не Волхова и Днепра, а Оби, Енисея и Лены. Ось Маккиндера была образом крепости. Решётка — образ обжитого пространства.

Корабль для этой земли

У всякой транспортной системы есть свой главный инструмент. У океанской торговли это контейнеровоз, у Транссиба — локомотив. У речной решётки таким инструментом является судно смешанного плавания, «река-море». Его смысл прост: оно избавляет от перевалки в устье. Морское судно не может подняться по Лене, речное не может выйти в море Лаптевых; груз приходится перегружать на рейде, в короткое окно погоды, и каждая такая операция стоит дней и денег. Судно, которое грузится в Усть-Куте или Красноярске и разгружается в Певеке, Мурманске или за границей, превращает два пути в один. По существу, это наследник поморского коча, выполняющий ту же работу иными средствами.

Такой флот начали строить. В Якутии введена Жатайская судоверфь, рассчитанная на выпуск до десяти судов класса «река-море» в год, включая арктические ледовые классы Arc4 и Arc5; на ней готовится строительство головной баржи этого класса для насыпных, генеральных грузов и контейнеров[307], а до 2036 года верфь должна построить около ста речных судов[308]. Всего в Якутии до 2030 года намечено обновить 55 судов[309]. В масштабе страны для северного завоза требуется более двухсот единиц, включая суда «река-море», и 68 из них уже строятся[310]; по другому счёту, на разных верфях страны в постройке находится более сорока танкеров и сухогрузов «река-море» и ещё около тридцати законтрактовано[311]. С начала 2026 года единым морским оператором северного завоза стал «Росатом»[312]. По рекам страны в 2025 году перевезено более 90 млн тонн — в два с половиной раза больше, чем по Севморпути[313].

Теперь о том, что стоит за этими цифрами. Средний возраст судов, работавших в акватории Севморпути в 2023 году, составлял 32,8 года[314]: флот, на который опирается снабжение Севера, построен в основном в советское время. Навигация 2025 года выявила существенные дисбалансы в северном завозе, которые профильное министерство объяснило дороговизной кредита и нехваткой судов[315]. Река требует постоянного ухода: ежегодный объём дноуглубления на внутренних путях превышает десять миллионов кубометров, из них более 1,2 млн — в Арктике, на 2026–2027 годы запланирована закупка двенадцати земснарядов, и обсуждается создание земснарядов ледового класса для баров Яны, Индигирки и Обской губы[316]. На Енисее модернизируется Красноярский судоподъёмник, без которого река разрезана плотиной надвое[317]. Решётка существует на карте, но её поперечные прутья пока тонки.

Что может не получиться

Чтобы прогноз не превратился в мечту, перечислю то, что ему противостоит. Короткий сезон: даже удлинившись на месяц, навигация на северных реках остаётся делом нескольких месяцев, а значит, флот и порты большую часть года простаивают. Мелководье в устьях: именно там, где река встречается с морем, глубины наименьшие, и поддерживать их нужно каждый год заново. Мерзлота: причалы, склады и посёлки стоят на грунте, который теряет несущую способность, и тот же процесс, что открывает море, разрушает берег. Хрупкость природы: арктическая река и шельф восстанавливаются после разлива топлива десятилетиями, а авария в Норильске в 2020 году, когда в реки ушли тысячи тонн дизельного топлива из резервуара, стоявшего на оттаявшем основании, показала, как выглядит такая связь на деле. Интересы коренных народов, для которых река — не коридор, а дом и промысел. Наконец, зависимость от одного покупателя: если главным пользователем коридора станет Китай, выгоды и условия будут определяться не только на этом берегу.[318]

Есть и возражение более общего порядка. Потепление, которое открывает Арктику, вызвано теми же выбросами, что выводят из климатической ниши миллиарды людей. Строить благополучие на этом процессе, не участвуя в его сдерживании, — значит выигрывать на чужой беде и приближать собственную: лесные пожары, жара 2010 года и разрушение инфраструктуры на мерзлоте напоминают, что «победителей» в климатическом кризисе, по трезвым оценкам, может не оказаться вовсе[319].

Люди: кто придёт на эти берега

Остаётся главный вопрос — о людях, потому что пустую решётку нечем наполнить. Здесь нужно разделить два представления, которые обычно смешивают. Первое — о великом переселении народов с юга на север. Статья о климатической нише, о которой говорилось выше, оценивает число людей, которые за полвека могут оказаться вне привычных условий, в один-три миллиарда[320]. Но из этого не следует, что они двинутся через континенты. Доклад Всемирного банка «Groundswell» оценивает климатическую миграцию к 2050 году в 216 млн человек в шести регионах мира — и это миграция внутренняя, в пределах собственных стран[321]. Трое из четырёх переселенцев, по словам авторов, остаются внутри своих границ, а при быстром сокращении выбросов и разумной политике число климатических мигрантов можно уменьшить на восемьдесят процентов, до 44 млн[322]. Люди уходят недалеко и неохотно — в ближайший город, в соседнюю долину.[323]

Второе представление касается Сибири как убежища. У него есть научное основание: по расчётам красноярских и американских исследователей, при сильном потеплении доля мерзлоты в Азиатской России к 2080-м годам сократится с 65 до 40 процентов территории, а климат станет мягче без чрезмерной засушливости[324]. Азиатская Россия занимает 77 процентов площади страны, а живёт в ней 27 процентов населения[325]. Но те же авторы оговаривают, что в мерзлотных районах Сибири и Дальнего Востока возможная плотность населения останется низкой и к 2080 году[326], а развитие зависит от вложений в инфраструктуру, решения о которых нужно принимать уже сейчас[327]. Пока же действительное движение направлено в обратную сторону: из российской Арктики люди уезжают, причём уезжают молодые и квалифицированные[328]. Население страны в целом, по прогнозу ООН, сократится к середине века примерно до 133 млн[329].

Сложив эти данные, получаем картину более скромную и более определённую, чем в мечтах. Массового исхода европейцев или жителей тропиков на берега Лены ждать не следует. Реальный источник переселения — ближний: Центральная Азия. Там площадь ледников за последние полвека сократилась примерно на треть, а засухи к 2050 году могут породить около пяти миллионов внутренних климатических мигрантов[330]. Ледники Тянь-Шаня способны потерять треть массы уже к 2040 году; сток с ледниковых территорий сначала вырастет, достигнет максимума до середины века и затем начнёт сокращаться, тогда как население пяти республик увеличится с 84 до более чем 113 млн человек[331]. Когда внутренние возможности будут исчерпаны, привычная дорога трудовой миграции на север станет дорогой климатической.

Придут эти люди не на арктический берег, а в города южного пояса Сибири — как раз в те узлы, где река пересекает железную дорогу. Отсюда следует, что решётка рек и вопрос о переселении — одна задача, а не две. Речные узлы — это места, где есть вода, энергия, работа на транспорте и переработке и откуда есть выход и на юг, и на север. Сумеют ли они принять людей, зависит не от климата, а от жилья, школ, языка и права.

Об этом в книге уже говорилось: государственность срединной земли выросла из способности включать пришедших. Новое переселение будет проверкой этой способности в условиях, каких прежде не было.

Что делать с рекой

Теперь можно собрать рекомендации, и я изложу их в порядке, в котором они должны исполняться. Первое и самое прозаическое — считать реку инфраструктурой наравне с железной дорогой. Это означает ежегодное дноуглубление, современную гидрографию, прогноз уровней и льда, обустроенные затоны и ремонтные базы. Река, в отличие от рельса, не терпит перерывов в уходе: пропущенный год возвращает перекаты.

Второе — серийный флот «река-море», причём именно серийный. Единичные суда не меняют экономику; её меняют десятки одинаковых корпусов с понятной ценой и ремонтом. Опыт Жатая показывает, что строить такой флот можно на самой реке, и это правильно: верфь на Лене создаёт на Лене и рабочие места, и компетенцию.

Третье — узлы. Усилия стоит сосредоточить там, где сходятся река, рельс и дорога, а в устьях — там, где река сходится с морем. Таких мест немного, и каждое из них должно стать городом с полным набором городских возможностей, а не вахтовым посёлком при причале.

Четвёртое — порядок целей. Сначала северный завоз, то есть надёжное снабжение собственных жителей, затем вывоз продукции глубинных районов, и лишь затем международный транзит. Трасса, которая исправно кормит Чокурдах и Хатангу, убедит мирового перевозчика лучше любого форума. Транзит приходит туда, где уже есть регулярность.

Пятое — международная открытость коридоров. Если Енисей и Иртыш станут выходом к океану для Монголии, Казахстана и западного Китая, у рек появятся грузы, а у соседей — заинтересованность в их благополучии. Но договариваться об условиях нужно заранее и с несколькими партнёрами, чтобы коридор не превратился в зависимость от одного.

Шестое — подготовка к переселению до того, как оно началось. Жильё, школы, обучение языку и профессии, ясные правила натурализации в городах южной Сибири обойдутся дешевле, чем стихийный приток в неподготовленные места. Параллельно нужно остановить отток с самого Севера, потому что без постоянного населения порты и реки обслуживать некому.

К этому примыкает отрицательная рекомендация: не возвращаться к переброске стока на юг ни в виде канала, ни в виде трубы. Нужду Центральной Азии в воде следует принимать всерьёз, но отвечать на неё помощью в сбережении воды и поставками продовольствия, а не отводом реки от океана, к которому она наконец получила выход.

Седьмое — участие в сдерживании потепления и бережность к арктической природе. Это не уступка, а расчёт: выгоды открывшегося моря невелики по сравнению с потерями от разрушенной мерзлоты, пожаров и переселения миллионов людей у южных границ.

И последнее, что связывает эту главу с предыдущими. Мы видели, что судьбу ближайших десятилетий определяет не темп технологий и не климат как таковой, а скорость, с которой общество обновляет свои институты. Сибирские реки — наглядный пример. Природа уже сделала свою часть работы: вода прибывает, лёд отступает, океан открывается. Остальное — флот, глубины, порты, города, правила для приезжающих — относится к «социальным технологиям», и здесь всё зависит от людей. Реки начали течь туда, куда нужно. Вопрос в том, окажется ли там кто-нибудь, чтобы их встретить.

 

 

Глава 56. Три слагаемых. Мост трёх континентов

Название этой книги до сих пор было обращено в прошлое. Срединная земля была землёй трёх континентов с конца XVIII века до 1867 года, пока существовала Русская Америка; с продажей Аляски третий континент был потерян, и заглавие превратилось в воспоминание. Эта глава о том, как оно может стать описанием будущего — и почему в таком будущем заключён наиболее достойный образ страны из всех, какие можно предложить.

Образ желательного будущего

Сформулирую его прямо. Если Азию и Северную Америку соединить тоннелем под Беринговым проливом, а Японию через Сахалин связать с материком, три континента — Европа, Азия и Америка — впервые окажутся на одной непрерывной сухопутной линии. От Лиссабона до Нью-Йорка и от Токио до Лондона можно будет проехать, не выходя в море. Опорой этой линии на всём её протяжении, от Балтики до Чукотки, служит одна страна. Хартленд, который Маккиндер описал как крепость и которого сто лет боялись как угрозы, получает противоположное назначение: не стена между мирами, а плита, на которой они сходятся.

В этом образе Россия выступает не завоевателем и не осаждённым, а держателем дороги — миротворцем по положению. У того, через чью землю идёт общий путь, есть прямой интерес в том, чтобы по обе стороны от него был мир, и есть чем этот интерес подкрепить. Прибыльная торговля и благосостояние народов всегда лучше, чем их противостояние и борьба; дорога, которая кормит обе стороны, служит гарантией безопасности не хуже крепости, а обходится дешевле. Такова мысль, ради которой написана эта глава. Теперь проверим, на чём она стоит.

Берингов тоннель: что известно

Идее соединить Чукотку с Аляской больше ста лет, но в последние годы она впервые стала предметом переговоров. В октябре 2025 года её выдвинул руководитель Российского фонда прямых инвестиций, а в июне 2026 года фонд подписал соглашение о проектировании тоннеля; дальнейшие шаги обещано определить к концу 2026 года[332]. Технически задача выглядит так. В проливе лежат два острова, Ратманова и Крузенштерна, поэтому переход распадается на три части: короткую, в четыре с половиной километра, между островами и две длинные, каждая из которых сопоставима с тоннелем под Ла-Маншем; общая длина оценивается в 98–112 километров[333]. Глубины пролива, от 36 до 90 метров, для проходки подходят[334]. Человечество уже строило тоннели такой длины под морем, и специалисты сходятся в том, что проект осуществим.

Расходятся они в цене. Автор предложения называет менее восьми миллиардов долларов при использовании новых технологий проходки и более шестидесяти пяти миллиардов при традиционных[335]. Независимые инженеры считают, что меньше тридцати пяти миллиардов тоннель стоить не может[336]. Но главное даже не в этом. Тоннель — лишь одна из задач: на Чукотке железных дорог нет вовсе, а сеть Аляски к проливу не выходит[337]. Аналитики, оценившие весь коридор целиком, получили 205 млрд долларов, из которых около пятидесяти приходится на магистраль от Магадана до берега пролива, и срок завершения при реалистичном сценарии — 2041 год[338]. К этому добавляется разная ширина колеи в России и Америке[339]. Под проливом предстоит пройти сто километров, а по суше с обеих сторон — тысячи.

Сахалин и Япония

Восточная ветвь того же замысла ближе к осуществлению в своей первой части и дальше — во второй. Сахалин от материка отделяет пролив Невельского: в самом узком месте, между посёлком Лазарева и селом Погиби, переход не превысит десяти километров. Здесь в начале 1950-х годов уже готовились строить тоннель и железную дорогу; работы остановили после смерти Сталина[340]. Теперь к проекту вернулись: в 2026 году на высшем уровне сказано, что мост нужно построить, несмотря на цену, стоимость оценивают от 450 млрд рублей за автомобильный переход до 1,1 триллиона за совмещённый, а сухопутный коридор на остров считают возможным к 2033–2035 годам[341]. Проект включает и однопутную железную дорогу длиной 585 километров от станции Селихин до станции Ныш[342].

Вторая часть — переход с Сахалина на Хоккайдо через пролив Лаперуза шириной 42 километра. Тоннель здесь оценивали примерно в пятьдесят миллиардов долларов, и ещё в прежних расчётах именно японское продолжение называлось главным условием, при котором сахалинский мост окупается[343]. Официальные лица, занимавшиеся вопросом, считают более реалистичным тоннель длиной 51 километр, но саму реализацию — маловероятной, пока остров не соединён с материком[344]. К инженерным трудностям прибавляется политическая: между Россией и Японией до сих пор нет мирного договора. Зато Япония давно соединила Хоккайдо с главным островом подводным тоннелем сходной длины, так что с её стороны недостаёт не умения, а решения.

Третье измерение решётки

В предыдущей главе карта Сибири была описана как решётка: две широтные линии, железнодорожная на юге и морская на севере, и три реки, соединяющие их поперёк. Берингов и сахалинский переходы добавляют этой решётке то, чего ей недоставало, — продолжение за край. Линия от Якутска через Магадан к проливу становится третьей широтой, северо-восточной, и выводит её не к морю, а на другой материк. Линия через Сахалин делает то же на юго-востоке. Лена, которая в речной логике была осью между Китаем и Арктикой, оказывается ещё и местом, где дорога на Америку отходит от дороги на океан.

Так складывается картина, ради которой писалась эта книга. Реки связывают срединную землю с северным морем. Северное море связывает Атлантику с Тихим океаном в обход закрывающихся проливов. Рельсы и тоннели связывают три континента по суше. Во всех трёх случаях страна выступает не источником сырья и не преградой, а связью. Таково другое прочтение слова «Хартленд»: не сердце-крепость, а сердце как орган, через который идёт кровообращение.

Торговля и мир: насколько это верно

Мысль о том, что торговля смягчает нравы и удерживает от войны, принадлежит Просвещению, и у неё есть серьёзное возражение, о котором нельзя умолчать. В 1910 году английский публицист Норман Энджелл доказывал, что война между великими державами стала экономически бессмысленной из-за их взаимной зависимости; через четыре года началась мировая война между главными торговыми партнёрами Европы. Недавняя история дала ещё один пример того же рода. Торговля сама по себе мира не гарантирует: она делает войну дороже, но не делает её невозможной.[345]

Есть, однако, и противоположный опыт, и он точнее подходит к нашему случаю. Послевоенная Европа начала примирение не с деклараций, а с общего хозяйства угля и стали: замысел состоял в том, чтобы сделать войну между Францией и Германией не только немыслимой, но и материально невозможной. Разница между двумя примерами поучительна. Обычная торговля оставляет каждому свои заводы и свои дороги; её можно прервать в один день. Общая инфраструктура — тоннель, мост, магистраль — так не устроена. Её нельзя забрать с собой, она приносит доход только при совместной работе и превращает соседа из покупателя в совладельца. В этом смысле тоннель под проливом — более сильный довод в пользу мира, чем любой торговый оборот.

Отсюда следует оговорка о порядке. Дорога закрепляет мир, но не создаёт его. Сам автор берингова предложения признаёт, что до начала такого проекта странам необходимо преодолеть политические противоречия[346]. Тоннель между государствами, которые друг другу не доверяют, не будет построен, а построенный — будет первым, что закроют. Образ страны-миротворца убедителен ровно настолько, насколько ему соответствует её поведение; дорога может быть наградой за мир и его опорой, но не заменой ему.

Что должно быть сделано

Трезвый расчёт заставляет расставить проекты по очереди. Первым идёт сахалинский переход: он лежит целиком на своей территории, нужен жителям острова независимо от всего остального и уже признан необходимым. Вторым — путь к проливу: железная дорога от Якутска на Магадан и дальше нужна Северо-Востоку страны сама по себе, и без неё тоннель упрётся в пустоту. Третьим — японское направление, которое откроется вместе с мирным договором и для которого полезно начать с малого: энергетического моста и кабеля через пролив Лаперуза, о которых говорят давно[347]. И лишь четвёртым — сам Берингов тоннель, вершина всей конструкции, а не её фундамент.

Есть и оговорка о грузе. Морская перевозка дешевле железнодорожной, и контейнер из Шанхая в Лос-Анджелес по рельсам через Чукотку не поедет. Ниша такого пути иная: скорость, срочные и дорогие товары, пассажиры, а главное — освоение самих территорий, через которые он пройдёт, вместе с энергией и связью, уложенными в тот же коридор. Двести миллиардов долларов — это в несколько раз больше, чем всё государственное финансирование Северного морского пути на десятилетие вперёд[348]; такой проект не по силам одной стране и имеет смысл только как общий, с общим владением и общими правилами. Тот, кто предлагает его в одиночку, предлагает не мост, а вывеску.

Наконец, о людях пролива. Чукчи, эскимосы и инупиаты жили по обе его стороны и ходили друг к другу задолго до государств; граница разделила родственников. Соединение материков будет справедливым, если начнётся с того, что вернёт этим людям свободу пути, и если природа пролива — одного из богатейших морских угодий Арктики — не станет платой за стройку.

Сильнейшие возражения

Образ моста и северной дороги нужно проверить самыми жёсткими возражениями, какие против него выдвигают. Их стоит изложить без смягчения, потому что от ответа на них зависит, останется ли образ проектом или станет вывеской.

Первое возражение — судоходные компании. Крупнейшие контейнерные линии мира, CMA CGM, MSC, Hapag-Lloyd и Maersk, ещё в 2019–2020 годах заявили, что не намерены водить суда по Северному морскому пути, а пробный рейс Maersk в 2018 году компания сочла коммерчески неоправданным. Линейная торговля живёт расписанием: контейнер должен прийти в назначенный день, а северная навигация для судов без высокого ледового класса длится несколько месяцев и зависит от ледовой обстановки, которую нельзя предсказать за год. Исследования, опросившие самих судовладельцев, показывают, что их интерес к трассе ограничен перевозками сырья из Арктики, а не транзитом.[349]

Второе — физика трассы. Проливы Санникова и Дмитрия Лаптева ограничивают осадку судов примерно двенадцатью-тринадцатью метрами, и крупнейшие контейнеровозы через них не пройдут; обход севернее требует ледокольной проводки. Страхование, сборы за проводку, требования Полярного кодекса и запрет Международной морской организации на тяжёлое топливо в Арктике, действующий с 2024 года, удорожают рейс. Третье — санкции: после 2023 года под ограничения попали арктические газовые проекты и суда ледового класса для них, и строительство флота пришлось перестраивать на собственные верфи, что замедлило его.[350]

Четвёртое возражение обращено к тоннелю. Мост нужен там, где есть движение, а движения через пролив сегодня нет: на Чукотке живёт около пятидесяти тысяч человек, на Аляске — около семисот тысяч, и между ними нет ни дороги, ни торговли, которые требовали бы тоннеля. Опыт тоннеля под Ла-Маншем показывает, как ведут себя такие проекты: его стоимость превысила план примерно на четыре пятых, а компания-оператор прошла через тяжёлую финансовую реструктуризацию. Наконец, пятое и решающее: дорога между Россией и США требует политического доверия, которого сейчас нет, и никакая инженерия его не заменит.

Я принимаю эти возражения как условия, а не как приговор. Северный путь в обозримые десятилетия останется прежде всего дорогой для вывоза арктических грузов и для сообщения внутри страны, и транзит будет расти медленно. Тоннель имеет смысл только как последний шаг после дорог на Северо-Востоке и после политического примирения, о чём и сказано выше. Образ моста трёх континентов остаётся в силе как направление, но проверять его нужно этими цифрами, а не его красотой.

Итог

Образ, с которого началась глава, я оставляю в силе, но с уточнённым смыслом. Срединная земля может стать основанием мирного соединения трёх континентов, и это лучшее назначение, какое можно для неё придумать: оно соответствует её географии, продолжает её историю и отвечает на вековое обвинение в том, что она способна только обороняться или наступать. Но основанием становятся не по праву положения. Плита держит здание, когда она сама прочна: когда на ней есть дороги, города и люди, когда по ней можно проехать и на неё можно положиться. Всё, о чём говорилось в двух предыдущих главах, — институты, успевающие за переменами, реки с флотом и портами, города, готовые принимать приходящих, — и есть условия, при которых мост трёх континентов перестаёт быть мечтой. Мечта хороша. Прогноз зависит от работы.

Сколько это стоит: инженерный и экономический расчёт

Главы 55 и 56 говорят о том, что желательно и возможно. Теперь нужно сказать и о том, что это стоит: какие здесь деньги, какие риски и какие доказательства.

Объёмы Севморпути. Грузопоток по Северному морскому пути вырос с 3,9 млн тонн в 2012 году до 31,5 млн в 2019-м и 37,9 млн тонн в 2024 году (данные «Росатома», оператора пути). Это рекорд, но он существенно ниже цели: президент в 2018 году называл 80 млн тонн к 2024 году, а Арктическая стратегия 2020 года предполагает 90 млн к 2030-му и 130 млн к 2035-му. Транзитных рейсов в 2024 году было 92, транзитного груза — около 3 млн тонн; основную часть потока составляют не транзит, а вывоз нефти и сжиженного природного газа из арктических проектов. Для сравнения: через Суэцкий канал, по официальным данным, прошло 457 млн тонн груза, причём в 2024 году его поток из-за нападений на суда в Красном море сильно упал. Глава «Росатома» А. Е. Лихачёв заявлял, что для выхода на 100–150 млн тонн нужно 15–17 ледоколов вместо одиннадцати.[351]

Вечная мерзлота. Потепление Арктики делает путь доступнее, но разрушает опору. По оценке Я. Хьорта и соавторов («Деградирующая мерзлота ставит под угрозу арктическую инфраструктуру к середине века», Nature Communications, 2018), подавляющая часть существующих построек в зоне мерзлоты находится в районах высокого риска. Урок дала авария на ТЭЦ-3 в Норильске 29 мая 2020 года: из резервуара вытекло около 21 тысячи тонн дизельного топлива, и одной из названных причин стала просадка опор.

Мосты и тоннели. Идея соединить Евразию и Америку железной дорогой под Беринговым проливом не нова: в начале XX века её продвигал Л. де Лобель, и проект рассматривался в Петербурге. Но оценки стоимости современных проектов разнятся на порядок — от десятков до сотен миллиардов долларов, — а разделяющие их условия (климат, мерзлота, отсутствие дорог по обе стороны, политика) таковы, что реализация зависит скорее от политической воли, чем от инженерной задачи. О мосте на Сахалин и тоннеле к нему сказано в тексте выше: цена, оценённая в разных источниках в сотни миллиардов рублей, ставит вопрос о том, на что эти деньги могли бы быть потрачены иначе.

Из этих цифр следует правило, которое я предлагаю читателю применять и к себе: проект в Арктике нужно оценивать не по тому, насколько он красив на карте, а по тому, кто платит, кто пользуется и что будет через тридцать лет, когда грунт под ним оттает. Север — не пустота, в которую можно бесконечно вкладывать, а хрупкая среда, где дорого всё, включая ошибку.

 

 

Глава 57. Деление. Остров и сердцевина: пять веков

Слово «Хартленд» придумано на острове. Весь первый урок этой книги исходил из того, что Маккиндер смотрел на срединную землю со стороны моря, с палубы империи, и видел в ней прежде всего угрозу. Теперь, когда разговор дошёл до будущего — до рек, морского пути и моста трёх континентов, — нужно вернуться к этому взгляду и спросить, что он значил на деле: не в докладе 1904 года, а в пяти веках отношений острова и материка. Образ страны-связи, предложенный в предыдущей главе, встречал и будет встречать противников, и честный разговор о нём требует знать, откуда они приходят и чем действуют.

Эта глава построена на материале моего эссе о британской политике в отношении России (2026), и проверяет его по документам. Вопрос простой: перед нами повторяющийся способ действия или цепь совпадений? Мой ответ — система: соперничество шло постоянно, в том числе в годы союза. Рядом я называю и то, что в те же века делала Россия. Методика та же, что во всей книге: где факт, стоит «Доказано», где мой вывод — «Интерпретация автора». Народ, давший миру Шекспира и Диккенса, а России — моряков арктических конвоев, предметом суда в этой книге не является: речь идёт о политике государств и о том, как её видели современники.

Спичечный коробок и простыня

Прежде чем говорить о купцах, послах и разведчиках, стоит посмотреть на самую простую карту — школьную, с материками и океанами. На западном краю Евразии лежит остров, который легко накрыть спичечным коробком. На её востоке, от Балтики до Тихого океана, раскинулась страна, которую не накроешь и простынёй. Из этого соотношения следует очень многое.

У острова нет сухопутных границ, а значит, ему не нужна большая армия: ему нужны флот, деньги и союзники. Море защищает его лучше крепостей, и долгие века реально грозила лишь одна опасность — что на континенте появится сила, способная объединить Европу и построить флот. Отсюда правило, которое английские дипломаты веками передавали друг другу: не допустить, чтобы одна держава стала главной на материке. Учебники называют это политикой равновесия сил. Для континентальных соседей она нередко выглядела как политика разделения: остров торгует и считает прибыль, пока материк спорит сам с собой.

Этому правилу подвергались Испания Филиппа II, Франция Людовика XIV, Франция Наполеона, Германия Вильгельма II. Россия отличалась от них одним: она оставалась на сцене дольше других. Франция и Германия бывали для Англии то врагами, то союзниками; Россия же казалась опасной самим фактом своего существования — размерами, ростом, движением к тёплым морям, к Индии и к проливам. Так объясняется, почему вражда казалась рациональной многим британским политикам. Была ли эта логика сознательной стратегией или привычным способом думать, для России разницы не было: результат выходил один и тот же.

Две стихии: Мэхэн, Шмитт и границы схемы

Маккиндер не был ни первым, ни последним, кто делил мир на море и сушу. За четырнадцать лет до его доклада американский адмирал А. Мэхэн в книге «Влияние морской силы на историю» (1890) доказывал, что первенство в мире получает тот, кто держит морские пути, и в качестве главного примера приводил Англию. В 1942 году немецкий правовед К. Шмитт издал небольшую книгу «Земля и море»: всемирная история в ней — борьба двух стихий, а образы он берёт у Иова — сухопутный Бегемот и морской Левиафан.[352]

Из этих образов выросли два учёных слова: талассократия, власть моря, и теллурократия, власть земли. В русской геополитической публицистике они прижились так прочно, что стали почти бытовыми. За ними стоят два склада жизни. Держава моря живёт торговлей, кредитом, страхованием и флотом; граница для неё — линия на воде, которую можно пересечь ночью; союзы она заключает на время. Держава суши живёт пашней, дорогой и армией; граница для неё священна; память у неё длинная, а союзы тяжёлые, как обозы. Море видит в мире маршрут, суша — дом.

Схема слишком стройна: у России были Ушаков и Крузенштерн, у Англии — Мальборо и Веллингтон, а сам Шмитт писал в 1942 году, в разгар войны, и его книга отчасти была политическим высказыванием. Как метафору её можно использовать: морской державе нет нужды завоёвывать сушу — достаточно отрезать сушу от воды и найти союзников на её берегу. Но как закон истории её использовать нельзя.

Островное мышление

Англичане рассказывают шутку о заголовке лондонской газеты в туманный день: «Туман в проливе. Континент отрезан». Номера с таким заголовком никто не нашёл; это легенда. Но она точна по существу: отрезанным оказывается не остров, а мир — центром считается там, где стоит наблюдатель.

Из положения острова выросли черты, без которых трудно понять британскую политику. Первая — война идёт «там»: после 1066 года иноземное вторжение на остров ни разу не закончилось покорением страны. Победоносные высадки случались, но их вели претенденты на собственный престол: Генрих Тюдор в 1485 году пришёл с войском из Франции и победил при Босворте, а в 1688 году Вильгельма Оранского с войском пригласили сами англичане. Вторая — равновесие сил; в 1848 году лорд Пальмерстон выразил её во фразе, ставшей пословицей: у Англии нет вечных союзников, есть вечные интересы. Третья — обособленность как добродетель: в 1890-х годах в моду вошло выражение «блестящая изоляция», в 1963 году де Голль, закрывая Британии путь в Общий рынок, назвал её островной и морской страной, а в 2016 году остров проголосовал за выход из Европейского союза. Я не хочу делать из этого вывода о «характере»: речь идёт о привычке считать, что пролив защищает от последствий, и о том, что такие привычки переживают свои условия.

Палисад и мост: пояс между Балтикой и Чёрным морем

В главе 1 мы оставили Маккиндера в 1919 году. У его формулы было немедленное практическое продолжение: в 1919–1920 годах он был британским верховным комиссаром при Вооружённых силах юга России, при генерале Деникине. Он предлагал построить из окраин бывшей империи цепь буферных государств от Балтики до Кавказа. Это зафиксировано в его донесениях и мемуарах; в этом смысле палисад — не метафора, а документ.[353]

Палисад — прямая противоположность мосту. Вся дальнейшая история пояса земель между Балтикой и Чёрным морем — спор о том, чем ему быть: забором, отделяющим срединную землю от Европы, или дорогой, соединяющей их. Сам пояс имеет собственную мечту. Польша со времён Речи Посполитой мечтала простираться «от моря до моря»; после 1918 года Ю. Пилсудский развивал идею федерации «Междуморья». В 1993 году В. Л. Цымбурский назвал этот пояс «Великим Лимитрофом» и увидел в России остров суши, отделённый от Европы и Азии не водой, а промежуточными землями.

Заморский покровитель у пояса бывал, и обходился с подопечным так, как велел расчёт. 31 марта 1939 года Н. Чемберлен дал Польше гарантии; 3 сентября Англия объявила Германии войну, но английских солдат Польша не увидела: на Западе началась «странная война». В 1944 году Варшавское восстание было подавлено без существенной помощи союзников, западных и советских; в 1945 году в Ялте Черчилль согласился на восточную границу Польши по «линии Керзона». Но было бы односторонним умолчать, что те же страны пояса имеют собственные причины не доверять Москве; об этом шла речь в разделе о зеркале соседей. Из этого следует простое заключение: пояс не пассивный предмет чужой политики, а действующее лицо.

Сравнение острова и материка поясняет масштаб этой книги. От моря до моря — мечта пояса. От океана до океана — география России. Срединная земля — не полоса между двумя морями, которую можно перегородить, а пространство между тремя океанами, которое можно только пересечь.

Эпизоды: пять веков в нескольких строках

В мае 1553 года из устья Темзы вышли три корабля, снаряжённые лондонскими купцами, искавшими северный путь в Китай в обход испанцев и португальцев. Два корабля, во главе с сэром Хью Уиллоби, затёрло льдами у Кольского полуострова, а экипажи погибли; поморы нашли их позднее. Третий, «Эдуард Бонавентура» Ричарда Ченслера, дошёл до устья Северной Двины, и Ченслера принял Иван IV. В 1555 году возникла Московская компания — первая английская торговая монополия на Россию (Р. Хаклюйт, «Главные плавания», 1589; 1598–1600).[354]

Совпадение для этой книги не случайно: первая встреча острова и материка произошла на Северном морском пути — на той трассе, которая, как показано в главе 55, по-настоящему открывается только теперь. Англичане искали в русской Арктике кратчайшую дорогу в Китай четыре с половиной века назад; сегодня по ней идут танкеры.

1612–1613. В годы Смуты, когда поляки сидели в Кремле, а шведы — в Новгороде, в Лондоне обсуждался проект, который историк И. И. Любименко обнаружила в английских архивах: капитан Томас Чемберлен и Джон Мерик, связанный с Московской компанией, предлагали установить британский протекторат над северными землями — Архангельском, Вологдой, Поморьем. Проект не был принят правительством Якова I. Доказано как проект; предметом спора остаётся его вес. Одни видят в нём типичную реакцию на смуту — вопрос, что можно взять; другие — частные прожекты, возникающие в любой ситуации слабости соседа.[355]

1791. Кризис вокруг Очакова. Премьер У. Питт потребовал от России вернуть крепость и направил ультиматум, но парламентская оппозиция и общественное мнение были против войны, и ультиматум пришлось отозвать. Российский посол С. Р. Воронцов поддерживал контакты с оппозицией. Был ли этот фактор решающим, историки спорят; ясно одно: русская дипломатия в этом случае действовала теми же средствами, которые принято приписывать противнику.

1801. Убийство Павла I в марте 1801 года, за два месяца до которого он приказал донским казакам идти на Индию. Британского участия в заговоре не доказано; на этом подозрении выросла и традиция, и легенда. Известно и другое: поход Павла на Индию был авантюрой, и сам этот план показывает, что соперничество шло в обе стороны.

1836–1840-е. Дэвид Уркварт, дипломат и публицист, организовал в Лондоне кампанию в защиту Черкесии; история со шхуной «Виксен» (1836), захваченной российскими властями, стала поводом для серьёзного кризиса в отношениях. Деятельность Уркварта известна из его собственных публикаций. Правительство официально от него отстранялось, но его кампании не мешало.

Март 1854. Крымская война — редкий случай, когда Англия воевала с Россией сама. В марте 1854 года Пальмерстон, тогда министр внутренних дел, изложил коллегам цели войны: Финляндия и Аландские острова — Швеции, Прибалтика — Пруссии, Польша — как барьер, Крым и Грузия — Турции, Черкесия — независимой. Доказано как мнение министра. Его план не был принят: Севастополь пал после трёхсот сорока девяти дней осады, взяли его французы, а Парижский мир 1856 года лишил Россию флота на Чёрном море, но не отнял ни Финляндии, ни Крыма, ни Кавказа.

1860–1890-е. Большая игра: соперничество России и Британии за Среднюю Азию. В 1842 году эмир Бухары казнил двух английских офицеров — Стоддарта и Конолли; Россия шла с 1860-х годов вглубь региона (Ташкент 1865, Самарканд 1868, Хива 1873, Коканд 1876, Геок-Тепе 1881). Историю игры лучше всех рассказал П. Хопкирк: для английского читателя это романтическая сага одиночек, для историка — летопись соперничества двух империй, каждая из которых боялась другой. В марте 1885 года у реки Кушка отряд генерала А. В. Комарова разгромил афганцев, при которых находились английские офицеры; Гладстон запросил у парламента одиннадцать миллионов фунтов, но война не состоялась, и в сентябре вопрос был улажен протоколом. По распространённому рассказу, генерал получил от Александра III золотую саблю с алмазами; это, скорее, легенда.[356]

1891. На Памире полковник М. Ионов встретил британского капитана Ф. Янгхазбенда, объявил, что тот находится на русской территории, и потребовал уйти; офицеры вместе поужинали. Встреча подтверждена мемуарами самого Янгхазбенда («Сердце континента», 1896). Легенда прибавила к ней порку английских офицеров; подлинная история сильнее выдуманной: Россия пришла на Памир с отрядом, вежливо указала англичанину на дверь — и осталась.

1918–1919. Союзническая интервенция: высадки в Мурманске (весной и летом) и в Архангельске (2 августа 1918 года). Историки спорят о мотивах: охрана складов и продолжение войны с Германией, затем — помощь противникам большевиков. В Закаспии в августе 1918 года генерал У. Маллесон из иранского Мешхеда отправил отряд на помощь Закаспийскому правительству, свергнувшему Советы в Ашхабаде. На этом фоне в советской литературе сложилась легенда о том, что именно британский офицер распорядился расстрелять двадцать шесть бакинских комиссаров в сентябре 1918 года; документами это не подтверждено.

Май 1945. План «Немыслимое», подготовленный по поручению Черчилля: гипотетическая операция против СССР с началом 1 июля 1945 года. Документ опубликован Национальным архивом Великобритании в 1998 году; военные планировщики сочли его практически неосуществимым. Доказано как план. Это проработка худшего сценария, какую проводят штабы всех армий.[357]

Проверяемая версия: эпизод, источник, степень, альтернатива

Чтобы читатель мог проверить главу сам, сведу эпизоды в одну таблицу: что именно известно, откуда, и чем то же можно объяснить без «тайного плана».

Эпизод

Что установлено и по каким источникам

Степень

Объяснение без «тайного плана»

1553–1555: Ченслер и Московская компания

Плавание и привилегии описаны у Р. Хаклюйта; эпизод хорошо документирован

Доказано

Частное торговое предприятие, искавшее путь в Китай; государство выдало привилегии, а не поручение

1612–1613: проект протектората Чемберлена и Мерика

Документы из английских архивов, изданные И. И. Любименко; проект не осуществлён

Доказано как проект

Частные прожекты, возникающие в любой смуте, а не политика правительства Якова I

1791: ультиматум Питта

Парламентские дебаты, переписка Воронцова; ультиматум отозван

Доказано (кризис); вес российского фактора не установлен

Внутренний политический расчёт: война с Россией была непопулярна в стране

1801: убийство Павла I

Участие британцев в заговоре документально не доказано

Не доказано

Недовольство гвардии и двора, внутренние причины

1836 и позже: Д. Уркварт и черкесский вопрос

Публикации Уркварта, дело «Виксен» (1836); участие правительства оспаривается

Не установлено

Личная инициатива общественного деятеля, использованная политикой Пальмерстона

Март 1854: цели войны по Пальмерстону

Записка министра известна; принята лишь в малой части

Доказано как мнение

Обычные максимальные цели военного времени; Франция их не поддержала

1885: Кушка (Пенджде)

Столкновение, парламентские кредиты, протокол сентября 1885 года

Доказано

Пограничный конфликт, где обе стороны опасались друг друга

1891: Ионов и Янгхазбенд

Мемуары участника; встреча подтверждена

Доказано (встреча); порка выдумана

-

1918–1919: интервенция на Севере; Закаспий

Высадки, участие в боях; общий ход изучен

Доказано; приказ о расстреле комиссаров не доказан

Охрана складов, продолжение войны с Германией, затем поддержка белых

Май 1945: план «Немыслимое»

Документ опубликован в 1998 году; штабисты сочли план неосуществимым

Доказано как план

Плановая проработка худших сценариев, не принятая к исполнению

Что повторяется: четыре гипотезы вместо «почерка»

Повторяемость приёмов можно назвать «почерком», но слово это опасно: оно предполагает автора. Я предпочитаю говорить о гипотезах, каждая из которых допускает опровержение.

Посредники. Гипотеза: действует не правительство, а частное лицо — купец, путешественник, лоббист, «оксфордский друг», частный институт, — так что ответственность возложить не на кого. Подтверждения: Ченслер, Уркварт, Мерик. Контрпримеры: Крымская война и интервенция 1918 года, где действовало государство. У других государств то же: так вели себя и Франция в Индии, и Россия в Средней Азии, когда использовала частных путешественников и «научные экспедиции».

Чужая кровь. Гипотеза: остров платит союзникам и использует местные силы, так что умирают не его солдаты. Подтверждения: субсидии коалициям против Наполеона — «кавалерия святого Георгия», как назвали английские золотые гинеи с изображением святого Георгия; поддержка горцев Кавказа и Средней Азии; помощь белым армиям. Контрпримеры: Крымская война, две мировые войны, арктические конвои, где английские моряки погибали сами. Аналоги: Россия субсидировала союзников и использовала казаков и союзных ханов.

Цена. Гипотеза: система отступает, когда цена превышает выгоду. Подтверждения: Очаков в 1791 году, Кушка в 1885-м, польские ноты 1863-го, «Немыслимое» в 1945-м. Это не доказательство добродетели, но признак расчёта: политика, умеющая остановиться, предсказуема и потому опасна для тех, кто её не понимает.

План на случай. Гипотеза: против союзника составляются планы в годы союза. Подтверждения: «Немыслимое» в мае 1945 года, до окончания войны; британские планы по Закавказью и Каспию. Но так поступают штабы всех армий: именно для этого они существуют. Опровергнуть гипотезу невозможно, пока архивы закрыты, но отсутствие её подтверждения в открытых архивах в данном случае не доказывает ничего.

Следует прямо сказать, что эти способы применялись и против других. Против наполеоновской Франции Лондон платил коалициям и поддерживал заговоры: на английские деньги готовился заговор Кадудаля 1803–1804 годов. Против кайзеровской Германии в 1915 году работал «доклад Брайса» о немецких зверствах, многие эпизоды которого не подтвердились; Ирландию, Индию и Египет разделяли и стравливали сходными способами. Инструменты не придуманы специально для России. Особенность состоит в другом — в постоянстве: Франция после 1904 года и Германия после 1955-го стали для Лондона долгими союзниками, а Россия переходила из врагов в союзники и обратно.

Наша сторона: что делала Россия в те же века

Британская практика описана выше без смягчений. Теперь о нашей стороне — без извинений и без самобичевания: что делала Россия в те же века, чего это стоило соседям и почему страна, лишённая естественных границ, действовала именно так.

Доказано. Россия участвовала в разделах Речи Посполитой в 1772, 1793 и 1795 годах и подавляла польские восстания 1830 и 1863 годов. Кавказская война закончилась в 1864 году разгромом и массовой эмиграцией черкесов; Черкесия и черкесская диаспора называют это геноцидом, историки спорят об этом термине, но не о масштабе потерь (Ч. Кинг, «Призрак свободы», 2008). Завоевание Средней Азии шло с 1860-х годов. Финляндию с 1899 года коснулась русификация. В 1801 году Павел I отправил казаков к Индии; в XIX веке российская дипломатия использовала противоречия британской политики, как в 1791 году. С 1919 года Коминтерн финансировал компартии, в том числе британскую; в 1924 году «письмо Зиновьева» оказалось подделкой (позднее подделкой его признал и Форин-офис), но сама практика была реальной; агенты «Кембриджской пятёрки» и Дж. Блейк работали в сердце британской разведки.[358]

Сами британские авторы — Дж. Глисон («Происхождение русофобии в Великобритании», 1950), А. Лэмберт («Крымская война», 1990), О. Файджес («Крым», 2010) — показали, что страх перед русским продвижением был в Англии одновременно реальной стратегической тревогой и орудием внутренней политики. А. Моррисон («Русское правление в Самарканде», 2008) и П. Хопкирк («Большая игра», 1990) описали действия обеих империй в Азии как зеркальные.[359]

Интерпретация автора. Те же инструменты — торговля как средство влияния, использование окраин, посредники — применяли обе стороны. Различие, которое я считаю решающим, в положении. У острова есть море, и вмешательство для него — выбор. У страны посреди равнины, с открытыми границами на западе и на юге, оборона требует глубины, а глубина достаётся только продвижением границы: поэтому вмешательство в соседние земли было для России продолжением обороны. Так устроена оборона срединной земли, и мы объясняем её так, как её понимает тот, кто её держит.

Слово защите: пять возражений

Исследование, которое видит в истории только подтверждения своей гипотезы, перестаёт быть исследованием. Приведу сильнейшие возражения, которые выдвинул бы добросовестный британский или российский оппонент.

Играли двое. Россия тоже вмешивалась в дела соперника (см. раздел «Наша сторона»). Но то, что играли двое, не отменяет вопроса о способе действий каждой стороны; предмет — не то, кто играл честнее, а то, как играла каждая.

У медали есть аверс. Англия и Россия вместе сокрушили Наполеона, были союзниками в 1914–1917 и 1941–1945 годах, арктические конвои везли в Мурманск и Архангельск танки, самолёты и продовольствие, и тысячи моряков погибли. Конвои — это кровь, а не расчёт, и перед ними нужно склонить голову. Но конвои и «Немыслимое» относятся к одним годам: моряк и планировщик служили одному государству.

Причины были внутренними. Павла I убили русские гвардейцы; Февральскую революцию породили война, голод и кризис власти; капиталы вывозили сами русские. Приписывать чужому вмешательству то, что сделано своими руками, значит снимать ответственность с себя. С этим возражением я согласен больше, чем с остальными: чужое вмешательство находит трещины, но появляются они изнутри.

Открытое общество исправляет себя. Большая часть сведений этой главы опубликована самими британцами: историки и архивисты, журналисты и суды работают на публику. Это сильнейший аргумент в пользу Британии. Но самокоррекция через пятьдесят лет не отменяет вопроса о том, что происходит сегодня.

Эпизоды отобраны удобные. За пять веков произошли тысячи событий; из них можно составить и книгу о дружбе. Это честный упрёк, и ответ один: я не утверждаю, что англо-русские отношения сводятся к скрытому соперничеству; я утверждаю, что оно шло постоянно, в том числе в периоды союза, и проверять это следует по таблице выше.

Условия опровержения

Тезис, который нельзя опровергнуть, — не вывод, а вера. Поэтому называю условия, при которых я признал бы ошибку. Первое: найдётся период длиной хотя бы в поколение, когда в британских архивах нет ни планов, ни операций против России. Второе: окажется, что в годы союза Лондон готовил против России не больше, чем против других союзников. Третье: рассекреченные документы покажут, что главные эпизоды — 1801 год, 1916-й, Февраль 1917-го — прошли без британского участия. Пока ни одно из этих условий не выполнено, но и обратное нельзя считать доказанным: многие эпизоды остаются в категории «оспаривается».

Проливы

Последний сюжет этой главы смыкается с главой 55, где шла речь о проливах тёплых морей.

Британская мощь строилась на владении узкими местами мировой торговли. Гибралтар стережёт вход в Средиземное море с 1704 года, Аден сторожил Баб-эль-Мандеб, Сингапур — Малаккский пролив; Суэцкий канал был английским до 1956 года, а в Персидском заливе британский резидент полтора века распоряжался местными шейхами. В 2020-е годы эти горловины всё менее подчиняются кому-либо одному. С конца 2023 года хуситы атакуют суда у Баб-эль-Мандеба, и ни американские, ни британские удары не вернули проливу прежнего спокойствия. После начала военных операций США и Израиля против Ирана 28 февраля 2026 года судоходство через Ормузский пролив, по сообщениям, оказалось практически остановлено; к августу иранское руководство, по оценке Исследовательской службы Конгресса США, считало контроль над проливом жизненно важным интересом. Историческая рифма очевидна: Персия, которую в 1907 году британцы и россияне делили на сферы влияния, в 1921 году при британском содействии получила Реза-хана, а в 1953-м лишилась Мосаддыка, свергнутого при участии MI6 и ЦРУ, теперь сама решает, кто и на каких условиях проходит через эти воды.

Вывод для нашей темы прост. Когда горловины перестают подчиняться кому бы то ни было, выигрывает путь, на котором проливов нет. Северный морской путь и сухопутный мост трёх континентов — дороги именно такого рода.

Что из этого следует для срединной земли

Первый вывод совпадает с главным выводом главы 54 и получен из другого материала. Там сказано, что судьбу ближайших десятилетий решает скорость обновления институтов; здесь — что лучшая защита от чужого вмешательства — надёжные собственные институты. Два пути привели к одной мысли, и это довод в её пользу: чужое вмешательство не создаёт кризисов из ничего, а находит трещины и расширяет их.

Второй вывод — о мосте трёх континентов. Политика острова строилась на том, чтобы материк оставался разделённым, а пояс между ним и Европой служил забором. Мост — прямой ответ на палисад: дорога, связывающая Европу, Азию и Америку, не зависит ни от одного пролива и ни от одного флота. Но из сказанного следует и предупреждение: против рельсов действовать не станут — станут действовать против согласия, там, где найдутся трещины. И обратное верно: если соседи справедливо опасаются, что «мост» станет формой господства, опасность создаёт не остров, а сама конструкция.

Третий вывод — о цене. Система, которая считает, меняет курс, когда цена операции превышает результат. Общая инфраструктура поднимает эту цену лучше любых заявлений: страны, совместно владеющие тоннелем и магистралью, труднее поссорить, чем страны, лишь торгующие. В этом смысле образ миротворца — не благодушие, а расчёт.

Наконец: линия расхождения проходит не по Ла-Маншу. Тот же остров первым начал переводить и переиздавать русского библиотекаря, о котором речь пойдёт дальше. В мосте трёх континентов есть место и острову — если он захочет быть на нём пассажиром, а не сторожем у чужого шлагбаума.

 

 

Глава 58. Вычитание. Остров и материк: третья стихия

Главы о реках и о мосте трёх континентов говорили о горизонтали: о морском пути, магистралях, тоннелях. Но у срединной земли есть и вертикаль, и о ней задолго до спутников написал человек, которого при жизни знали немногие. Николай Фёдорович Фёдоров (1829–1903), внебрачный сын князя Гагарина, библиотекарь Румянцевского музея в Москве, считал, что главный враг человечества — не другой народ и не другое сословие, а смерть; что люди должны объединиться в «общем деле» управления слепыми силами природы и возвращения к жизни умерших; и что для этого им придётся выйти за пределы Земли. Из его наследия здесь взято то, что прямо относится к нашему предмету: мысль об Англии и России, спор с Мальтусом и образ будущего, который из этого спора вырастает.

В предыдущей главе на остров смотрел исследователь, проверяющий гипотезы. Фёдоров смотрел на тот же остров иначе — как на наиболее полное воплощение строя жизни, против которого написана вся его «Философия общего дела». И за пять лет до лондонского доклада Маккиндера он описал противостояние острова и материка своими словами.

Мировой город и мировая деревня

В основе хозяйственных взглядов Фёдорова лежало его учение о городе и деревне, изложенное в главе 48. Здесь важно, что Фёдоров поднял эту пару с уровня уезда на уровень планеты. В его глазах Англия была городом в мировом масштабе — мастерской и лавкой всего света, а Россия — мировой деревней, земледельческой страной бескрайних равнин.

Отсюда вся его хозяйственная критика. «Фабрика игрушек», работающая на моду и прихоть, — это прежде всего английская фабрика: Манчестер, Бирмингем, Лондон, торговые конторы, рассыпанные по всем гаваням земного шара. Торгово-промышленный строй, считал Фёдоров, превращает соперничество в закон общества, а рынок — в мерило всех вещей. Его противоположность — не нищета и не застой, а хозяйство, работающее на нужду и на общее дело: на защиту от голода, засухи и смерти.

Из той же мастерской, по Фёдорову, вышла и наука, которая выдала эту картину общества за закон природы. Дарвиновская «борьба за существование» казалась ему перенесённой в природу английской конкуренцией. В этом он был не одинок: ещё в 1862 году Маркс писал Энгельсу, что Дарвин с его разделением труда, конкуренцией и мальтузианской «борьбой за существование» узнаёт среди зверей и растений своё английское общество. Мальтус дал этому обществу арифметику, Дарвин — биологию, фабрика — повседневность. Фёдоров отвечал на все три сразу: борьба за существование — не закон, которому надо покориться, а слепая сила, которую надо одолеть общим делом.

Наконец, политика. Английский парламент с его партиями был для Фёдорова образцом того, что он называл торгом: решение рождается не из согласия сыновей, а из соперничества сторон, и победившая половина диктует побеждённой. Его собственный идеал — отеческая власть, служащая общему делу, и вечевое сложение голосов — строился как прямая противоположность этой модели.

Русский простор и небесное поприще

Самая глубокая мысль Фёдорова об Англии и России касается пространства. Англия — остров, и её путь лежит по морю: к гаваням, проливам, колониям. Россия — материк, и её путь лежит по суше: от Москвы к Уралу, от Урала к Тихому океану. Но у русского простора, писал Фёдоров, есть и третье измерение. Он служит переходом к простору небесного пространства — новому поприщу для великого подвига.

В этих словах заключено целое предсказание. Морская держава расширяет мир по горизонтали, захватывая берега. Сухопутная держава, дошедшая до океана, может расширяться только вверх. Россия три века шла на восток, к восходу солнца, и столько же веков пыталась прорваться к тёплым морям — через Балтику, Чёрное море, Проливы. К тёплому морю Россия так до конца и не прорвалась. Зато в 1957 году она прорвалась в небо.

К этому наблюдению стоит прибавить то, о чём шла речь в главе 55. Потепление открывает срединной земле и северное море, так что теперь у неё есть два выхода, которых не было у Фёдорова: вдоль берега и вверх. Но порядок, в каком они открылись, показателен. В небо страна вышла почти на семьдесят лет раньше, чем к свободному океану.

Асхабад, 1899: на линии Большой игры

Есть в биографии Фёдорова эпизод, который в свете этой темы выглядит почти символическим. В 1899–1900 годах он гостил у своего ученика Николая Петерсона в Асхабаде — столице Закаспийской области, на самой границе соприкосновения двух империй. В нескольких сотнях вёрст лежали Кушка и афганская граница, за ними — британская Индия. Здесь шла та самая «Большая игра», о которой писали Киплинг и английские разведчики: соперничество Лондона и Петербурга за Среднюю Азию, Афганистан и Памир.[360]

Отсюда, с линии фронта необъявленной войны, Фёдоров смотрел на Памир — и видел в нём не стратегический перевал, а прародину человечества, место, откуда, по преданию и по гипотезам тогдашней науки, разошлись народы. Вывод он делал свой, фёдоровский: если две империи сошлись у колыбели общих предков, то сходиться им следует не для войны, а для общего дела. Там, где Киплинг видел шахматную доску, библиотекарь видел родовое кладбище человечества, у которого нельзя воевать.

В том же 1899 году, ещё до отъезда в Асхабад, Фёдоров работал над статьями о Гаагской конференции, созванной по инициативе Николая II. Он отвечал на неё проектом, вполне для него характерным: не разоружить армии, а переоружить их, обратив против слепых сил природы. Мир между державами, считал он, держится не на договоре сторон, каждая из которых ищет выгоды, а на общей задаче, которая выше любой выгоды.

Эта мысль прямо продолжает то, чем закончилась глава о мосте трёх континентов. Там говорилось, что общая инфраструктура связывает прочнее торговли. Фёдоров идёт на шаг дальше: прочнее всего связывает общая задача. Тоннель под проливом — такая задача в малом; защита от засухи, наводнения, падающего астероида — в большом.

Остров и сердцевина

Через пять лет после асхабадских заметок Фёдорова о том же соперничестве заговорил Маккиндер, а за ним Шмитт с его Бегемотом и Левиафаном; об этом шла речь в предыдущей главе.

Нетрудно заметить, что фёдоровская пара «город — деревня» и геополитическая пара «море — суша» описывают одно и то же расхождение с разных сторон. Но Фёдоров добавляет к ней третью стихию, которой нет ни у Маккиндера, ни у Шмитта: небо. Спор моря и суши о том, кому владеть Землёй, он предлагал разрешить выходом за её пределы — туда, где места хватит всем.

Есть и ещё одна страница защиты, особенно важная для нашей темы. Англия не только родила Мальтуса — она одной из первых стала читать Фёдорова. Полный репринт «Философии общего дела» вышел в 1970 году в английском Фарнборо, а первое обширное английское избранное — в 1990 году в Лондоне. Диккенс ответил Мальтусу «Рождественской песнью» лучше всех экономистов. Эйлмер и Луиза Моод перевели Толстого. Линия расхождения проходит не по Ла-Маншу, а через каждое сердце.

Пастор и библиотекарь

Самое глубокое расхождение острова и материка Фёдоров видел не в политике, а в арифметике. В 1798 году английский священник Томас Мальтус издал «Опыт о законе народонаселения».[361]

Аргумент Мальтуса был настолько прост, что его мог понять любой. Население, если ему ничто не мешает, растёт в геометрической прогрессии: удваивается за каждые двадцать пять лет — 1, 2, 4, 8, 16. А средства существования, пища, растут в лучшем случае в арифметической прогрессии — 1, 2, 3, 4, 5. Земли больше не становится, урожаи нельзя увеличивать бесконечно. Значит, рано или поздно людей неизбежно окажется больше, чем хлеба.

Что же происходит тогда? Природа, отвечал Мальтус, сама восстанавливает равновесие. Она «сдерживает» население. Есть препятствия положительные — так он их назвал, хотя ничего положительного в них нет: голод, эпидемии, войны, нищета, высокая детская смертность. И есть препятствия предупредительные: люди позже вступают в брак, меньше рожают, воздерживаются. Если люди не ограничат себя сами — их ограничит смерть.

В одном из изданий книги — в позднейших он этот отрывок убрал — Мальтус нарисовал образ, ставший хрестоматийным: человек, родившийся в мире, где всё уже занято, приходит на великий пир природы, но для него нет прибора. И природа велит ему уйти.

А русский зритель знает мальтузианство в самой короткой его формуле, сам того не подозревая. В рассказе О. Генри «Дороги, которые мы выбираем», знакомом нам по фильму Леонида Гайдая «Деловые люди», двое грабителей уходят от погони на одной лошади. Конь хромает, и один из напарников выносит приговор другу: «Боливар не выдержит двоих». Земля — лошадь, которая не вывезет всех, значит, кто-то должен сойти. Вот мальтузианство, сжатое до четырёх слов. А ответ Фёдорова в той же манере уместился бы в одну фразу Циолковского: нельзя вечно жить в колыбели. Не сбрасывать седока, а искать для всех новую дорогу.

Выслушаем и защиту. Мальтус не был чудовищем. Он не призывал убивать бедных и не радовался голоду. Голод и эпидемии он описывал как следствие, а не как желаемую цель, и надеялся, что люди выберут «нравственное обуздание» — поздние браки. В поздних изданиях он смягчил многие резкости. Он был одним из первых, кто попытался измерить связь между населением и ресурсами, и в этом — его научная заслуга. В 1805 году он стал первым в Англии профессором политической экономии, а студенты дали ему ласковое прозвище «Поп» — от слова «популяция».

Но идеи, выпущенные в мир, живут дальше без своих авторов — и часто становятся хуже их. Нравственный смысл мальтузианства очень прост и очень страшен: если на всех заведомо не хватит, значит, лишние есть всегда. Остаётся только решить, кто именно лишний.

Ответ Фёдорова был не опровержением расчёта, а отказом принять его условие. В устройстве его мысли воскрешение предков и выход в космос — не две идеи, а одна. Если вернуть к жизни всех когда-либо живших, Земли заведомо не хватит; значит, расселение по другим мирам — не мечта, а необходимость. То, что Мальтус считал пределом, Фёдоров сделал отправной точкой.

Теперь представим, что пастор и библиотекарь всё-таки сели за один стол. Разумеется, такого разговора не было; мы восстанавливаем его по их книгам, как восстанавливают лицо по черепу.

·         Людей слишком много, — говорит пастор. — Пищи не хватит на всех. Это закон природы.

·         Природа слепа, — отвечает библиотекарь. — Закон природы — не приговор, а задача. Вы говорите: земля не даст больше хлеба. А я говорю: человек научится управлять погодой, отводить засуху, вызывать дождь. Вы считаете людей ртами. А я считаю их руками и головами. Каждый новый человек — не лишний едок, а новый работник общего дела.

·         Но Земля конечна!

·         Земля — не граница, а только начало пути. Если людям станет тесно, они выйдут в небо и заселят другие миры. А мне их понадобится больше, чем вам может присниться в страшном сне, — потому что я собираюсь вернуть к жизни всех, кто когда-либо жил.

Вот где пролегает пропасть. Мальтус боялся, что Земля не прокормит живущих. Фёдоров требовал вернуть всех умерших — и тем самым заранее отвечал: да, Земли не хватит, значит, надо расширить мир. Задача, которую Мальтус считал невыполнимой, для Фёдорова была ничтожной частью несравненно большей задачи.

В этом споре — два взгляда на человека. Для одного человек — это прежде всего рот, потребляющий ограниченный запас. Для другого — разум и руки, умножающие запас. Для одного мир — замкнутая кладовая, где надо делить. Для другого — бесконечная мастерская, где надо трудиться. Для одного прошлые поколения — безразличны, будущие — нежелательны. Для другого прошлые — неоплаченный долг, а будущим надо дать место всем. Первая философия разделяет людей на нужных и лишних. Вторая лишних не знает вовсе.

Честный ответ начинается с неудобного факта. Мечта о победе над смертью жила и на Западе. С ней спорил Мальтус: Кондорсе писал о неопределённом продлении человеческой жизни, Годвин — о том, что разум когда-нибудь одолеет смерть. Но всмотримся, куда обращены их глаза. Их бессмертие — для живущих и будущих. Прогресс движется вперёд, и каждое новое поколение счастливее предыдущего. А предыдущие? Они — ступени, по которым поднялись и которые оставили позади.

Подлинная граница проходит именно здесь. Ни Кондорсе, ни Годвин, ни один из западных мыслителей прогресса не поставил задачу вернуть тех, кто уже умер. Фёдоров называл такой прогресс прямо: жизнью сыновей, вытесняющих отцов. В западном оптимизме и в западном пессимизме его времени он видел одну и ту же черту: в обоих случаях умершие списаны со счёта. Оптимист забывает отцов ради будущего, пессимист мальтузианского толка считает лишними даже живых. Ответ Фёдорова не вмещается ни в одну из этих схем. Его взгляд обращён сразу вперёд и назад: к звёздам — и к могилам.

Эти вещи надо различать, чтобы не выдать одно за другое. Воскрешение умерших у Фёдорова — религиозно-философский проект, выросший из пасхального чувства православия, а не научная гипотеза: способа вернуть человека к жизни наука не знает. Но для нашей темы важна не осуществимость проекта, а направление, которое он задал. Идея, что человечеству понадобятся другие планеты, была высказана в Москве в 1870–1880-е годы, когда не существовало ни самолётов, ни ракет, — и высказана как нравственное требование, а не как техническая фантазия.

План голода: арифметика, приложенная к Хартленду

У арифметики вычитания была страница, написанная прямо о срединной земле. В главе 4 мы видели, как немецкая геополитика читала Хартленд; вот чем это чтение кончилось на деле.[362]

Весной 1941 года, готовясь к нападению на Советский Союз, германские экономические ведомства разработали так называемый «План голода». Его главным автором был статс-секретарь министерства продовольствия Герберт Бакке. Расчёт был холоден, как бухгалтерская ведомость. Германия и её армия нуждаются в зерне. Зерно есть на Украине и в южной России. Если вывезти его в рейх, то население промышленных районов и городов Советского Союза — Москвы, Ленинграда, всего северного нечерноземья — останется без хлеба. На совещании статс-секретарей 2 мая 1941 года в протоколе было записано: если взять из страны то, что нам нужно, то, несомненно, погибнут от голода многие миллионы людей. В разговорах нацистских руководителей звучала цифра — двадцать, тридцать миллионов «лишних едоков».

Лишние едоки. Вот оно — слово Мальтуса, пришедшее через полтора века в протокол совещания, где планировалось убийство голодом целых народов.

План не удалось осуществить полностью: Красная армия не позволила оккупировать нужные территории и удержать их. Но его логика воплотилась в преступлениях, масштаб которых трудно вообразить. Около трёх миллионов советских военнопленных погибли в немецком плену — большинство от голода, намеренно. Блокада Ленинграда, которую немецкое командование сознательно предпочло штурму, унесла, по разным оценкам, от восьмисот тысяч до более чем миллиона жизней мирных жителей. Генеральный план «Ост» предусматривал выселение и уничтожение десятков миллионов славян, чтобы освободить «жизненное пространство» для немецких колонистов.

В 1941 году в германских министерствах считали, сколько миллионов «лишних едоков» на Востоке можно уморить голодом. В те же годы в стране, против которой был направлен этот план, Королёв сидел в шарашке, Вернадский писал о ноосфере, а Неговский в московской лаборатории учился возвращать людей из клинической смерти. Одни считали, кого убрать, чтобы остальным хватило. Другие — как вернуть к жизни того, кто уже умер.

Нельзя упрощать: Советский Союз тоже знал голод, репрессии и лагеря, и философия общего дела не была государственной политикой ни при Сталине, ни после него. Граница между двумя логиками проходила не по линии фронта, а через души людей и решения правительств. Но в 1941 году эти логики столкнулись в открытом бою, как никогда прежде и никогда потом. Одна армия шла на Восток с планом сокращения населения. Другая защищала землю, на которой когда-то кроткий библиотекарь учил, что лишних людей не бывает.

Поэтому победа 1945 года — не только военная. Это поражение самой радикальной в истории попытки решить мальтузианскую задачу оружием. А шестнадцать лет спустя, в 1961 году, сын смоленских крестьян, переживший немецкую оккупацию в землянке, — один из тех самых «лишних едоков» по плану Бакке — поднялся в небо, чтобы показать: мир не замкнут. Земля — не кладовая, которую надо делить. Земля — колыбель, из которой надо выйти.

Приговор истории и оговорка

Во времена Мальтуса, около 1804 года, на Земле жил миллиард человек. 15 ноября 2022 года население планеты перешло отметку в восемь миллиардов. Людей стало в восемь раз больше. И при этом еды на каждого человека в мире сегодня производится больше, чем во времена Мальтуса, — гораздо больше.[363]

Как это получилось? Люди сделали то самое, что предлагали космисты: взялись управлять природой. В 1909–1913 годах немецкие химики Фриц Габер и Карл Бош научились связывать азот прямо из воздуха и превращать его в удобрения. Сегодня на этих удобрениях выращивается пища примерно для половины человечества — буквально хлеб из воздуха. Мечта Вернадского об автотрофности, о которой речь пойдёт в следующей главе, здесь сбылась хотя бы отчасти. В 1960-е годы селекционер Норман Борлоуг вывел высокоурожайные сорта пшеницы и риса — началась «зелёная революция», спасшая от голода сотни миллионов людей. За это он получил Нобелевскую премию мира.

Голод при этом не исчез. По докладу ООН, в 2024 году недоедали около 673 млн человек — 8,2 процента населения Земли. Но причина его — не в том, что планета не может прокормить всех. Главные причины современного голода, по оценке специалистов ООН, — войны, экономические потрясения и неравенство. Голод сегодня — следствие не нехватки, а «небратства», если говорить словами Фёдорова. Хлеба на Земле хватает. Не хватает родства.

Надо сказать и другое: не всякий, кто говорит о пределах, — мальтузианец. Сегодняшние экологи указывают на реальные угрозы: изменение климата, истощение почв и пресной воды, исчезновение видов. Многие из них призывают не сокращать число людей, а менять технологии и образ жизни. Космизм с этим согласен: фёдоровская регуляция природы — это разумное управление, а не безграничное разграбление. Хозяин, который вычерпал колодец до дна, — плохой хозяин.

Эта оговорка особенно важна для книги, в которой столько сказано о климате. Главы о климатической нише и о реках исходят из того, что пределы существуют и что их нарушение дорого обходится. Фёдоровский ответ Мальтусу этого не отменяет. Он отменяет только вывод, будто из существования пределов следует существование лишних людей. В главе 54 тот же вывод встретился нам в новом обличье — в рассказе о «двух человечествах», где расслоение подано как неизбежность. Это та же арифметика вычитания, и ответ на неё тот же.

Точка расхождения

И всё же у этой линии есть своя география, и отрицать её было бы нечестно. В конце XVIII века на острове прозвучал вопрос: хватит ли на всех? И остров ответил арифметикой вычитания: не хватит, значит, кто-то лишний. Через сто лет на материке, в самой сердцевине Хартленда, тот же вопрос задал себе московский библиотекарь — и ответил арифметикой сложения: хватит, если взяться всем вместе и раздвинуть мир до звёзд. Мальтус и Фёдоров — не просто два мыслителя. Это два ответа двух цивилизаций, морской и сухопутной, торговой и земледельческой, расчётной и родственной.

Пальмерстон сказал: у нас нет вечных союзников, вечны только наши интересы. Фёдоров мог бы ответить: у нас нет вечных врагов, вечна только наша задача — и задача эта общая для всех, в том числе для англичан. В его проекте место найдётся и Мальтусу: воскрешение будет всеобщим — или его не будет вовсе.

 

 

Глава 59. Бесконечность. Стартовая площадка

Маккиндер считал главным свойством Хартленда недоступность: огромная внутренняя равнина, куда не дойдёт флот. Для стратега это было преимуществом обороны. В XX веке у того же свойства обнаружилось применение, которого он предвидеть не мог. Пустая, ровная, удалённая от всех берегов земля с ясным континентальным небом оказалась лучшим местом, откуда можно покинуть планету.

Библиотекарь и глухой юноша

Дорога к старту началась в читальном зале. В 1873–1876 годах в московскую Чертковскую библиотеку каждое утро приходил полуглухой юноша из провинции, живший на чёрном хлебе и тративший отцовские деньги на книги и реактивы. Библиотекарь, заметив, что тот читает физику, математику и астрономию, стал сам подбирать ему книги и выстроил для него целый курс. Юношу звали Константин Циолковский, библиотекаря — Николай Фёдоров. Позже Циолковский писал, что этот человек заменил ему университетских профессоров. Говорили ли они о космосе, неизвестно: сам Циолковский утверждал, что о философии Фёдорова узнал много позже. Предание, будто на вопрос юноши, куда поселить всех воскрешённых, библиотекарь ответил: «А другие планеты?», — остаётся легендой. Но легенда точна по сути: в одном коротком диалоге сходятся мальтузианская арифметика и её фёдоровский ответ.[364]

В 1903 году Циолковский напечатал работу «Исследование мировых пространств реактивными приборами», где вывел формулу движения ракеты. В последующие годы он дописывал её продолжения и в них видел будущее с ясностью почти пугающей. Скафандры для выхода в пустоту. Шлюзы. Орбитальные станции, которые он называл эфирными поселениями. Оранжереи на орбите, где растения будут давать космонавтам кислород и пищу. Замкнутый круговорот воды и воздуха. Солнечные батареи. Космический лифт — башню до неба. Всё это он описал в деревянном доме на окраине Калуги, при свете керосиновой лампы, без единого прибора сложнее самодельного.

В 1911 году, в письме к другу, он написал фразу, которую сегодня знает каждый школьник: планета есть колыбель разума, но нельзя вечно жить в колыбели.

Циолковский был не только инженером. Он был космистом в самом полном смысле: в книгах «Монизм Вселенной», «Причина космоса», «Воля Вселенной» он развил собственную философию, в которой космос населён, разумен и устремлён к совершенству, а цель человечества — расселиться по Вселенной и избавить её от страдания. Многое в этой философии странно и спорно. Но в главном она точно совпадает с мыслью библиотекаря: человек существует не для того, чтобы выжить на своей планете, а для того, чтобы преобразить мир.

Земля как живое тело

Рядом с Фёдоровым и Циолковским стоит целое направление, которое принято называть русским космизмом. Два его имени нужны нам особо, потому что они связали человека не с небом вообще, а с планетой и Солнцем.[365]

Владимир Иванович Вернадский был человеком спокойным, медлительным в речи, с длинной бородой и внимательным взглядом натуралиста. Он начинал как минералог — изучал кристаллы. Потом заинтересовался тем, как химические элементы путешествуют по земной коре. И постепенно пришёл к мысли, которая перевернула представление о нашей планете.

Жизнь, утверждал Вернадский, — это не тонкая плёнка случайной плесени на поверхности мёртвого камня. Жизнь — величайшая геологическая сила. За миллиарды лет живые организмы создали кислород, которым мы дышим, — до них атмосфера была ядовитой. Они создали почву, известняки, уголь, нефть, целые горные хребты из раковин. Они перестроили океан и воздух. Земля, какой мы её знаем, — изделие жизни. Эту живую оболочку планеты он назвал биосферой и в 1926 году посвятил ей книгу с тем же названием.

Но Вернадский пошёл дальше. В начале 1920-х годов он читал лекции в парижской Сорбонне и подружился там с двумя французскими мыслителями — математиком Эдуаром Леруа и палеонтологом, иезуитом Пьером Тейяром де Шарденом. В беседах втроём родилось новое слово — «ноосфера», сфера разума. Французы понимали её скорее мистически. Вернадский — как учёный. Если жизнь стала геологической силой, рассуждал он, то теперь новой геологической силой становится человеческая мысль. Люди уже меняют облик планеты быстрее, чем вулканы и ледники: прокладывают каналы, сводят леса, добывают металлы, создают вещества, которых никогда не было в природе. Биосфера переходит в новое состояние — в ноосферу, где развитием Земли управляет разум.

Прочитаем это фёдоровскими глазами. Ноосфера — это ведь и есть та самая регуляция природы, о которой мечтал библиотекарь: природа, обрётшая в человеке разум и волю. Только описанная языком геохимии.

В 1925 году Вернадский опубликовал небольшую статью «Автотрофность человечества». Все животные, напоминает он, живут за счёт других живых существ: едят растения или друг друга. Человек — тоже. Его пища — хлеб, мясо, молоко — это чужая жизнь. Только растения автотрофны: они питаются прямо от Солнца, воды, воздуха и минералов. Вернадский выдвигает дерзкую гипотезу: человечество со временем сможет стать автотрофным. Научится синтезировать пищу непосредственно — из неживого вещества и солнечной энергии, минуя посредничество растений и животных.

Если это произойдёт, исчезнет сама основа страха, что людей станет больше, чем пищи. Пища будет производиться так же, как сейчас производится электричество. Русский геохимик выбивал у Мальтуса из рук главный довод.

Если Вернадский связал жизнь с Землёй, то Александр Леонидович Чижевский связал её с Солнцем.

Он вырос в Калуге и ещё подростком, в 1914 году, познакомился с Циолковским; глухой учитель стал его другом и наставником, и дружба их продолжалась двадцать лет. А сам юный Чижевский увлёкся странным занятием: он стал сравнивать даты исторических событий с циклами солнечной активности. Каждые одиннадцать лет на Солнце становится больше пятен, вспышек, выбросов. И Чижевский, перелопатив летописи и хроники за две с половиной тысячи лет, пришёл к выводу, что в годы солнечных максимумов чаще вспыхивают эпидемии, бунты, революции и войны.

В 1924 году в Калуге вышла его книга «Физические факторы исторического процесса». Многие смеялись. Многие, наоборот, восхищались. И сегодня учёные спорят о том, насколько выводы Чижевского о связи Солнца с историей выдержали проверку; в своей крайней форме они многим кажутся натяжкой. Но главное он доказал бесспорно: живое на Земле не отделено от космоса. Солнечная активность влияет на магнитное поле, на погоду, на работу сердца и нервной системы. Сегодня существует целая наука — гелиобиология, — основанная Чижевским. А когда в новостях сообщают о «магнитной буре», это эхо его идей.

В те же годы на Украине работал биолог Николай Григорьевич Холодный, изучавший жизнь растений. В 1940-е годы он предложил слово, которое лучше многих выражает дух всей этой главы, — «антропокосмизм». Оно противопоставлено антропоцентризму, старой вере в то, что человек — центр и хозяин мироздания, а всё остальное создано для него. Нет, говорит Холодный, человек не центр, а часть — но часть особая, сознающая, а значит, ответственная за целое. Не хозяин, а хранитель.

Для книги о климате и реках это не отступление. Ноосфера Вернадского — точное имя того, о чём шла речь в главе 55: человек стал геологической силой и уже меняет течение рек и кромку льда, хочет он того или нет. Вопрос лишь в том, станет ли эта сила разумом.

Дорога к старту

В 1929 году в Новосибирске вышла тоненькая книжка «Завоевание межпланетных пространств». Издал её автор на собственные деньги, тиражом в две тысячи экземпляров. На обложке стояло имя: Юрий Кондратюк. В книге содержались расчёты, опередившие своё время на сорок лет. Автор, в частности, предложил способ полёта к Луне: большой корабль выходит на окололунную орбиту и остаётся на ней, а к поверхности спускается маленький посадочный аппарат, который потом возвращается к кораблю. Так можно сэкономить огромное количество топлива.[366]

Кто был этот человек? Он работал механиком, строил элеваторы — его зернохранилище «Мастодонт» в Камне-на-Оби было собрано без единого гвоздя. Был скромен, нелюдим, избегал расспросов о прошлом.

Прошлое у него было. Его настоящее имя — Александр Игнатьевич Шаргей. Он родился в Полтаве, в юности был мобилизован в Белую армию и, опасаясь расправы за службу у белых, в 1921 году взял документы умершего человека — Юрия Кондратюка. Под чужим именем он прожил всю жизнь, под чужим именем написал книгу, которая принесла славу не ему, а имени покойника. Он ушёл добровольцем на фронт в 1941 году и погиб зимой 1942-го; точное место его гибели неизвестно до сих пор.

А через двадцать семь лет американская программа «Аполлон» доставила людей на Луну именно по той схеме, которую он рассчитал: корабль на орбите, посадочный модуль на поверхности. Американские инженеры, разрабатывавшие эту схему, знали о его работе. Её называют «трассой Кондратюка».

Фридрих Артурович Цандер был другого склада: восторженный, открытый, одержимый. Рижский инженер, он с юности мечтал о Марсе и повторял, как девиз, одну фразу: «Вперёд, на Марс!» Говорят, он назвал свою дочь Астрой, а сына — Меркурием. Он конструировал реактивные двигатели, рассчитывал межпланетные перелёты и выступал с лекциями, на которых зал хохотал над его мечтами — а потом расходился задумчивым.

В 1931 году в Москве Цандер возглавил группу энтузиастов, собравшихся при Осоавиахиме, — добровольном обществе содействия обороне и авиации. Группа получила название ГИРД — Группа изучения реактивного движения. Разместилась она в подвале дома на Садовой-Спасской улице. Денег почти не было, зарплаты тоже; остряки расшифровывали название как «Группа инженеров, работающих даром».

В марте 1933 года Цандер, измученный работой, поехал лечиться в Кисловодск и умер там от тифа. Ему было сорок пять. До запуска ракеты, над которой работала его группа, оставалось пять месяцев.

После смерти Цандера руководство группой перешло к молодому инженеру, бывшему планеристу, двадцати шести лет от роду. Его звали Сергей Павлович Королёв.

17 августа 1933 года на подмосковном полигоне в Нахабине гирдовцы установили на станок небольшую ракету — длиной около двух с половиной метров, сконструированную Михаилом Тихонравовым. Её назвали ГИРД-09. Двигатель работал на жидком кислороде и сгущённом бензине. Ракета ушла вверх, поднялась примерно на четыреста метров и упала в лес. Полёт длился около восемнадцати секунд.

Восемнадцать секунд. Четыреста метров. Сущие пустяки. Но это была первая советская ракета на жидком топливе — того самого типа, о котором писал Циолковский. В тот день в журнале испытаний появилась запись: советские ракеты должны победить пространство.

В июне 1938 года Королёва арестовали по ложному обвинению во «вредительстве». Его били на допросах, приговорили к десяти годам и отправили на Колыму, на золотой прииск Мальдяк. Там, в вечной мерзлоте, будущий главный конструктор космических кораблей таскал тачки с породой, терял зубы от цинги и едва не умер. Его спасло то, что о нём вспомнили: в 1940 году его перевели в «шарашку» — тюремное конструкторское бюро, где заключённые учёные работали на оборону под надзором охраны. Освободили его только в 1944 году. Тогда же были арестованы и другие ракетчики, в том числе конструктор двигателей Валентин Глушко; руководители Реактивного научно-исследовательского института Иван Клеймёнов и Георгий Лангемак были расстреляны.

Мы обязаны помнить это, говоря о триумфе 1961 года. Дорога к звёздам прошла и через Колыму.

В 1945 году Королёв, уже подполковник, поехал в побеждённую Германию изучать трофейную ракету «Фау-2» — то самое оружие Вернера фон Брауна, которым нацисты обстреливали Лондон. Американцы вывезли к себе самого фон Брауна и большую часть его специалистов. Советским инженерам достались чертежи, обломки, заводские цеха и часть немецких техников.

В 1948 году Королёв запустил ракету Р-1 — советскую копию «Фау-2». Потом Р-2, Р-5 — каждая дальше и мощнее. А затем он задумал ракету, какой не было ни у кого: двухступенчатую, из пяти блоков, связанных в пакет, способную донести тяжёлый заряд через океан. Её назвали Р-7, а в обиходе — «семёркой». 21 августа 1957 года она впервые успешно долетела до цели на Камчатке.

Он добивался разрешения запустить на «семёрке» искусственный спутник Земли. Военные сомневались: зачем тратить боевую ракету на игрушку? Королёв настоял. Чтобы не терять времени, вместо сложной научной лаборатории сделали «простейший спутник» — полированный шар диаметром пятьдесят восемь сантиметров, с четырьмя усами-антеннами и радиопередатчиком внутри.

4 октября 1957 года он вышел на орбиту. По всему миру радиолюбители ловили его сигнал — простое «бип-бип-бип». Газеты всех стран вышли с огромными заголовками. Началась космическая эра.

Заметим одну дату. За семнадцать дней до этого, 17 сентября 1957 года, страна отмечала сто лет со дня рождения Константина Циолковского. Глухой калужский учитель не дожил до этого дня двадцать два года. Но его формула вышла на орбиту почти точно в его юбилей.

В 1960 году из нескольких тысяч военных лётчиков отобрали двадцать — первый отряд космонавтов. Требования были жёсткими: возраст до тридцати, рост до ста семидесяти сантиметров, вес до семидесяти килограммов — кабина «Востока» была тесной. Среди двадцати был старший лейтенант с Севера, лётчик-истребитель, сын смоленского плотника.

Вечером 11 апреля Гагарин и Титов легли спать в маленьком домике у стартовой площадки. Врачи прикрепили к их кроватям датчики, чтобы следить за сном. Гагарин, по их записям, уснул быстро и спал спокойно. Королёв всю ночь не сомкнул глаз. Он несколько раз приходил к домику, стоял у окна и уходил, не решаясь войти.

О чём он думал? О ракете, на которой за последний год случилось слишком много аварий. О двадцати восьми годах, прошедших с запуска ГИРД-09. О Колыме. О Цандере, не дожившем до первого полёта своей группы. О Кондратюке, лежащем в безымянной могиле где-то на прифронтовой земле. О калужском учителе, рассчитавшем всё это при свете керосиновой лампы.

О библиотекаре без фамилии, подбиравшем книги для глухого юноши, Королёв вряд ли думал. Возможно, и не слышал о нём никогда. Но цепочка, протянувшаяся от читального зала Чертковской библиотеки до домика у стартовой площадки, к той ночи уже была замкнута. Мысль — учитель — формула — группа энтузиастов в подвале — ракета — человек.

Почему степь

От мысли к ракете прошло полвека, и всё, что было построено, было построено в глубине материка. Первый ракетный полигон, Капустин Яр, появился в 1946 году в заволжской степи. Космодром Байконур заложили в 1955 году в казахстанской пустыне у станции Тюратам — почти в геометрическом центре того, что Маккиндер назвал осью истории. Отсюда 4 октября 1957 года ушёл первый спутник и 12 апреля 1961 года — Гагарин. Позднее к ним прибавились Плесецк в северной тайге и Восточный на Амуре.[367]

Выбор места диктовала та самая география, которой посвящён первый урок книги. Ракете нужны сотни километров безлюдной земли под трассой полёта, куда падают отработавшие ступени; морская держава сбрасывает их в океан, сухопутной нужен свой простор. Нужна удалённость от границ, сухой климат и ясное небо. Всё, что веками считалось изъяном срединной земли, — пустота, огромность, отрезанность от моря — оказалось условием задачи. В этом смысле Хартленд был стартовой площадкой по самой своей природе; оставалось это увидеть. Фёдоров увидел первым: русский простор, писал он, служит переходом к простору небесному.

Есть в этой истории и исполнившееся пророчество. Фёдоров мечтал, чтобы армии обратились от взаимного истребления к общему делу. 12 апреля 1961 года оружие, созданное для того, чтобы стирать города, подняло в небо человека: на месте боеголовки оказался космонавт. Справедливости ради, так было по обе стороны океана — первых американских астронавтов тоже поднимали боевые ракеты, а родословная и тех и других вела к немецкой «Фау-2». Космическая эра родилась из оружия у всех. Различие в том, что с ним хотели сделать дальше: видеть в небе продолжение поля боя или общий дом. Об этом различии речь пойдёт ниже, в разделе о двух концепциях.

Чёрный четверг и белый апрель

У даты 12 апреля есть двойное дно. Ровно за десять лет до полёта Гагарина, 12 апреля 1951 года, над рекой Ялу на корейско-китайской границе советские лётчики на МиГ-15 встретили армаду американских бомбардировщиков B-29 — тех самых машин, что шестью годами раньше сожгли Токио и сбросили атомные бомбы. Советская сторона доложила о десяти-двенадцати сбитых «Суперкрепостях», американская признала потерю трёх и повреждение семи; но в одном цифры сходятся — дневные налёты в этом районе были приостановлены, и в американской военной истории день остался «чёрным четвергом». Страна об этом бое не знала: участие советских лётчиков в корейской войне было признано только на исходе советской эпохи.[368]

В среду 12 апреля 1961 года, ровно через десять лет, день в день, с казахстанского полигона Тюратам поднялась ракета с человеком на борту. Это была ракета Сергея Королёва — знаменитая «семёрка», Р-7. И создавалась она вовсе не для полётов к звёздам.

Р-7 была первой в мире межконтинентальной баллистической ракетой. Её главной задачей было доставить термоядерный заряд через океан, на другой континент. Поэтому она была такой мощной — способной поднять несколько тонн. Ответ на «Суперкрепости» был найден: отныне никакие бомбардировщики, никакие истребители, никакие зенитки не могли остановить то, что летело к цели по баллистической дуге из космоса.

Королёв, однако, с самого начала думал о другом. Ещё до первого успешного пуска «семёрки» он добивался разрешения использовать её для запуска спутника. 4 октября 1957 года боевая ракета вместо заряда вывела на орбиту блестящий шар с четырьмя усами-антеннами. А в 1961 году, получив третью ступень, она вывела на орбиту корабль «Восток». Там, где по замыслу военных должна была стоять боеголовка, сидел смоленский парень с открытой улыбкой.

Случайно ли совпали даты? Документы говорят: день старта определили инженерные и политические обстоятельства — готовность корабля после испытательных пусков, погода и спешка: американцы готовили свой первый пилотируемый полёт на ближайшие недели. 8 апреля Государственная комиссия утвердила дату. Никаких указаний на то, что кто-то сознательно приурочил полёт к годовщине «чёрного четверга», нет — да и не мог никто публично приурочить старт к годовщине боя, само существование которого оставалось государственной тайной.

Но история иногда рифмует сама, без участия людей. Спустя десятилетие небо над планетой снова стало ареной соперничества двух держав. Только на этот раз над ним пролетел не бомбардировщик, а человек.

Две концепции в одном небе

Одна логика видит в космосе продолжение поля боя. Небо — высота, с которой удобнее бить. Орбиты — ограниченный ресурс, который надо захватить раньше соперника. Луна и астероиды — склады сырья для того, кто успеет первым. Это мальтузианская логика, перенесённая в космос: на всех не хватит, значит, побеждает сильнейший.[369]

Другая логика видит в космосе общий дом и общее дело. Это логика Фёдорова и Циолковского: человечество — одна семья, космос — её будущее жилище, и выход в него должен объединить, а не разделить.

Граница между этими логиками никогда не совпадала в точности с границей между странами. В Советском Союзе космос был и пропагандой, и военной программой. В Америке рядом с генералами работали мечтатели вроде физика Джерарда О’Нила, рисовавшего космические города для миллионов людей, или астронома Карла Сагана, видевшего в снимке Земли из космоса довод в пользу всеобщего братства. Спор шёл не между народами. Он шёл внутри каждого общества — и внутри каждого человека.

Всё столетие эти две линии шли рядом, и по их чередованию можно прочесть его историю.

1951 год — «чёрный четверг»: небо как поле боя.

1957 год — спутник: боевая ракета впервые работает на познание.

1961 год — Гагарин: на месте боеголовки — человек.

1962 год — Карибский кризис: те же ракеты едва не уничтожают человечество.

1967 год — Договор о космосе: ООН запрещает выводить ядерное оружие на орбиту и объявляет космос достоянием всего человечества. Фёдоровская мысль о «всеобщем деле», выраженная языком международного права.

1975 год — «Союз — Аполлон»: рукопожатие на орбите в разгар холодной войны.

1998–2000 годы — Международная космическая станция: более двух десятилетий совместной жизни на орбите людей из враждовавших когда-то стран.

2019 год и далее — создание отдельных космических войск, испытания противоспутникового оружия, обломки которых годами угрожают всем станциям без разбора; спутниковая связь становится оружием в земных войнах.

2022 год — американский аппарат DART врезается в маленький астероид Диморф и меняет его орбиту. Впервые в истории человечество сознательно изменило движение небесного тела, чтобы научиться защищать Землю. Это — регуляция природы в космическом масштабе. То самое, о чём писал Фёдоров.

Сегодня, в 2026 году, космос снова стал ареной соперничества — теперь не двух держав, а нескольких блоков. Одни страны подписывают американские «Соглашения Артемиды» о правилах освоения Луны; другие объединяются вокруг российско-китайского проекта Международной научной лунной станции. Частные компании строят многоразовые ракеты и спутниковые сети из тысяч аппаратов. Люди впервые за полвека снова летают к Луне. Гонка за лунный лёд, за орбиты, за первенство на Марсе уже идёт.

Какая из двух логик победит в этой новой гонке? От ответа на этот вопрос зависит, станет ли космос продолжением земных войн или исполнением мечты библиотекаря.

Фёдоров на этот счёт не оставил сомнений. Сила, которую человечество тратит на взаимное уничтожение, — та же самая сила, что могла бы поднять его к звёздам и вернуть ему отцов. Вопрос не в технике. Вопрос в том, куда направлена ракета: на чужой город — или на небо.

Что в проекте Фёдорова вызывает споры

Фёдоров в этой главе выступает героем, и читатель вправе спросить, не слишком ли. У его проекта есть сильные критики, и без них образ был бы неполным.

Н. Ф. Фёдоров (1829–1903), библиотекарь Румянцевского музея, не публиковал своих работ при жизни; «Философию общего дела» издали после его смерти ученики — В. А. Кожевников и Н. П. Петерсон (том 1 — 1906, том 2 — 1913). Среди тех, кто знал его идеи, были Ф. М. Достоевский, написавший Петерсону в 1878 году о своём согласии с ними, В. С. Соловьёв и Л. Н. Толстой. Русский космизм, выросший из его мысли, соединял Фёдорова с идеями К. Э. Циолковского, В. И. Вернадского (ноосфера, «Научная мысль как планетное явление», 1938) и А. Л. Чижевского. Основные работы: М. Хагемайстер «Николай Фёдоров: исследования жизни, творчества и влияния» (1989); С. Г. Семёнова «Н. Ф. Фёдоров. Творчество жизни» (1990); Дж. Янг «Русские космисты» (2012).[370]

У идеи Фёдорова есть три уязвимых места, и я их не скрываю. Первое — характер проекта. Н. А. Бердяев в статье «Религия воскрешения» (1915) считал замысел Фёдорова одной из самых смелых русских идей, но подчёркивал, что это религиозная, а не научная программа: воскрешение предков для него — религиозный долг, а наука лишь орудие. Называть это «проектом, а не утопией» можно лишь в том смысле, что он предлагает порядок действий; но предмет — воскрешение — остаётся за пределами проверяемого. Второе — политика. Фёдоров был сторонником самодержавия и патриархального порядка и видел в царе предводителя общего дела; для многих читателей это делает его идеи политически двусмысленными. Третье — отношение к науке и знанию: «общее дело» требует подчинить науку одной задаче, и с точки зрения современного понимания науки это тоже вызывает вопросы.[371]

Сопоставления. Рядом с Фёдоровым стоят мыслители, шедшие к сходным вопросам иначе: П. Тейяр де Шарден в «Феномене человека» (1955) видел в сознании следующую ступень эволюции; Дж. Д. Бернал в книге «Мир, плоть и дьявол» (1929) предсказывал преобразование человека техникой; Дж. Хаксли в 1957 году ввёл слово «трансгуманизм», а Н. Бостром в начале XXI века придал ему философскую форму. Отличает Фёдорова то, что его цель — не улучшение живых, а справедливость к мёртвым.

Мальтус без карикатуры. В предыдущей главе Мальтус выглядит почти противником. Нужно сказать о нём точнее. Т. Р. Мальтус в «Опыте о законе народонаселения» (1798, расширенное издание 1803) описал реальную закономерность — население способно расти быстрее запасов пищи, если ничто не мешает, — и этим сильно повлиял на экономистов. Его прогноз о голоде не сбылся, потому что технологии и торговля меняли пропорции: на это указывала Э. Бозеруп в книге «Условия роста в сельском хозяйстве» (1965), а А. Сен в «Бедности и голодных годах» (1981) показал, что голод чаще вызван распределением и политикой, чем нехваткой пищи. Политические выводы Мальтуса — о сокращении помощи бедным — повлияли на закон о бедных 1834 года и на политику британских властей в годы ирландского голода 1845–1849 годов; об этом спорят историки, но сам факт влияния сомнению не подвергается. Поэтому в споре Мальтуса с Фёдоровым прав не тот, кто «за людей», а тот, кто видит предел и ищет способ его раздвинуть, не жертвуя людьми.[372]

Фёдоров остаётся героем этой главы не потому, что его проект выполним, а потому, что он ставит вопрос, который современная политика обходит: что значит общая ответственность за тех, кто был до нас, и за тех, кто будет после. Проект как таковой я предлагаю читать как утопию, равную по масштабу мечте об освоении космоса, а не как программу действий.

 

 

Глава 60. Ответ. Образ будущего

Осталось то, ради чего написаны последние главы книги, — образ будущего. В главе 54 мы разбирали чужие сценарии и собственный расчёт и убедились, что прогноз, построенный на документах, скромнее мечты, но из него понятно, что делать. Здесь задача обратная: не предсказать, а назвать желаемое.

Народ без образа будущего

В Книге Притчей Соломоновых есть строка, которую английский перевод передаёт с беспощадной ясностью: где нет видения, там народ погибает. Русский синодальный перевод говорит иначе, но о том же: без откровения свыше народ необуздан. Народ, не знающий, куда он идёт, рассыпается на толпу частных интересов. Каждый тянет к себе, и общий корабль стоит на месте или идёт ко дну.[373]

История знает это лучше любой теории. Государства, жившие сиюминутной выгодой, торгом и узкой корыстью правящего круга, рано или поздно канули в Лету — иногда после долгого блеска, но всегда без следа в душах потомков. Выживали те, у кого был образ, больший, чем сегодняшний день. Русь пережила раздробленность и Орду, потому что у неё был образ собирания вокруг храма Троицы. Россия пережила Смуту, потому что ополчение Минина и Пожарского шло не за добычей, а за образом единой земли, и Земский собор вернул его в виде государства. В XVI веке псковский старец Филофей дал Москве образ, на столетия вперёд определивший её самосознание: Москва — Третий Рим, хранительница вселенской веры. Можно спорить с этим образом, но нельзя отрицать его силы: он делал страну больше её границ.

XX век дал России другие образы. План ГОЭЛРО, лампочка в каждой избе. Город-сад на месте сибирской тайги. Лесные полосы поперёк степи. «Все в космос!» на самодельном плакате. Эти образы были неравноценны, в них было и великое, и страшное: платоновский котлован стал предупреждением о том, что будущее, построенное на забвении умерших, превращается в могилу. Но у страны был образ, и она жила им — строила, воевала, побеждала, взлетала.

А в конце века образ кончился. В 1989 году американский политолог Фрэнсис Фукуяма объявил о «конце истории»: человечеству больше некуда идти, осталось только жить и потреблять. Для тех, кто в это поверил, будущее свелось к завтрашнему курсу валют. Опыт последующих десятилетий показал цену этой веры. Общество, у которого нет образа будущего, живёт сегодняшним днём, а сегодняшний день всегда кто-нибудь украдёт. Без образа будущего государство превращается в контору, народ — в население, история — в набор сериалов. И такие общества в турбулентном мире не выживают: их стратегии ошибочны, потому что у них нет направления, а без направления всякое движение — бегство.

Проект, а не утопия

Утопия — по-гречески «место, которого нет». Утопист придумывает идеальное общество из головы и потом пытается втиснуть в него живых людей. Так рождаются фаланстеры, казармы и котлованы. Проект Фёдорова устроен наоборот. Он начинается с памяти. Не с чертежа идеального города, а с музея. Сначала надо собрать всё, что оставили отцы, понять, чего они хотели и не успели, — и только тогда спросить, что делать нам. Будущее у Фёдорова — это исполненное завещание прошлого.[374]

Траекторию считают от точки старта. Так и образ будущего рассчитывается от истории. Она задаёт и время старта, и траекторию полёта. Поэтому прежде чем рисовать будущее, вглядимся в траекторию, по которой Россия движется уже больше тысячи лет.

Траектория тысячелетия

Если посмотреть на русскую историю с высоты, с какой Гагарин смотрел на Землю, в ней проступает несколько линий, которые не прерываются ни при князьях, ни при царях, ни при генсеках.

Линия собирания. Русская история — это история собирания: земель вокруг Москвы, народов в одно государство, памяти в летописи и синодики. Иван Калита собирал земли, Сергий Радонежский — души, Карамзин — историю, Даль — слова, Третьяков — картины, Фёдоров — книги и мысли. Собирание — русский способ существования, как торговля — способ существования морских республик.

Линия пространства. От Ермака до Дежнёва, от Урала до края Азии — меньше семи десятилетий; потом была Русская Америка. Это движение на восток, к восходу солнца, длилось три века — а в 1957 году, упёршись в океан, повернуло вверх. От Ермака к Гагарину прямая линия: русский человек всегда шёл туда, где кончается известная земля.

Линия общего дела. Вече и сход, артель и помочь, Земский собор и «всем миром» — о них шла речь в главе 49. Отсюда доверие к общему делу, которое старше любой идеологии.

Линия защиты. 1380, 1612, 1812, 1945. Защита своего — не агрессия, а сыновний долг перед отцами, которые лежат в этой земле; и спасал страну всякий раз народ, ставший ополчением.

Линия всечеловечности. В 1880 году на открытии памятника Пушкину Достоевский сказал слова, ставшие формулой русской идеи: стать настоящим русским, может быть, и значит только стать братом всех людей, всечеловеком. Русская культура никогда не замыкалась в себе. Она переводила, впитывала, отвечала — и отдавала миру Толстого, Чайковского, Менделеева, Гагарина.

Линия неба. И наконец, линия, которой посвящена предыдущая глава. От Лествицы Иоанна Лествичника, которую читали в каждом русском монастыре, через ломоносовскую «бездну звёзд», через фёдоровскую регуляцию и циолковскую ракету — к Королёву и Гагарину. Русская мысль всегда смотрела вверх.

Сложим эти линии — и получим траекторию. Россия — цивилизация собирания, пространства, общего дела, защиты, всечеловечности и неба. Будущее, которое противоречит этим линиям, не взлетит: оно будет навязано, как чужая одежда, и сползёт при первом ветре. Будущее, которое их продолжает, получит силу тысячелетнего разбега.

Нетрудно заметить, что эти линии совпадают с уроками нашей книги: пространство — с первым, собирание — со вторым и четвёртым, общее дело и всечеловечность — с девятым, небо — с последними главами. Книга о срединной земле и была попыткой прочертить ту же траекторию.

Семь звёзд Ковша

На ночном небе есть созвездие, которое каждый русский ребёнок находит первым, — Большая Медведица, Ковш. Семь звёзд. А если провести линию через две крайние звезды ковша, она упрётся в Полярную звезду — ту, по которой веками находили путь моряки, охотники и солдаты. Пусть образ русского будущего будет устроен так же: семь опор, указывающих на одну путеводную звезду.

Первая звезда — Память. Страна, которая помнит всех. Не только героев и царей, но каждого: солдата, крестьянку, учителя, мастера. Фёдоров мечтал о музее при каждой школе, и этот образ уже начинает сбываться без всяких указов. В 2012 году в Томске несколько журналистов предложили пройти в День Победы с портретами своих воевавших родственников — и через несколько лет «Бессмертный полк» стал одним из самых массовых шествий в мире. Поисковые отряды десятилетиями поднимают из лесов и болот останки солдат, читают истлевшие медальоны и возвращают имена. Так выглядит фёдоровское общее дело в действии: живые идут вместе с умершими. В образе будущего у каждой семьи — своя родословная книга, у каждого села — свой музей, у каждого павшего — имя.

Вторая звезда — Жизнь. Страна, которая считает людей не ртами, а мирами. Арифметика сложения и умножения вместо арифметики вычитания. Большая семья как радость и честь рода. Медицина, которая служит спасению каждого, — от реанимации до практического бессмертия. Наука о долголетии как национальная задача, равная по значению космической. Ни одного «лишнего» человека.

Третья звезда — Земля. Страна-садовник. Очеловеченная природа, на которую смотрят пришвинским родственным вниманием. Возрождённые лесные полосы, ожившие малые реки, обжитая Арктика, Сибирь, которая перестаёт быть только кладовой и становится домом. Фёдоровская регуляция природы — это забота, при которой засуха и суховей отступают перед разумом и любовью.

У этой звезды есть своя формула, и я давно называю её формулой русской земли. В западной мысли природа и культура часто противопоставлены: культура начинается там, где кончается природа. Русский опыт знает их единство. Солдат зарывается в землю, чтобы выстоять и победить; крестьянин опускает в неё зерно, чтобы получить урожай. Земля — не сцена, на которой разыгрывается история, а её участница и кормилица.

Былина говорит об этом образнее всякого трактата. В бою Ильи Муромца с Сокольником старый богатырь оступается и падает, противник наваливается на него — и вдруг, лёжа на матери сырой земле, Илья чувствует, как сила в нём втрое прибывает. Греки рассказывали похожее об Антее, но в русской традиции этот мотив стал национальной судьбой: чем глубже нас вдавливают в землю, тем больше силы мы из неё берём. Простор и распутица, над которыми посмеиваются иностранцы, враги не нам, а нашим врагам; современный песенник Игорь Растеряев сложил об этом целую песню — «Русскую дорогу», где отступление оборачивается наступлением.

Фёдоров добавил бы к этой формуле ещё одно. Русская земля даёт силу потому, что она — прах отцов. Богатырь, припавший к ней, получает силу не от безличной почвы, а от тех, кто лёг в неё до него. Поэтому и сама формула звучит как договор между поколениями: русская земля нас не выдаст — если мы её не предадим.

Четвёртая звезда — Небо. Страна, которая не забыла, что первой открыла дорогу в космос. Лунная база, станции на орбите, сады на Марсе — продолжение линии, начатой Ермаком и Гагариным: расширение мира, в котором хватит места всем. «Все в космос!» — долгий план на века.

Пятая звезда — Душа. Страна мастеров. Всё, что сделано с душой, можно воскресить; всё бездушное исчезнет без следа. Значит, будущее — за школой, которая учит не только знать, но и делать с душой; за ремеслом и искусством, за книгой и иконой, за дудочкой пастуха и чертежом конструктора. Культура в этом образе — такая же сила, как техника.

Шестая звезда — Вече. Страна, где важное решается сообща. Не торг частных интересов, в котором побеждает самый богатый, а вечевое сложение голосов в общее решение. Местное самоуправление, где люди сами отвечают за свою улицу, школу, лес и кладбище. Соборность в хомяковском смысле — единство во множестве. Фёдоров называл идеалом государство, ставшее семьёй, — отечеством по сути.

Седьмая звезда — Всечеловечность. Страна, которая строит будущее не против других, а для всех. Общее дело Фёдорова обращено ко всем народам сразу — к живым и к умершим. В этом образе Россия — не крепость, обращённая против мира, а мастерская, где куют ключ, подходящий ко всем дверям. Защищать своё — да. Делать своё будущее чужим несчастьем — никогда.

А две крайние звезды Ковша — Память и Всечеловечность — указывают на Полярную. Её имя — Общее дело. Объединение живых ради жизни: ради сбережения каждого живущего, ради возвращения ушедших, ради расширения мира до звёзд. Такая цель выше любой партии, любой эпохи, любого правителя. Ради неё стоит жить, работать и бороться. И только у народа, видящего эту звезду, есть перспектива пережить любую бурю.

Никто, кроме нас

Образ будущего нельзя рисовать так, будто мир стоит на месте. Он рисуется сегодня в совершенно новых условиях: рядом с человеком появился искусственный интеллект. Машины уже пишут тексты, составляют договоры, сводят балансы, переводят, рисуют, сочиняют музыку. Рутинная часть многих профессий — бухгалтерских, юридических, журналистских — уходит к алгоритмам на глазах одного поколения. Это факт, который образ будущего обязан учесть, иначе он будет нарисован для мира, которого уже нет.

Мальтузианский ум делает из этого привычный вывод: людей снова стало слишком много, «лишних» прибавится, надо сокращать. Фёдоровский ум делает вывод противоположный: машина освобождает человека от повторяемого — значит, пришло время того, что неповторимо. Вопрос не в том, сколько людей останется без работы, а в том, каким должен стать человек, чтобы его работа не могла быть сделана никем другим.

Ответ на этот вопрос можно позаимствовать у тех, кто привык браться за самое трудное. Девиз русских десантников, восходящий к временам генерала Маргелова, звучит коротко: «Никто, кроме нас». Перенесём его из армии в образование и культуру — и получим программу развития человека на весь XXI век. Растить в каждом то, чего никто, кроме него, сделать не сможет. Ни машина, ни конвейер, ни соседний человек.

Искусственный интеллект в таком образе будущего — инструмент, а не хозяин. Огромный каталог, который снимает с человека повторяемую работу и освобождает его для неповторимой. Как плуг освободил руки пахаря, а ракета — ноги путешественника, так умные машины могут освободить ум человека от перебора и подсчёта — для образа, смысла и творчества. Но выбор, ради чего всё это делается, машина за человека не сделает. Ни одна машина не придёт на могилу отца. Ни одна не скажет «Поехали!», рискуя собой. Ни одна не ответит за последствия своего решения перед детьми и предками. Любовь, память, ответственность, вера, образ будущего — это то, что можем сделать только мы.

Отсюда вырастает простая и строгая заповедь человека будущего. Делай то, что ты умеешь прекрасно и в чём тебе нет равных. Делай то, чего вместо тебя не сделает никто другой — ни машина, ни другой человек. Всё, что можно перепоручить, рано или поздно будет перепоручено. А то, что перепоручить нельзя, и есть ты.

Так складывается итоговая формула образа будущего. Для каждого — целеполагание: стать незаменимым и оставить в мире свой почерк. Для всех — общее дело: собрать и сложить эти почерки в единое целое, сберечь их и передать дальше. Страна, построенная по принципам фёдоровского космизма, — это страна, где нет заменимых людей, а есть только неповторимые. И потому лишних в ней не будет.

Здесь образ будущего смыкается с тем, что в главе 54 названо главной опасностью: с расслоением человечества на тех, кому достались плоды прогресса, и остальных. Страна, в которой нет заменимых людей, — и есть ответ на сценарий «двух человечеств», данный не отрицанием, а другим проектом.

Сила поставленной задачи

Образ будущего легко принять за мечтание. История науки показывает, что точно поставленная задача работает иначе.

В 1900 году на Международном конгрессе математиков в Париже немецкий математик Давид Гильберт перечислил двадцать три нерешённые проблемы. Он не решил ни одной из них в тот день. Но эти двадцать три задачи определили развитие математики на весь XX век: большинство из них были решены, и вокруг каждой выросли целые области знания.

В 1926 году Циолковский расписал план освоения космоса из шестнадцати ступеней — от реактивного самолёта до заселения Солнечной системы. Первые ступени — ракеты, спутники, орбитальные станции, выход человека в открытый космос — были пройдены уже к концу века.

В мае 1961 года, через полтора месяца после полёта Гагарина, американский президент Джон Кеннеди объявил: Америка высадит человека на Луну до конца десятилетия. В июле 1969 года это было сделано. Ответом на «Поехали!» стали следы на лунной пыли.

В 1990 году был объявлен проект «Геном человека» — прочесть все три миллиарда букв наследственного кода. Его завершили в 2003 году, раньше намеченного срока.

Задача, поставленная всерьёз, работает как магнит. Она собирает вокруг себя людей, деньги, лаборатории, догадки. И самая большая задача, когда-либо поставленная перед человечеством, — задача общего дела — продолжает работать сто пятьдесят лет спустя.

Задачи на XXI век

Если перевести программу Фёдорова на язык сегодняшней науки, получится перечень задач — не менее дерзкий, чем список Гильберта.

1. Регуляция климата. Научиться управлять погодой и климатом так, чтобы предотвращать засухи, наводнения и бедствия, не разрушая биосферу. Лесные полосы Докучаева были первым шагом; следующие шаги — в масштабе континентов.

2. Автотрофность. Производить пищу без истощения земли — синтезом белка, искусственным фотосинтезом, выращиванием тканей. Тогда мальтузианский вопрос будет снят окончательно.

3. Победа над старением. Сделать старость излечимым состоянием, а практическое бессмертие — реальной перспективой.

4. Восстановление утраченного. Вернуть вымершие виды, восстановить уничтоженные экосистемы, прочесть геномы всех ушедших, чьи останки сохранились.

5. Всеобщая память. Сохранить и сделать доступными все архивы, документы, лица и голоса человечества — построить музей Фёдорова в масштабе планеты.

6. Расселение. Постоянные базы на Луне, поселения на Марсе, затем внешняя Солнечная система. Космос как дом, а не как склад.

7. Воскрешение личности. Самая дальняя и самая спорная задача: вернуть не копию, а именно того человека, с его памятью и любовью.

Некоторые из этих задач будут решены при жизни наших детей. Некоторые, возможно, не будут решены никогда. Но вспомним урок Гильберта: даже нерешённая задача, поставленная точно, порождает целые науки.

Первую и шестую из этих задач книга о срединной земле может назвать своими. Регуляция климата — это лесные полосы главы 53 и реки главы 55, взятые в масштабе материка. Расселение — это стартовая площадка предыдущей главы. Остальные принадлежат всему человечеству, но и в них у этой земли есть доля: память, музей, архив — то, с чего, по Фёдорову, всё начинается.

Вопросы, на которые придётся ответить

Честная книга о будущем не может закончиться одним восторгом. Каждая из этих задач несёт в себе вопрос, на который нет готового ответа.

Согласие. Вправе ли мы возвращать к жизни человека, который не мог на это согласиться? Бердяев задал этот вопрос в 1915 году, и он до сих пор открыт.

Тождество. Будет ли восстановленный человек тем же самым — или новым существом с чужой памятью, как Хари в «Солярисе»?

Справедливость. Кто получит долголетие и место на других планетах первым? Логика рынка склонна к избранности. Логика общего дела требует всеобщности: никто не спасается в одиночку.

Мера. Регуляция природы может спасти, а может разрушить. Целина показала, что исчерпание без знания оборачивается пылью. Хозяин отличается от захватчика тем, что думает о следующих поколениях.

Мирное назначение. Ракета Королёва несла и спутник, и боеголовку. Генетика может и лечить, и калечить. Искусственный интеллект может и хранить память, и подделывать её. Все силы, которые способны совершить общее дело, способны и уничтожить того, ради кого оно делается. Фёдоров ставил единственное условие: силы человечества — на общего врага, смерть, а не друг на друга.

Чего в этом образе быть не должно

Образ будущего определяется не только тем, что в нём есть, но и тем, от чего он отказывается. Русский опыт XX века дал здесь горькие, но бесценные уроки.

В нём не должно быть котлована. Будущее, ради которого жертвуют живыми и забывают умерших, превращается в могилу, — это Платонов показал с такой силой, что повторять ошибку непростительно. Образ будущего должен быть очеловеченным: в нём нет «материала», «расходных единиц» и «щепок, которые летят, когда лес рубят».

В нём не должно быть мальтузианской арифметики — ни внешней, ни своей. Ни деления людей на нужных и лишних, ни экономии на стариках и детях, ни равнодушия к вымирающим сёлам.

В нём не должно быть шариковщины и не должно быть её зеркального двойника, гекковского «жадность — это хорошо». Обе формулы — разные лица одного частного интереса.

И в нём не должно быть войны как цели. Армии, по Фёдорову, должны обратиться к борьбе со стихией. Сила нужна, чтобы защитить общее дело, но никогда — чтобы подменить его собой.

Горизонталь и вертикаль

Сведём последние главы вместе. Глава 55 говорила о реках и северном море, глава 56 — о дорогах, соединяющих три континента. Это горизонталь: срединная земля как связь между людьми. Глава 59 добавила вертикаль: срединная земля как место, откуда человечество уходит дальше. Обе линии сходятся в одной мысли, и принадлежит она Фёдорову. Спор о том, кому владеть Землёй, неразрешим, пока Земля — всё, что есть; он разрешается, когда у спорящих появляется общее дело, которое больше предмета спора.

Таков образ желательного будущего, которым завершается эта книга. Земля трёх континентов, соединяющая Европу, Азию и Америку дорогой. Страна рек и городов на них, принимающая тех, кого климат сдвинул с места. Стартовая площадка, с которой человечество выходит за пределы колыбели. И над всем этим — отказ от арифметики вычитания: ни лишних людей, ни лишних народов, ни списанных со счёта умерших. Мальтус спрашивал, хватит ли на всех. Ответ срединной земли: хватит, если взяться вместе и раздвинуть мир.

Что скажет социология: труд, машины и «лишние люди»

Глава 60 говорит о стране без заменимых людей и о том, как искусственный интеллект меняет цену труда. Эти утверждения интересны, но в них нет проверки на данных. Привожу минимальный набор.

Оценки угрозы автоматизации расходятся. К. Фрей и М. Осборн (2013, в журнальной версии 2017 года) подсчитали, что около 47 % профессий в США подвержены высокому риску автоматизации; в 2016 году специалисты ОЭСР (М. Арнтц, Т. Грегори, У. Циеран), анализируя не профессии, а задачи внутри них, получили оценку около 9 % для стран ОЭСР. Д. Аджемоглу и П. Рестрепо в работе «Роботы и рабочие места» (2020) показали, что в США промышленные роботы снижали занятость и зарплаты в тех округах, где их применяли больше всего, хотя эффект был небольшим. Самые общие работы: Э. Бриньолфсон и Э. Макафи, «Вторая эпоха машин» (2014); Г. Стэндинг, «Прекариат» (2011); Т. Пикетти, «Капитал в XXI веке» (2013).[375]

Для России эти оценки нельзя применять напрямую. В последние годы страна испытывает не избыток, а нехватку рабочих рук: безработица по данным Росстата держится на рекордно низком уровне, а численность населения трудоспособного возраста сокращается. Поэтому вопрос о «ненужных людях» стоит у нас иначе, чем на Западе: ближайшая задача — не занять высвободившихся, а заменить недостающих. Положение изменится, только если машины резко шагнут вперёд, — и к этому надо готовиться заранее.

Страна, которой не хватает людей, но у которой есть пространство, имеет шанс решить задачу иначе, чем другие: использовать машины не вместо людей, а вместе с ними, чтобы освоить Север и Сибирь, где людей особенно мало. Это гипотеза, а не прогноз, и проверить её можно будет только в ближайшие десятилетия: следите за двумя показателями — занятостью в регионах Севера и производительностью труда там же.

 

 

Итоговый урок. Поле не должно оставаться пустым

У срединной земли, как мы видели, четыре чужих имени, и каждое из них было взглядом со стороны. Купец назвал её Гардарикой, картограф — Тартарией, поэт — Гипербореей, стратег — Хартлендом. Заканчивая книгу, полезно спросить, что каждое из этих имён говорит о будущем.

Гардарика возвращается буквально. Страна городов на реках, которую скандинавы увидели на Волхове и Днепре, может повториться на Оби, Енисее и Лене — если будут флот, глубины и города в узлах. У этой страны городов были свои дальние рубежи — Аркаим в южной степи и Мангазея в северной тундре: один напоминает, что города стояли здесь задолго до Рюрика, другая — что северная дверь открывалась и прежде и что закрывали её решения людей, а не лёд. Это самое обнадёживающее из четырёх имён, потому что оно описывает не судьбу, а работу.

Тартария напоминает об осторожности. Этим словом Европа закрашивала на карте то, чего не знала. Будущее — такая же незакрашенная область, и соблазн заполнить её звучным именем так же велик. Рассказ о закрытой конференции, на которой будто бы решили судьбу человечества, — та же Тартария, перенесённая с карты пространства на карту времени: имя для незнания. Отвечать на него нужно так же, как на старую Тартарию, — не насмешкой, а знанием подлинных источников, которые неизменно оказываются интереснее.

Гиперборея — страна за северным ветром, где не знают холода, — из поэзии переходит в прогноз погоды. Север действительно теплеет, и в этом есть горькая ирония: мечта сбывается как побочный результат бедствия. Блаженной страны там не будет. Будет трудная земля с тающим основанием, которую можно обжить, а можно потерять.

Наконец, Хартленд. Маккиндер видел крепость, запертую льдом, и боялся того, кто ею завладеет. Лёд уходит, и вместе с ним уходит сама крепость. На её месте возникает то, чего британский географ не предполагал: земля, открытая с четырёх сторон, пересечённая реками, выходящая к трём океанам. Такую землю нельзя удержать стеной. Её можно удержать только тем, чем срединная земля держалась всегда, когда держалась хорошо, — рекой, службой и общим паролем, по которому свои узнают своих и принимают чужих.

И есть ещё один взгляд, которого не было ни у купца, ни у картографа, ни у поэта, ни у стратега, — взгляд библиотекаря. Фёдоров увидел в русском просторе не предмет спора моря и суши, а переход к простору небесному. Земля, откуда нельзя было уплыть, стала землёй, откуда улетают.

У самой книги тоже есть имя, и оно пятое: земля трёх континентов. Чуть больше века оно было правдой, ещё полтора — воспоминанием. Оно может снова стать правдой, если срединная земля соединит Европу, Азию и Америку дорогой, как когда-то соединяла их владением. Это имя отличается от четырёх прежних тем, что его не дал никто со стороны. Его можно только заслужить.

Отсюда и название итогового урока. Поле, как говорилось в главе 48, — и пашня, и место битвы, и простор. Пустое поле не бывает ничьим долго: его либо засевают, либо через него проходят. Ближайшие десятилетия принесут на это поле воду, тепло и людей — больше, чем когда-либо прежде. Останется ли оно своим, зависит не от климата и не от проливов, а от того, будет ли на нём кому жить, работать и встречать приходящих. Поле не должно оставаться пустым.

Главная мысль книги

Всё, что сказано в этой книге, сводится к одной мысли. Срединная земля — не окраина чужих миров и не заготовка для чужих стратегий, а самостоятельное пространство со своей историей, своим опытом и своим правом на голос. Её история — это история собирания и обороны: земля, у которой нет моря и нет гор для защиты, держалась людьми, договором, мерой и памятью о пережитых поражениях. Из этого опыта родились формулы, которые знает каждый: кто свой, как жить с соседями, что делать, когда враг у порога. Эта книга собирает их в одно целое и не извиняется за то, что смотрит на мир изнутри.

Школа поражений: Смута, пожар Москвы, 1941 год

Есть ещё одна мысль, которую я считаю такой же важной, как формулы, и которую не вмещает ни одна из них: Россия умеет проигрывать. Об этом редко говорят, потому что победы красивее. Но страна тысячелетней истории, с огромной территорией и запасом пространства, прошла через такие поражения, какие большинство государств не знали, и вынесла из них то, чего не даёт победа: опыт восстановления.

Москву сжигали не раз: в 1382 году — хан Тохтамыш, в 1571 году — крымский хан Девлет-Гирей, в 1611 году она горела в боях с польско-литовским гарнизоном, в сентябре 1812 года — в оккупации Наполеона. После каждого пожара город отстраивался. В 1612 году, когда в Кремле сидел польский гарнизон, а государственная власть фактически распалась, второе ополчение Минина и Пожарского освободило столицу (Китай-город взят 22 октября, Кремль сдан 26–27 октября по старому стилю, то есть 1 и 5–6 ноября по новому), а Земский собор 1613 года избрал царя и восстановил власть. После 1812 года в 1813 году создали Комиссию для строений в Москве; город перестроили заново, и недаром у Грибоедова Фамусов говорит, что пожар способствовал Москве «много к украшенью».[376][377]

Интерпретация автора. Опыт восстановления разрушенного — отдельный ресурс страны, и глава 41 показывает его на примере Грозного. Государства, которые вырастали на землях, не знавших сильного вторжения, которые сдавались быстро или воевали главным образом с местным населением и не переживали краха собственной государственности, не имеют и опыта её воскрешения: они не знают, как собирать разрушенное, и не знают, что оно может стать лучше прежнего. Россия знает. Смута научила, что государство держится на людях, а не на столице: власть исчезла, а страна осталась и сама собрала власть заново. 1812 год научил, что можно отдать столицу и выиграть войну. 1941 год научил, что отступать можно ради времени, но не бесконечно.

Восстанавливались и другие страны, но способ разный. Россия восстанавливала себя главным образом сама: в 1612 году — без внешнего плана, после 1945 года — отказавшись от помощи по плану Маршалла. Поэтому опыт самовосстановления — отдельное и редкое достояние.

Урок 1941 года: активная оборона

Доказано. 23 августа 1939 года СССР и Германия подписали договор о ненападении; вместе с ним были подписаны секретные протоколы о разграничении сфер интересов, и политика 1939–1940 годов — от Польши до Прибалтики и Карельского перешейка — строилась по ним. 22 июня 1941 года Германия напала на СССР, нарушив договор. Директор Государственного архива России С. В. Мироненко отмечает, что Сталин недооценил сообщения о подготовке вторжения, и вместе с тем называет его решение остаться в Москве осенью 1941 года одной из заслуг первых месяцев войны.[378]

Интерпретация автора. Урок 1941 года я формулирую так: договор о ненападении — не щит, а лишь отсрочка, которую нужно использовать. Лучше превентивная, активная оборона, чем провал и крах при агрессивном нападении. Здесь политика переходит в военную оборону и стратегическую защиту: разведка, готовность армии, оборонная промышленность, буфер и глубина должны работать заранее, до удара, а не после него. Срединная земля платит за ошибку страшно, поэтому для неё упреждение — не прихоть, а разумная плата за безопасность.

Три формулы срединной земли

У каждой большой страны есть короткие формулы, которые знают все и которые никто не может толком датировать. Они работают как пословицы: сжимают политический опыт до одной фразы. В русском сознании таких формул три, и отвечают они на три главных вопроса пограничной страны: кто здесь свой, как жить с соседями и что делать, когда враг у порога.

Первая формула: «Русский — тот, кто любит Россию и служит ей». Её приписывают Петру I, но это предание. В известных мне публикациях документального источника нет: везде ссылка на предание, а не на бумагу. Чаще всего пересказывают эпизод, в котором Яков Брюс возражает против назначения нерусского на высокую должность, а царь отвечает вопросом, кто же, по его мнению, русский; в популярных текстах этот рассказ приведён без ссылок. В октябре 2025 года на заседании клуба «Валдай» В. В. Путин напомнил формулу как слова Петра I. Пока в изданных письмах и бумагах Петра источник не найден, правильно говорить «приписывается Петру I». Проверка по изданию «Письма и бумаги императора Петра Великого» — задача для архивиста; я эту проверку не выполнял.[379]

Дело, которое стоит за формулой, не легенда: о Табели о рангах 1722 года и манифесте 1702 года сказано в главе 29, а о тех, кто остался в России навсегда и чьи потомки стали русскими, — во всех трёх уроках «Слитно или раздельно».[380]

Формула отвечает на вопрос, на который не отвечает паспорт. К ней в народном сознании добавляется вторая половина — языковая: русский тот, кто думает по-русски (так, по преданию, понимал дело В. И. Даль, сын датчанина). Я предлагаю сложить обе мерки в одну формулу из трёх условий: знать русский язык и культуру, любить Россию, служить ей. Под неё подходят и те, кого никто не назовёт чужим: Барклай де Толли, потомок шотландцев и лифляндский немец; Багратион, грузинский князь из рода Багратидов; Крузенштерн, остзейский немец, возглавивший первое русское кругосветное плавание (1803–1806); Лермонтов, потомок шотландца Лермонта, поступившего на русскую службу в 1613 году; Беринг, датчанин на службе русского флота. Список можно продолжать, и в нём найдутся и степные князья, и горцы, и немцы, и греки.

Этнически ориентированные авторы видят в такой формуле размывание нации; имперская традиция, напротив, всегда различала «русского» и «российского» и признавала за службой право делать человека своим. Я не снимаю этого различия: слово «русский» употребляется в книге в двух смыслах, этнокультурном и служилом, и формула описывает второй, не отменяя первого.

Вторая формула: сосед и союзник. Интерпретация автора. Эту формулу я предлагаю сам; в таком виде в источниках она не встречается, и приписывать её некому, кроме меня. Она звучит так: соседи России должны быть дружелюбны и неагрессивны, дружить и торговать с ней и пользоваться её расположением; кто же проявляет к России агрессию, тот непременно станет её составной частью.

У формулы есть давний родственник: «Кто с мечом к нам придёт, от меча и погибнет». Широкой известностью он обязан фильму «Александр Невский» (1938, режиссёр С. Эйзенштейн, сценарий П. Павленко и Эйзенштейна), где слова вложены в уста князя; в летописном «Житии» Александра Невского в такой форме их нет. В основе лежит евангельская фраза о том, что взявшие меч мечом погибнут (Мф. 26:52). Моя формула идёт дальше: она говорит не только о гибели агрессора, но и о том, что на месте его силы вырастает часть нашей страны.[381]

У формулы две опоры. Первая — присоединение по договору, а не по завоеванию: Переяславская рада 1654 года, принятие Младшего жуза в 1731 году, договор с калмыками в начале XVII века, Георгиевский трактат 1783 года с Картли-Кахетией. Оценки добровольности в каждом случае оспариваются, но форма договора налицо. Вторая опора — судьба тех, кто пришёл с оружием: Швеция Карла XII потеряла в Северной войне Ингрию, Эстляндию и Лифляндию (Ништадтский мир, 1721); после разгрома Наполеона Венский конгресс 1815 года закрепил Царство Польское в связи с Россией; в 1945 году Кёнигсберг стал Калининградом, а Южный Сахалин и Курилы перешли к СССР.[382]

Интерпретация автора. Формула — не закон природы, а доктрина. Она называет цену вражды и цену дружбы так, чтобы её слышали по обе стороны границы. Читать её следует как условие, которое страна ставит соседям: дружба и торговля — выгодны, нападение — разорительно.

Третья формула: «Велика Россия, а отступать некуда — позади Москва». Фразу приписывают политруку Василию Клочкову, бойцу дивизии генерала Панфилова, и связывают с боем у разъезда Дубосеково в ноябре 1941 года. Государственный архив в 2015 году опубликовал справку-доклад Главной военной прокуратуры от 10 мая 1948 года: в ней сказано, что рассказ о бое 28 панфиловцев в известной форме — вымысел сотрудников «Красной звезды», а сама фраза выдумана журналистом. Я принимаю этот вывод как установленный документами и не выдаю фразу за слова Клочкова. Но у формулы это ничего не отнимает: она вошла в сознание не потому, что её кто-то сказал, а потому что выразила то, что все чувствовали под Москвой.[383]

Битва за Москву была: осенью 1941 года враг вышел на подступы к столице, а 5–6 декабря началось контрнаступление. Это был один из случаев, когда глубина пространства, веками спасавшая страну (1812, 1941), кончилась: дальше отступать было нельзя. В этом смысл формулы: она называет предел, до которого можно отдавать землю ради времени.

Интерпретация автора. Из двух идей — «глубина кончилась» и «не допустить повторения» — вырастает логика буферной зоны. Если отступать некуда, надёжнее всего отодвинуть границу, чтобы враг не мог подойти к ядру: превратить ближнее приграничье в пояс безопасности для сердцевины срединной земли. В этом смысле буфер для самой срединной земли — не нападение, а продолжение обороны. Так страна, прошедшая через 1812 и 1941 годы, поступала и в 1939–1940 годах (Карельский перешеек, Прибалтика), и после 1945 года (восточноевропейский пояс). Это объяснение изнутри, и оно опирается на реальную цену, заплаченную страной.[384]

Буферная зона — не прихоть, а ответ на опыт. Страна, которой в 1812, 1914 и 1941 годах приходилось отражать вторжение на собственной земле, отвечает на этот опыт расстоянием: пока враг у границы, он не у сердца. Эта книга написана с позиции тех, кто держит оборону, и не скрывает этого: оценивать срединную землю по меркам тех, кто никогда не защищал свою, значит не понимать её.[385]

Все три формулы сходятся в последней, которую знают по фильму «Александр Невский» (1938): «На том стояла и стоит русская земля». Фраза закрывает картину, и в этой форме она тоже принадлежит кинематографу, а не летописи. Но как формула она выражает то, на чём держится вся книга: срединная земля открыта для тех, кто пришёл с миром, торговал и дружил, и закрыта для тех, кто пришёл с мечом.

Медведь и уважение

Из всего сказанного вытекает требование, которое я считаю главным для отношений срединной земли с соседями: уважение. Страна с тысячелетней историей побед, бед, поражений и возрождений имеет право ожидать его от тех, кто живёт рядом, в том числе от тех, кто когда-то был частью её пространства. Я хочу показать, почему считаю это требование трезвым.

Пример нашего времени — война вокруг Ирана. 28 февраля 2026 года США и Израиль начали удары по Ирану. К апрелю стороны договорились о перемирии, 18 июня 2026 года подписали меморандум о прекращении войны, но он рухнул через несколько недель, и к сентябрю обмен ударами возобновился. По оценке Бюджетного управления Конгресса, к 1 августа операции обошлись США в 38 млрд долларов, а Пентагон признал нехватку боеприпасов. Иран не капитулировал, судоходство через Ормузский пролив было нарушено. 9 ноября президент США Д. Трамп назвал войну «по сути законченной» в военном отношении. Положение на ноябрь 2026 года: окончательного исхода нет.[386]

Интерпретация автора. Я вижу в этом примере подтверждение мысли предыдущего раздела. Мощнейшая в мире армия и крупнейшая финансовая система не обеспечили быстрой победы над страной, которая ведёт счёт своей государственности тысячелетиями и в самосознании которой переживание поражений и возрождений — норма. Опыт веков в такой схватке оказывается важнее опыта финансовых операций. Россия — страна того же типа: тысячелетняя история, колоссальный опыт войн, поражений и восстановления. Отсюда мой вывод: такую страну нельзя унижать и презирать, потому что это не только неуважение, но и ошибка в расчёте.

Я не называю итог войны окончательным: она ещё не закончена. Но уже ясно главное — быстрой победы не вышло. Иран нельзя назвать маленьким: население страны около девяноста миллионов человек, а «пять тысяч лет непрерывной государственности» — образ иранского самосознания, а не точный счёт историков. Пример служит иллюстрацией общего правила о цене самонадеянности.

Образ «русского медведя» не наш: его закрепила английская карикатура XVIII–XIX веков, показывавшая Россию как неповоротливого и опасного зверя. Мы приняли его сами — например, когда медвежонок Миша стал символом московской Олимпиады 1980 года. История образа — пример того, как чужая насмешка становится своим знаком.[387]

Медведь, по моему убеждению, не нападает на того, кто не тревожит его берлогу, не тычет палкой в нос и не мешает ему заниматься повседневным делом: собирать малину, ловить рыбу, растить медвежат. Народная мудрость выражает это пословицей «не буди лихо, пока оно тихо». Но разбуженный и разозлённый медведь страшен, и тот, кто вторгается на его землю, получает по заслугам. Это образ, а не зоология: настоящие медведи бывают и хищниками. Как образ он точно передаёт нашу формулу: уважение — за уважение, а вторжение — к ответу.

Что дала общая страна окраинам

Эстония и Латвия большую часть своей истории были подвластны другим державам: Ливонскому ордену, Швеции, Речи Посполитой, Российской империи (с 1710–1721 годов). Независимость межвоенных лет продлилась двадцать два года, с 1918 по 1940-й. В составе СССР эти республики получили то, чего у аграрного, портового и ремесленного края не было в таком масштабе: заводы союзного значения, сырьё и рынок на всю страну, инженерные и научные кадры. Рижская автобусная фабрика (РАФ), «Радиотехника», ВЭФ, сланцевая энергетика Эстонии, Игналинская АЭС Литвы работали на общий рынок. После 1991 года значительная часть этой промышленности сократилась или исчезла, а население стало уменьшаться: в Латвии оно с 2,67 млн в 1989 году упало до 1,87 млн в 2024-м, то есть почти на треть, в Литве — с 3,68 до 2,89 млн.[388]

Я делаю из этого вывод, который не нуждается в извинениях: индустриальное величие этих земель в XX веке родилось в общей стране, а не вопреки ей. Разрыв с общим хозяйством и общим рынком обошёлся им дорого, и то, что они не могут или не хотят видеть этого, не отменяет фактов. Я не утверждаю, что эти земли обязаны быть частью чужого государства; я утверждаю, что рассказ о них без общей страны — рассказ с вырезанной главой. Срединная земля помнит свою роль в этой истории, и этой памяти она не стыдится.

Проверка книги

Книга разбирала, как создаются образы пространства. Её собственные образы: «земля трёх континентов», «пароль и отзыв», «мост трёх континентов» — построены автором, и в этом нет изъяна: сообществ без образов не бывает. Важно другое: чем честный образ отличается от мифа.

Исследователи нации давно описали, как создаются общие образы прошлого: Б. Андерсон в «Воображаемых сообществах» (1983), Э. Хобсбаум и Т. Рейнджер в «Изобретении традиции» (1983), Э. Геллнер в «Нациях и национализме» (1983), Э. Смит в «Этническом происхождении наций» (1986), П. Гири в «Мифе наций» (2002), Я. Ассман в «Культурной памяти» (1992). Образам будущего посвящены работы Ф. Полака «Образ будущего» (1955), Р. Козеллека «Прошедшее будущее» (1979) и С. Джазанов и С. Ким «Грёзы современности: социотехнические воображаемые» (2015). Общая мысль этих работ в том, что нет сообществ без образов, и вопрос не в том, строить ли их, а в том, как делать это честно.

Я называю четыре признака, по которым образ будущего отличается от мифа. Первый: у него есть проверяемые части, то есть цифры, сроки и показатели. Второй: он допускает возражение, и потому в книге есть «Слово защите», а в каждой спорной главе стоит отметка «Интерпретация автора». Третий: он обратим, и ошибочный шаг не оборачивается катастрофой. Четвёртый: он называет тех, кого не спросили, — коренные народы Севера, молодых, всех, кто будет жить в этом будущем на нашей земле. Образ «моста трёх континентов» построен по этим признакам, и читатель может проверить это по главам 55 и 56.

Проверку книга предлагает сама. К 2035 году транзит по Северному морскому пути должен вырасти далеко за пределы нескольких миллионов тонн, а в общем потоке должна расти доля не-российских грузов. Страны, чья судьба связана с нашей, — Казахстан, Беларусь, Китай, Индия — должны принять идею общей инфраструктуры в равноправной форме. Опросы, в которых люди сами описывают свои ценности, должны подтвердить картину, данную в девятом уроке. Это условия книги: время и данные покажут, что верно.

 

 

Приложения

Хронология, глоссарий и словарь антиномий охватывают всю книгу. Источники, сгруппированные по урокам и главам, и общий список литературы, где собраны названные в тексте работы, помещены в конце книги. Приложения задуманы как инструмент самостоятельной проверки, а не как формальность.

Хронология

ок. XX–XVII вв. до н. э. Синташтинская культура Южного Урала; «Страна городов», Аркаим

ок. 498 до н. э. Десятая Пифийская ода Пиндара с описанием гипербореев

ок. 430 до н. э. Геродот пересказывает и подвергает сомнению легенды о севере в IV книге «Истории»

кон. IV в. до н. э. Утраченный труд Гекатея Абдерского «О гипербореях» (в пересказе Диодора)

ок. 750 Древнейшие датированные слои Старой Ладоги (дендрохронология)

862 Летописная дата «призвания варягов» (Повесть временных лет)

882 Объединение Новгорода и Киева под властью Олега (летописная дата)

921–922 Ибн Фадлан описывает русов на Волге

940–950-е Трактат Константина VII Багрянородного «Об управлении империей»

960-е Разгром Хазарского каганата князем Святославом

сер. X в. Надпись кириллицей на корчаге из Гнёздова

1113–1116 Составление «Повести временных лет» (редакция Нестора/Сильвестра)

1237–1242 Монгольское нашествие на Русь, Польшу, Венгрию

1245–1247 Миссия Джованни да Плано Карпини ко двору великого хана

1253–1255 Миссия Гильома де Рубрука

1271–1295 Путешествие Марко Поло

1375 Каталанский атлас — одна из ранних карт с обозначением Tartaria

1480 Окончательное освобождение Руси от ордынской зависимости

1489 Ответ Ивана III послу императора Николаю Поппелю: «поставления… не хотим ни от кого»

1552–1556 Присоединение Казанского и Астраханского ханств к Русскому государству

1581–1585 Поход Ермака в Сибирь

ок. 1601 Основание Мангазеи на реке Таз; в 1603 году открыт гостиный двор

ок. 1619 Запрет морского хода в Мангазею

1644 Установление маньчжурской династии Цин в Китае

ок. 1672 Мангазею оставляют окончательно

1692 Николаас Витсен, «Северная и Восточная Тартария»

1708–1718 Съёмка «Атласа Канси» иезуитскими картографами в Китае

1733–1743 Вторая Камчатская экспедиция

1741 Вторая Камчатская экспедиция достигает берегов Америки

1783 Присоединение Крымского ханства к Российской империи

1799 Учреждение Российско-американской компании

1812 Основание форта Росс в Калифорнии

1815 Извержение вулкана Тамбора (Индонезия)

1816 «Год без лета» — аномальное похолодание в Северном полушарии

1833 Циркуляр С. С. Уварова: «Православие, Самодержавие, Народность»

1850–1860-е Инженерный подъём уровня улиц в Чикаго

сер. XIX в. Слово «Tartaria» практически исчезает из профессиональной картографии

1867 Продажа Аляски; конец державы трёх континентов

1888 Е. П. Блаватская, «Тайная доктрина» — гиперборейская «коренная раса»

1891–1916 Строительство Транссибирской магистрали

1893 Всемирная Колумбова выставка в Чикаго («Белый город»)

1904 Доклад Х. Маккиндера «Географическая ось истории»

1918 Основание «Общества Туле» в Мюнхене

1919 Маккиндер вводит слово «Хартленд»

1935 Основание «Аненербе» в структуре СС

1938–1939 Экспедиция «Аненербе» в Тибет под руководством Эрнста Шефера

1943 Последняя редакция теории Маккиндера

1986 Постановление о прекращении работ по переброске части стока северных и сибирских рек (14 августа)

1987 Открытие Аркаима при разведке перед затоплением долины

1991 Отмена строительства водохранилища; Аркаимская долина объявлена заповедной

1990-е Формирование постсоветской мифологии об «Арктиде»/Гиперборее как прародине славяно-ариев

2008 Находка деревянной резной головы дракона в слоях VIII века в Старой Ладоге

2010-е Формирование русскоязычной версии теории «Великой Тартарии» в блогах

2016–2019 Рост англоязычной теории «Tartarian Empire» на YouTube и Reddit

2018 Создание сабреддита r/Tartaria

2018 Рабочие группы Института Санта-Фе «Человеческая ниша» и «Растущий разрыв между физическими и социальными технологиями»

2020 Статья «Будущее климатической ниши человека» в журнале PNAS

2024 Рекордный грузопоток Северного морского пути — 37,9 млн тонн

2025 Первый транзитный рейс по Севморпути из Китая в Европу; РАН объявляет о проработке нового проекта переброски стока Оби

2026 Кризис в Ормузском проливе (с 28 февраля)

Дополнительные даты

1666–1667 Церковный собор, закрепивший раскол

1741 Признание буддизма в Бурятии указом Елизаветы Петровны

1771 Исход калмыков с Волги

1788 Оренбургское магометанское духовное собрание в Уфе

1858, 1860 Айгунский и Пекинский договоры с Китаем

1930–1933 Голод в Казахстане

1932 Создание Главсевморпути; сквозной поход «Сибирякова»

1944 Депортации чеченцев, ингушей и крымских татар; вхождение Тувы в СССР

1961 Взрыв «Царь-бомбы» на Новой Земле

1974–1984 Строительство БАМа

2021 Всероссийская перепись населения: 147,2 млн человек

Глоссарий

Mud flood («грязевой потоп»). Псевдоисторическая теория о единой глобальной катастрофе, якобы занёсшей грунтом нижние этажи старых зданий по всему миру.

Азиопа. Насмешливая перестановка слова «Евразия», возникшая в полемике с евразийцами.

Аненербе (Ahnenerbe). Исследовательское общество в структуре СС (осн. 1935), занимавшееся идеологически мотивированным изучением «наследия предков» германской расы.

Арктида. Термин постсоветской мифологии по аналогии с Атлантидой — предполагаемый затонувший или замёрзший арктический континент, прародина славяно-ариев.

Берестяные грамоты. Бытовые записи на бересте, обнаруженные при раскопках в Новгороде и других городах; важнейший источник по повседневной жизни средневековой Руси.

Воля. Не юридическая свобода, а простор и выход из тесноты; состояние, которое зависит не от закона, а от пространства и души (главы 2, 48).

Гардарика (Garðaríki). Древнескандинавское название Руси, буквально «страна городов/укреплений».

Гиперборея. Древнегреческий поэтический образ земли «за северным ветром»; у Пиндара и Геродота — честно осознаваемая легенда, не географический отчёт.

Дацан. Буддийский монастырь и учебный центр в Бурятии, Калмыкии и Туве; в 1741 году признаны указом императрицы Елизаветы Петровны.

Джадидизм. Реформаторское течение среди мусульман Российской империи конца XIX — начала XX века, соединявшее ислам с современным образованием; И. Гаспринский, Ш. Марджани.

Дендрохронология. Метод датировки древесины по годичным кольцам, используемый в археологии для точного определения возраста построек.

Дирхем. Арабская серебряная монета; её клады в Восточной Европе показывают пути и время торговли IX–X веков.

Евразийство. Идейное течение русской эмиграции 1920-х годов (Н. С. Трубецкой, П. Н. Савицкий, Г. В. Вернадский), провозгласившее Россию особым континентом-цивилизацией; в 1990-е годы получило вторую жизнь в политике.

Звёздчатая крепость (star fort). Тип фортификации с угловатым, многоугольным в плане укреплением, распространившийся в XV–XVII веках в ответ на развитие артиллерии.

Золотая Орда. Западный улус Монгольской империи, включавший в разные периоды территории от Западной Сибири до Восточной Европы; данническая зависимость от неё русских земель длилась до 1480 года.

Климатическая ниша человека. Диапазон среднегодовых температур, в котором на протяжении тысячелетий жила основная часть человечества.

Коч. Поморское деревянное плоскодонное парусно-гребное судно с округлым корпусом, пригодное для плавания во льдах, в губах и в реках.

Культурный слой. Слой почвы на месте долговременного поселения, содержащий следы человеческой деятельности; в благоприятных условиях сохраняет органику (дерево, кожу, бересту).

Людскость. Народное слово для исходного состояния, при котором человек видит в другом человека; его противоположность — безлюдство (глава 49).

Мангазея. Первый русский город в Заполярье на реке Таз (ок. 1601 — ок. 1672); центр пушной торговли, связанный с Поморьем «морским ходом».

Месторазвитие. Понятие П. Н. Савицкого: единство народа и его географической среды; главный термин евразийства.

Новая хронология. Псевдонаучная концепция А. Т. Фоменко и Г. В. Носовского о существенном сокращении реальной длительности письменной истории человечества; отвергнута профессиональным историческим, математическим и астрономическим сообществом.

Норманнский вопрос. Научная дискуссия о роли скандинавов в формировании раннегосударственных структур на Руси.

Общество Туле. Мюнхенское эзотерико-националистическое объединение (осн. 1918), связавшее идею «нордической» прародины с зарождавшейся нацистской идеологией.

Пассионарность. Понятие Л. Н. Гумилёва для избыточной энергии, побуждающей людей к действию; научным сообществом не принято, но широко распространено.

Поворот сибирских рек. Советский проект переброски части стока Оби и Иртыша в Среднюю Азию; остановлен в 1986 году.

Полюдье. Ежегодный объезд киевскими князьями подвластных земель для сбора дани.

Посиделки. Собрания соседей в доме, в сенях или на завалинке, «провинциальный парламент», где мир выносил свои оценки (глава 49).

Путь «из варяг в греки». Водная торговая магистраль, соединявшая Балтийское и Чёрное моря через систему рек и волоков.

Римленд. Термин Н. Спайкмена для прибрежного кольца Евразии; по его мнению, именно оно, а не сердцевина, определяет баланс сил.

Самодержавие. Изначально — независимость государя от внешней власти (калька с греческого «автократор»); позднее — неограниченность власти внутри страны.

Северный завоз. Ежегодная доставка топлива, продовольствия и товаров в труднодоступные районы Севера в короткую навигацию.

Северный морской путь. Судоходная трасса вдоль арктического побережья России от Карских Ворот до Берингова пролива.

Синташтинская культура. Культура эпохи бронзы Южного Урала (ок. XX–XVII вв. до н. э.), известная укреплёнными поселениями («Страной городов», включая Аркаим) и древнейшими колесницами.

Справный. Высшая деревенская оценка хозяина: всё сделано вовремя и всё в порядке; не богатство, а ежедневная ответственность (глава 49).

Старообрядцы. Православные, не принявшие церковную реформу патриарха Никона и решения собора 1666–1667 годов; большая часть общин ушла на Север, Урал, Сибирь.

Стафф (staff). Облегчённый декоративный строительный материал на основе гипса и растительного волокна, использовавшийся для временных монументальных построек конца XIX века.

Судно «река-море». Судно смешанного плавания, способное без перевалки груза идти и по реке, и по прибрежному морю.

Тартария (Tartaria). Условное европейское картографическое обозначение внутренней и Северной Азии, использовавшееся с XIII по XIX век.

Теософия. Религиозно-эзотерическое учение, основанное Е. П. Блаватской в конце XIX века; источник представления о «коренных расах», включая гиперборейскую.

Трансарктический транспортный коридор. Проект, объединяющий Северный морской путь с железными дорогами и внутренними водными путями — Обью, Енисеем и Леной.

Третий уклад. Усадебная жизнь между городом и деревней: деревенский дом с городскими мозгами, «приближёнка» вместо удалёнки (глава 48).

Хартленд (Heartland). Термин Х. Маккиндера (1919) для внутренней части Евразии, недоступной морским державам; в книге — срединная земля.

Ярлык. Грамота ордынского хана, подтверждавшая право русского князя на княжение.

Ясак. Меховой налог с коренных народов Сибири, главный источник казны от освоения Сибири в XVI–XVII веках.

Пароль и отзыв: словарь культурных антиномий

Здесь приведён рабочий корпус пословичных пар, раскрывающих двоичное устройство культурного мышления. В него входят народные пословицы, поговорки, контрпословицы и афоризмы, ставшие частью повседневной речи. Это не закрытый «полный список» русского фольклора: такой список невозможен, поскольку пословичный фонд имеет региональные варианты и продолжает изменяться. Перед нами корпус пар из моего трактата «Русский культурный код».

Личность и коллектив

1. Один в поле не воин. — И один в поле воин, если он по-русски скроен.

2. Одна голова хорошо, а две лучше. — У семи нянек дитя без глазу.

3. Один за всех, и все за одного. — Своя рубашка ближе к телу.

4. Сам погибай, а товарища выручай. — Каждый за себя, один Бог за всех.

5. Не имей сто рублей, а имей сто друзей. — Дружба дружбой, а денежки врозь.

6. В тесноте, да не в обиде. — В тесноте и дух вон.

7. Согласного стада и волк не берёт. — Два медведя в одной берлоге не уживутся.

8. Семеро одного не ждут. — Один в поле не воин.

Решительность и осторожность

9. Тише едешь — дальше будешь. — Смелость города берёт.

10. Поспешишь — людей насмешишь. — Куй железо, пока горячо.

11. Семь раз отмерь, один раз отрежь. — Промедление смерти подобно.

12. Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня. — Утро вечера мудренее.

13. Дорога ложка к обеду. — Лучше поздно, чем никогда.

14. Под лежачий камень вода не течёт. — Работа не волк — в лес не убежит.

15. Без труда не вытащишь и рыбку из пруда. — От трудов праведных не наживёшь палат каменных.

16. Труд человека кормит, а лень портит. — От работы кони дохнут.

17. Терпение и труд всё перетрут. — Дураков работа любит.

18. Лучше синица в руках, чем журавль в небе. — Кто не рискует, тот не пьёт шампанского.

19. Не зная броду, не суйся в воду. — Где наша не пропадала.

20. Бережёного Бог бережёт. — Волков бояться — в лес не ходить.

21. За двумя зайцами погонишься — ни одного не поймаешь. — Семь бед — один ответ.

22. Лиха беда начало. — Не буди лихо, пока оно тихо.

23. Скромность украшает человека. — Наглость — второе счастье.

Речь, молчание и правда

24. Слово — серебро, молчание — золото. — Доброе слово и кошке приятно.

25. Язык до Киева доведёт. — Язык мой — враг мой.

26. Что на уме, то и на языке. — Держи язык за зубами.

27. Лучше горькая правда, чем сладкая ложь. — Умная ложь лучше глупой правды.

28. Правда в огне не горит и в воде не тонет. — Правдой сыт не будешь.

29. На правде мир стоит. — Хороша святая правда, да в люди не годится.

30. Правда глаза колет. — Худой мир лучше доброй ссоры.

31. Уговор дороже денег. — Обещанного три года ждут.

32. Что написано пером, того не вырубишь топором. — Бумага всё стерпит.

33. Доброе слово лечит, а злое калечит. — Словами горю не поможешь.

34. В споре рождается истина. — С дураком спорить — себя не уважать.

35. Молчание — знак согласия. — За правое дело говори смело.

36. Не пойман — не вор. — На воре и шапка горит.

37. Кто старое помянет, тому глаз вон. — А кто забудет — тому оба.

38. Бедность не порок. — Бедность не порок, а вдвое хуже.

39. Сказка — ложь. — Да в ней намёк, добрым молодцам урок.

Судьба и воля

40. На Бога надейся, а сам не плошай. — Чему быть, того не миновать.

41. Каждый человек — кузнец своего счастья. — От судьбы не уйдёшь.

42. Человек предполагает, а Бог располагает. — Куй железо, пока горячо.

43. Бог даст день — Бог даст пищу. — Под лежачий камень вода не течёт.

44. Авось да небось до добра не доведут. — Авоська — парень добрый: или выручит, или выучит.

45. Двум смертям не бывать, одной не миновать. — Бережёного Бог бережёт.

46. Что посеешь, то и пожнёшь. — От сумы и от тюрьмы не зарекайся.

47. Что ни делается — всё к лучшему. — На Бога надейся, а сам не плошай.

Богатство и мера

48. Не в деньгах счастье. — Деньги счёт любят.

49. С милым рай и в шалаше. — Любовь любовью, а кушать хочется.

50. Копейка рубль бережёт. — Скупой платит дважды.

51. Бедность не порок. — Нищета пуще смерти.

52. Дарёному коню в зубы не смотрят. — Бесплатный сыр бывает только в мышеловке.

53. Кашу маслом не испортишь. — Хорошего понемножку; через край и мёд горек.

54. Мал золотник, да дорог. — Большому кораблю — большое плавание.

55. Гость в дом — Бог в дом. — Незваный гость хуже татарина.

56. Чем богаты, тем и рады. — В гости ходить — надо и к себе водить.

Родное, чужое, старое и новое

57. Где родился, там и пригодился. — Рыба ищет, где глубже, а человек — где лучше.

58. Дома и стены помогают. — Хорошо там, где нас нет.

59. Старый друг лучше новых двух. — Новая метла по-новому метёт.

60. От добра добра не ищут. — Рыба ищет, где глубже, а человек — где лучше.

61. В чужой монастырь со своим уставом не ходят. — Новые времена — новые песни.

62. Не нами заведено — не нами и переставится. — Москва не сразу строилась.

63. Ученье — свет, а неученье — тьма. — Меньше знаешь — крепче спишь.

Формулы внутренней двоичности

Некоторые высказывания содержат пароль и отзыв внутри собственной структуры. Вторая часть не опровергает первую полностью, но ограничивает, уточняет или переворачивает её.

64. По одёжке встречают, по уму провожают.

65. На Бога надейся, а сам не плошай.

66. Доверяй, но проверяй.

67. Сказка — ложь, да в ней намёк.

68. Глаза боятся, а руки делают.

69. Корень учения горек, да плод его сладок.

70. Мал золотник, да дорог.

71. Не красна изба углами, а красна пирогами.

72. Мягко стелет, да жёстко спать.

73. Видит око, да зуб неймёт.

74. Близок локоть, да не укусишь.

75. На языке мёд, а под языком лёд.

76. Стар телом, да молод делом.

77. Мал телом, да велик делом.

78. Не дорог подарок, дорога любовь.

79. Чужую беду руками разведу, а к своей ума не приложу.

80. Рад бы в рай, да грехи не пускают.

81. И хочется, и колется.

Словарь иностранных слов, ставших русскими

Слова входили в русский язык тем же путём, что и фамилии — на службу: приходили чужими, получали русское окончание, склонение и родню и через поколение переставали ощущаться иностранными. Ниже — около 400 таких слов по языкам-источникам. Спорные этимологии помечены.

Тюркские и татарские слова

Самый старый и самый незаметный слой: эти слова давно кажутся исконными.

Сфера

Слова

Казна и торговля

деньги, алтын, казна, казначей, таможня (от «тамга»), товар, товарищ, базар, барыш, кабала, амбар, аршин, магарыч

Государева служба

ям, ямщик, караул, ярлык, есаул, атаман (спорно), богатырь, казак, улан, бунчук

Одежда

кафтан, халат, тулуп, армяк, сарафан, штаны, башмак, каблук, колпак, кушак, башлык

Дом

сундук, чердак, чулан, очаг, утюг, стакан, кирпич, сарай, диван, чемодан

Конь и степь

лошадь, табун, аркан, кибитка, телега, курган, буран, туман

Еда и драгоценности

изюм, арбуз, баклажан, балык, лапша, кальян, алмаз, жемчуг, бирюза

Письмо

карандаш, книга (спорно)

Греческие слова

Пришли с крещением и книжностью; вместе с ними — большинство русских личных имён.

Сфера

Слова

Церковь

ангел, апостол, евангелие, икона, монах, монастырь, епископ, лампада, панихида

Книжность

грамота, тетрадь, алфавит, философия, история, грамматика

Быт

кровать, фонарь, терем, парус, кит, огурец, свёкла, уксус

Имена

Александр, Алексей, Андрей, Николай, Пётр, Фёдор, Екатерина, Елена, Софья

Скандинавские слова

Сфера

Слова

Море и торг

якорь, сельдь, ларь, крюк, кнут, ябеда, тиун

Имена

Олег, Ольга, Игорь, Глеб, Рюрик

Польские слова и слова, пришедшие через Польшу

В XVI–XVII веках польский был для Москвы окном в Европу: через него шли немецкие, латинские и итальянские слова.

Сфера

Слова

Город и быт

рынок, кухня, бутылка, аптека, почта, мещанин, слесарь, кучер, повидло, пончик, булка

Войско

рота, поручик, гусар, сабля, пуля, сбруя, гетман

Нрав и речь

отвага, забияка, вензель, позволить, уважать, клянчить, быдло

Голландские слова

Почти весь русский морской язык — след того, что Пётр учился корабельному делу в Заандаме и Амстердаме.

Сфера

Слова

Корабль

матрос, боцман, шкипер, штурман, лоцман, каюта, трап, киль, руль, рея, ванты, шлюпка, флаг, вымпел

Море

гавань, верфь, рейд, шторм, штиль, фарватер, дрейф

Быт

зонтик, брюки, апельсин, ситец, дюйм, кран

Немецкие слова

Язык полка, канцелярии и мастерской: с ними пришли офицеры, чиновники и ремесленники из пятого урока этой книги.

Сфера

Слова

Армия

солдат, офицер, ефрейтор, фельдфебель, штаб, лагерь, штурм, вахта, гауптвахта, лозунг, плац, ранец, фланг

Канцелярия

бухгалтер, штраф, штемпель, почтамт, абзац, шрифт, масштаб, ратуша, бургомистр, ранг

Ремесло

верстак, стамеска, шуруп, шайба, шахта, штольня, цех, мастер, циферблат, шлифовать

Быт

бутерброд, галстук, шляпа, парикмахер, фельдшер, картофель, вафля, рюкзак, шлагбаум, ярмарка, курорт

Культура

ландшафт, мольберт, лейтмотив, вундеркинд, цейтнот, гроссмейстер

Французские слова

Язык гостиной, кухни, театра и чувства; вошёл во второй половине XVIII и в XIX веке.

Сфера

Слова

Дом и город

мебель, гардероб, буфет, абажур, табурет, этаж, балкон, бульвар, тротуар, багаж, купе, шофёр, гараж

Одежда

пальто, костюм, жилет, блуза, кашне, ботинки, корсет, вуаль, мода

Стол

суп, бульон, котлета, гарнир, соус, мармелад, компот, десерт, ресторан, меню

Театр и искусство

актёр, роль, режиссёр, балет, антракт, сюжет, жанр, пейзаж, натюрморт, шедевр, роман

Войско

батальон, гарнизон, авангард, атака, десант, мина, сапёр, партизан, кавалерия

Чувство и оценка

шарм, комплимент, каприз, кошмар, серьёзный, наивный, банальный, элегантный, пикантный

Особый разряд — кальки карамзинской поры: французское слово переведено по частям русскими корнями. Так появились «впечатление», «влияние», «развитие», «трогательный», «утончённый», «промышленность». Это полная инкрустация: чужая мысль в русском теле, без следа шва.

Итальянские слова

Сфера

Слова

Музыка

опера, ария, соната, концерт, фортепиано, виолончель, тенор, сопрано, либретто

Деньги

банк, касса, валюта, брутто, нетто, сальдо

Город и стол

газета, фонтан, арка, фреска, карнавал, бандит, макароны, вермишель, помидор

Английские слова

Сфера

Слова

Спорт

спорт, футбол, бокс, теннис, старт, финиш, рекорд, тренер, чемпион

Общество

клуб, митинг, бойкот, лидер, интервью, репортёр, хулиган, джентльмен

Техника и быт

вокзал, рельс, трамвай, тоннель, кекс, бифштекс, пиджак, свитер, комфорт, юмор

Глаголы на «-ировать»: инкрустация в одном слове

Эти глаголы собраны из трёх языков сразу. Корень чаще всего французский или латинский; суффикс «-ир-» пришёл из немецкого (-ieren); окончание «-овать» и всё спряжение — русские. Французский корень в немецком мундире на русской службе — в одном слове вся история, рассказанная в этой книге.

Глагол

Корень

Значение

нюансировать

фр. nuance

передавать оттенки

барражировать

фр. barrage

нести заградительное дежурство в воздухе

жуировать

фр. jouir

жить в своё удовольствие

фланировать

фр. flâner

прогуливаться без цели

дефилировать

фр. défiler

торжественно проходить

муссировать

фр. mousser

раздувать слухи, повторять одно и то же

дебютировать

фр. début

выступать впервые

гримировать

фр. grimer

накладывать грим

аплодировать

фр. applaudir

рукоплескать

бронировать

русское «броня» + заимствованный суффикс

закреплять за кем-то

курировать

лат. curare, через нем. kurieren

опекать, наблюдать

трансформировать

лат. transformare, через фр. и нем.

преобразовывать

командировать

нем. kommandieren, от фр. commander

посылать по службе

маршировать

нем. marschieren, от фр. marcher

идти строем

лавировать

голл. laveren

идти против ветра галсами; уклоняться

складировать, яровизировать

русские корни с тем же суффиксом

суффикс сам стал русским и присоединяется к своим словам

Как слово становится русским

1.        Окончание и род. Слово начинает склоняться: немецкое Jahrmarkt стало «ярмаркой», тюркское «алаша» — «лошадью».

2.        Русский суффикс. Пальтишко, карандашик, солдатушка, бухгалтерша: уменьшительная форма — первый признак того, что слово принято в семью.

3.        Русская приставка. Забронировать, отмаршировать, оштрафовать, расквартировать.

4.        Новые слова от чужого корня. От «денег» — денежный, безденежье; от «казны» — казённый, казнокрад; от «штурма» — штурмовать, штурмовщина.

5.        Переосмысление. Народ переиначивает непонятное на свой лад: голландское zonnedek услышано как «зонт-ик», и из него задним числом получился «зонт».

6.        Забвение родства. Конечная ступень: никто не слышит иностранного в словах «лошадь», «деньги», «тетрадь», «огурец», «карандаш», «ярмарка».

Это те же ступени, что проходили фамилии: присяга, русское отчество, русская родня, забвение происхождения. Слово «солдат» прошло путь Брюсов; слово «лошадь» — путь Юсуповых.

Домашнее задание. План дальнейшего исследования иноземных родов

Рабочая гипотеза: Россия с XV века строила государство как «плавильный котёл элит» — принимала чужую знать и специалистов по принципу службы, а не происхождения, и это было методом, а не случайностью. Исследование должно проверить гипотезу цифрами и сравнением, включая случаи, которые ей противоречат.

Вопросы

1.        Сколько их было? Доля людей нерусского происхождения среди бояр, генералов, министров, академиков по десятилетиям, 1500–1917.

2.        Как быстро они становились своими? Смена веры, языка, имени, брачного круга по поколениям — отдельно для немцев, татар, грузин, остзейцев.

3.        Что было условием входа — присяга, вера, заслуга? Как менялся фильтр от Ивана III до Николая II?

4.        Где модель не сработала и почему: иудеи, поляки после 1830 года, западные адыги, немцы в 1914–1915 годах?

5.        Чем российская практика отличалась от габсбургской, османской, прусской, британской, французской, американской?

6.        Что происходило ниже элиты: слободы, колонисты, смешанные браки горожан — была ли переплавка массовой?

7.        Как именно заимствованная форма становилась русской — на трёх-четырёх подробных примерах (архитектура, балет, флот, словарь)?

8.        Связана ли открытость элиты с устойчивостью государства — и как объяснить 1917 и 1991 годы?

Источники

Группа

Что даёт

Бархатная книга, родословные росписи 1680-х годов, Общий гербовник

Заявленное происхождение родов (с поправкой на легенды)

Фонды Посольского и Иноземского приказов (РГАДА)

Выезды и найм XVI–XVII веков, оклады, крещения

Полное собрание законов

Манифесты 1702 и 1763 годов, Табель о рангах, указы 1681, 1713, 1784 годов о мурзах

Послужные списки, адрес-календари, списки генералам по старшинству (РГВИА, РГИА)

Количественный ряд по чинам, вере и происхождению

Матрикулы остзейских рыцарств, балтийские биографические словари

Полный перечень остзейских родов

Картотека Эрика Амбургера «Иностранцы в дореволюционной России»

Около 100 тысяч персоналий (оценка приблизительная)

Русский биографический словарь Половцова, словарь генералов 1812 года

Биографии для проверки дат росписи

Мемуары и дневники: Гордон, Миних, Ланжерон, Вигель, Ермолов, Витте

Самоощущение приезжих и отношение к ним

Литература для опоры и спора

·         Андреас Каппелер, «Россия — многонациональная империя»: кооптация элит как система.

·         Джейн Бёрбанк, Фредерик Купер, «Империи в мировой истории»: «политика различий».

·         Доминик Ливен, «Российская империя и её враги»: сравнение с Габсбургами, Османами, Британией.

·         Майкл Ходарковский, «Степные рубежи России»: критический взгляд на интеграцию татар и кочевников.

·         С. Б. Веселовский о родословных легендах; Н. А. Баскаков о тюркских фамилиях — читать вместе, они спорят.

·         Эрнест Геллнер, Бенедикт Андерсон: теория нации — для раздела об империи и национальном государстве.

Программа по частям книги

Часть

Что сделать

По каким источникам

Что получится

Азбука, главы 15–23

Сверить год поступления на службу, происхождение и главные должности по каждой фамилии

Русский биографический словарь, балтийские биографические словари, Общий гербовник

Сноска к каждой строке росписи

Азбука, главы 24–27

Отделить документированные выезды от родословных легенд; уточнить расселение казанской знати после 1552 года

Писцовые книги, работы Веселовского, указы 1681, 1713, 1784 годов

Пометка «доказано» или «легенда» у каждого рода

Грамматика, главы 28–31

Подкрепить цифрами: доля нерусских фамилий среди генералов, министров, академиков по десятилетиям

Списки генералам по старшинству, адрес-календари, картотека Амбургера

Три графика и таблица по векам

Грамматика, главы 32–33

Сверить разборы с текстами; подробно разобрать «Железную волю», «Запечатлённого ангела», «Хаджи-Мурата»

Собрания сочинений, исследования о Платонове и Лескове, записки Джона Перри (1716)

Четыре развёрнутых разбора вместо одного

Множественное или единственное, главы 38–39

Углубить сравнение: по разделу на Габсбургов, Британию, Францию, Пруссию, США с единой сеткой признаков

Каппелер, Ливен, Бёрбанк и Купер; акты о натурализации

Сравнительная таблица с датами и цифрами

Главы 40–42

Обновлять по мере событий; каждое утверждение о современности держать на ссылке

Законы, заключения Венецианской комиссии, доклады ООН, опросы, официальные отчёты

Сноски с датой обращения

Словарь

Проверить каждую этимологию, добавить исходную форму и век заимствования

Этимологический словарь Фасмера, словарь Черных

Словарные статьи вместо перечней

Чем книга прирастёт

Главы о неприжившихся, о женщинах и о судьбе фамилий после 1917 года, намеченные в этом плане, уже написаны: это главы 35–37. Остаётся следующее.

1.        Четыре родовые биографии. По образцу главы о Юсуповых: Черкасские, Брюсы, Ливены, Багратионы — по роду на каждый путь вхождения.

2.        Роспись по занятиям. Те же фамилии, собранные не по странам, а по делу: флот, армия, дипломатия, наука, зодчество, медицина, заводы.

3.        Род Канаки. Послужной список Христофора Канаки в архиве флота и метрические записи в Севастополе: семейное предание должно стать документом.

Порядок работы

1.        Сверка росписи и сноски к ней.

2.        Развёрнутые литературные разборы и словарь.

3.        Количественные подсчёты и графики.

4.        Родовые биографии и роспись по занятиям.

5.        Единая редактура книги.

Риски метода

·         Фамилия — не народность. Лермонтов в седьмом поколении — русский дворянин; считать его «шотландцем» значит завышать цифры.

·         Анахронизм. До XIX века людей делили по вере и подданству, а не по нации; «немец» XVII века — любой западный европеец.

·         Ошибка выжившего. Мы помним тех, кто остался и прославился; уехавших и не прижившихся надо считать отдельно.

·         Политический заказ. Вывод о превосходстве одной модели государства должен следовать из сравнения, а не предшествовать ему.

Источники

В этом разделе названы первоисточники, документы и собственные работы автора, на которых построены отдельные уроки. Научная литература собрана ниже, в едином алфавитном списке.

К уроку II. Страна городов

Константин VII Багрянородный. «Об управлении империей» (De administrando imperio)

Кирпичников А. Н. Ладога и Ладожская земля

К уроку III. Степь

Каталанский атлас (1375, факсимильные издания)

Марко Поло. «Книга о разнообразии мира»

Matthew Paris. Chronica Majora

К главам 11–13. Самодержавие

Ключевский В. О. Курс русской истории. Ч. II, лекция XXV.

Россия: образование Русского государства — Большая российская энциклопедия (Алексин 1472, отказ от дани, 1476, посольство Поппеля 1489)

Самодержавие — терминология (dic.academic.ru)

Боден Ж. Шесть книг о государстве (1576); Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре (1762); Декларация прав человека и гражданина (1789), ст. 3.

Свод основных государственных законов Российской империи (1832, ст. 1; ред. 1906, ст. 4).

Ганди М. Хинд сварадж (1909).

Krasner S. D. Sovereignty: Organized Hypocrisy. Princeton, 1999 — рецензия (Cambridge)

Australia Act 1986 — Parliamentary Education Office; отдельные короны и Sue v Hill

Внешняя торговля КНДР в 2024 году — KOTRA, по данным Asiae

К уроку VIII. Гиперборея

Пиндар. Пифийские оды (Десятая Пифийская ода)

Геродот. «История», книга IV

Диодор Сицилийский. «Историческая библиотека» (пересказ Гекатея Абдерского)

Блаватская Е. П. «Тайная доктрина» (1888) — как источник по истории самой идеи, не как исторический труд

Hale C. Himmler’s Crusade: The Nazi Expedition to Find the Origins of the Aryan Race

Петров Ф. Н., Куприянова Е. В. Поселения эпохи бронзы в Аркаимской долине: по результатам разведочных исследований 1997–2015 гг. — М., 2016

Narasimhan V. M. et al. The formation of human populations in South and Central Asia // Science, 2019 (данные по синташтинским образцам)

Зданович Г. Б., Малютина Т. С., Зданович Д. Г. Аркаим. Археология укреплённых поселений (кн. 1–2; рецензия: Российская археология, 2024, № 1)

К уроку VIII. Миф о «Великой Тартарии»

Материалы сабреддита r/Tartaria (как источник по истории самого явления, а не по истории Тартарии)

Общие работы по психологии теорий заговора и коллективной ностальгии (напр. van Prooijen J.-W. The Psychology of Conspiracy Theories)

Публикации по истории Всемирной Колумбовой выставки 1893 года в Чикаго

К главе 52. Суверенитет России

IMF Press Release 98/31: пакет для России, июль 1998 (в том числе сведения об EFF 1996 года и вступлении в МВФ в 1992 году)

Heritage Foundation: The Meaning of the Russian IMF Bailout (1998); Russia’s Meltdown: Anatomy of the IMF Failure

Harvard Magazine: Russia Case (and Dust) Settle, 2005; Harvard Crimson: Harvard Settles Suit for $26.5M

USAID OIG: пресс-релиз о деле Harvard Russia Project, 2004

Janine Wedel: статья в WSJ о роли HIID (критическая позиция); Constitutional Conference of Russia (Wikipedia)

П. Крашенинников о создании Конституции (Ассоциация юристов России); Trading Economics: международные резервы России (по данным ЦБ)

Bloomberg через bb.lv: золото в резервах и замороженные активы в ЕС

Доля рубля в расчётах, 2025 (по данным ЦБ; Smart-Lab); IV квартал 2025 (Bankiros)

К главе 55. Мангазея

Бертолисси С. Вольный город в России XVII в.: Мангазея на реке Таз (1601–1672) // Quaestio Rossica. — 2014. — № 2

Лобанов К. В., Чичеров М. В. «Златокипящая» Мангазея — легендарный город русской Арктики // Арктика и Север. — 2025. — № 59. — С. 249–279

К главам 57–60. Остров и материк; русский космизм

Фёдоров Н. Ф. Философия общего дела (т. 1 — Верный, 1906; т. 2 — Москва, 1913); Собрание сочинений в 4 т. (М., 1995–2000)

Мальтус Т. Р. Опыт о законе народонаселения (1798; поздние издания с изменениями)

Борев В. Ю. Исследование о Н. Ф. Фёдорове и русском космизме (Масловка-на-Дону, 2024–2026) — источник глав 58–60

Борев В. Ю. Опыт исторического расследования о британской политике в отношении России (Масловка-на-Дону, 2026) — источник главы 57

Борев В. Ю. Катастрой и его обрушение. Великое Расхождение: художественный образ и научный прогноз на 2027–2030 годы (30 октября 2026) — источник разделов главы 54

Борев В. Ю. Русский культурный код. Человек между миром и полем. Научно-популярный трактат (2026) — основа урока IX и словаря антиномий

Борев В. Ю. (BeauReve). Наследство и наследие. Эссе (Масловка-на-Дону, 29 октября 2026) — источник разделов главы 51

Борев В. Ю. Третий Рим и Третий рейх. Быть ли четвёртому? Историко-философский очерк (2026) — источник раздела главы 12

Борев В. Ю. Короли и брюссельская капуста. Колониальные корни европейской управленческой матрицы («Момент Истины», 20 июля 2026) — источник раздела главы 14

Борев В. Ю. Словарь-путеводитель русской провинциальной жизни (Масловка, 2026) — источник разделов глав 47–49 и 51 и статей глоссария

Цымбурский В. Л. Остров Россия (1993)

Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм; Арриги Дж. Долгий двадцатый век

Рёскин Дж. Камни Венеции (1851)

Younghusband F. The Heart of a Continent (1896)

Литература

Список объединяет все работы, названные в тексте и в сносках: сначала на русском и украинском языках, затем на других языках. Для работ, на которые есть ссылки в сносках, приведены полные выходные данные.

Работы на русском и украинском языках

Алексиевич С. А. У войны не женское лицо. — Минск: Мастацкая літаратура, 1985

Артамонов М. И. История хазар. — Л.: Изд-во Гос. Эрмитажа, 1962

Банк России: статистика резервов, платёжного баланса, валютной структуры расчётов

Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. — М.: Советский писатель, 1963

Белов М. И. Мангазея. — Л.: Гидрометеоиздат, 1969

Белов М. И., Овсянников О. В., Старков В. Ф. Мангазея. Т. 1–2. — Л.: Гидрометеоиздат, 1980–1981

Бердяев Н. А. Евразийцы // Путь. — 1925. — № 1

Бердяев Н. А. Религия воскрешения («Философия общего дела» Н. Ф. Фёдорова). — 1915

Болховитинов Н. Н. Русско-американские отношения и продажа Аляски, 1834–1867. — М.: Наука, 1990

Вернадский В. И. Биосфера. — Л.: Научное хим.-техн. изд-во, 1926

Вернадский В. И. Научная мысль как планетное явление. — М.: Наука, 1991 (написано в 1938 г.)

Вернадский Г. В. Начертание русской истории. — Прага, 1927

Всероссийская перепись населения 2020 (2021). Т. 5. Национальный состав и владение языками, гражданство. — Росстат, 2022–2023

Герберштейн С. Записки о Московии. — М.: Изд-во МГУ, 1988 (первое издание: Rerum Moscoviticarum Commentarii. — Vienna, 1549)

Греков Б. Д., Якубовский А. Ю. Золотая Орда и её падение. — 1950

Грушевський М. Історія України-Руси. — 1898–1936

Гудков Л. Д. Негативная идентичность. — М.: Новое литературное обозрение, 2004

Гумилёв Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. — М.: Мысль, 1989

Данилевский И. Н. Русские земли глазами современников и потомков (XII–XIV вв.). — М.: Аспект Пресс, 2001

Дугин А. Г. Основы геополитики. — М.: Арктогея, 1997

Зубаревич Н. В. Четыре России // «Ведомости», 2011

Исход к Востоку. Предчувствия и свершения. Утверждение евразийцев. Кн. 1. — София: Российско-Болгарское книгоиздательство, 1921

Каппелер А. Россия — многонациональная империя. Возникновение, история, распад. — М., 2000 (нем. изд. 1992)

Ключевский В. О. Курс русской истории // Соч.: В 9 т. Т. 1–5. — М.: Мысль, 1987–1989

Ковалевский А. П. Книга Ахмеда Ибн Фадлана о его путешествии на Волгу в 921–922 гг. — Харьков: Изд-во Харьковского ун-та, 1956

Колчин Б. А., Черных Н. Б. Дендрохронология Восточной Европы. — М.: Наука, 1977

Кордт М. Материалы по истории русской картографии. — 1899–1910

Левада Ю. А. (ред.) Советский простой человек: опыт социального портрета на рубеже 90-х. — 1993

Левада-центр и Всемирное исследование ценностей (World Values Survey): сводные данные по России

Ливен Д. Российская империя и её враги с XVI века до наших дней. — М., 2007 (англ. изд. Empire, 2000)

Лотман Ю. М. Внутри мыслящих миров. — М.: Языки русской культуры, 1996

Любименко И. И. История торговых сношений России с Англией. — 1912

МВФ: World Economic Outlook; Всемирный банк: World Development Indicators

Мельникова Е. А. Древняя Русь и Скандинавия: избранные труды. — 2011

Мельникова Е. А. Скандинавские рунические надписи. — М.: Восточная литература, 2001

Милов Л. В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. — М.: РОССПЭН, 1998

Напольских В. В. Введение в историческую уралистику. — Ижевск: УИИЯЛ УрО РАН, 1997

Новосельский А. А. Борьба Московского государства с татарами в первой половине XVII века. — 1948

Носов Е. Н. Новгородское (Рюриково) городище. — Л.: Наука, 1990

Обручев В. А. Земля Санникова. — 1926

Петрухин В. Я. Начало этнокультурной истории Руси IX–XI веков. — М.: Гнозис, 1995

Плетнёва С. А. Половцы. — М.: Наука, 1990

Повесть временных лет / Пер. Д. С. Лихачёва. — 1996

Почекаев Р. Ю. Цари ордынские. — СПб.: Евразия, 2010

Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. — Л.: Изд-во ЛГУ, 1946

Пропп В. Я. Русский героический эпос. — Л.: Гослитиздат, 1955

Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Рубрука. — 1957

Пушкарёва Н. Л. Частная жизнь русской женщины: невеста, жена, любовница (X — начало XIX в.). — 1997

Ремезов С. У. Чертёжная книга Сибири (1701); Atlas of Siberia by Semyon U. Remezov / Ed. L. Bagrow. — 1958

Рерих Н. К. Алтай — Гималаи. — 1929

Росгидромет: оценочные доклады об изменениях климата; IPCC: Шестой оценочный доклад (AR6)

Росстат: Всероссийская перепись населения 2020 (проведена в 2021 г.), итоги; демографический ежегодник

Савицкий П. Н. Географические особенности России. — Прага: Евразийское книгоиздательство, 1927

Савицкий П. Н. Континент Евразия. — М.: Аграф, 1997 (сборник работ 1920–1930-х годов)

Седов В. В. Славяне в раннем средневековье. — М.: Археологический фонд, 1995

Семёнова С. Г. Н. Ф. Фёдоров. Творчество жизни. — М.: Советский писатель, 1990

Снорри Стурлусон. Круг Земной / Пер. А. Я. Гуревича и др. — М.: Наука, 1980

Сурков В. Ю. Суверенитет — это политический синоним конкурентоспособности. — 2006

Трубецкой Н. С. Европа и человечество. — София, 1920

Фёдоров Н. Ф. Философия общего дела. Т. 1–2. — 1906–1913

Фоменко А. Т., Носовский Г. В. Новая хронология Руси. — М.: Анвик, 1997 (первоисточник разбираемых утверждений)

Хлебников К. Т. Жизнеописание Александра Андреевича Баранова. — СПб., 1835

Хомяков А. С. Церковь одна (1864) // Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 2. — М.: Медиум, 1994

Хоскинг Дж. Россия: народ и империя, 1552–1917. — Смоленск, 2000 (англ. изд. 1997)

Циолковский К. Э. Исследование мировых пространств реактивными приборами. — 1903

Чистов К. В. Русские народные социально-утопические легенды XVII–XIX вв. — М.: Наука, 1967

Янин В. Л. Я послал тебе бересту… — М.: Изд-во МГУ, 1965

Работы на других языках

Acemoglu D., Restrepo P. Robots and Jobs: Evidence from US Labor Markets // Journal of Political Economy. — 2020

AMAP: Arctic Climate Impact Assessment и последующие доклады

Anderson B. Imagined Communities. — London: Verso, 1983

Androshchuk F. Vikings in the East. — Uppsala: Uppsala University, 2013

Angell N. The Great Illusion. — London: Heinemann, 1910

Applebaum A. Gulag: A History. — New York: Doubleday, 2003

Armstrong T. Russian Settlement in the North. — Cambridge: Cambridge University Press, 1965

Arntz M., Gregory T., Zierahn U. The Risk of Automation for Jobs in OECD Countries. — OECD, 2016

Assmann J. Das kulturelle Gedächtnis: Schrift, Erinnerung und politische Identität in frühen Hochkulturen. — München: Beck, 1992

Bagrow L. History of Cartography / Rev. R. A. Skelton. — Cambridge (MA): Harvard University Press, 1964

Barenberg A. Gulag Town, Company Town: Forced Labor and Its Legacy in Vorkuta. — 2014

Barth F. (ed.) Ethnic Groups and Boundaries. — Bergen: Universitetsforlaget, 1969

Bassin M. Imperial Visions: Nationalist Imagination and Geographical Expansion in the Russian Far East, 1840–1865. — 1999

Bassin M. Russia between Europe and Asia: The Ideological Construction of Geographical Space // Slavic Review. — 1991

Bassin M. The Gumilev Mystique: Biopolitics, Eurasianism, and the Construction of Community in Modern Russia. — 2016

Berlin I. Two Concepts of Liberty. — Oxford: Clarendon Press, 1958

Bernal J. D. The World, the Flesh and the Devil. — 1929

Blavatsky H. P. The Secret Doctrine. — London, 1888

Blouet B. W. Halford Mackinder: A Biography. — College Station: Texas A&M University Press, 1987

Boeck B. J. Imperial Boundaries: Cossack Communities and Empire-Building in the Age of Peter the Great. — Cambridge: Cambridge University Press, 2009

Boserup E. The Conditions of Agricultural Growth. — London: Allen & Unwin, 1965

Bridgman T. P. Hyperboreans: Myth and History in Celtic-Hellenic Contacts. — New York: Routledge, 2005

Bruno A. The Nature of Soviet Power: An Arctic Environmental History. — 2016

Brynjolfsson E., McAfee A. The Second Machine Age. — 2014

Brzezinski Z. The Grand Chessboard. — 1997

Cameron S. The Hungry Steppe: Famine, Violence, and the Making of Soviet Kazakhstan. — 2018

Chertok B. Rockets and People. Vol. 1–4. — Washington: NASA, 2005–2012 (NASA SP-2005–4110)

Constantine Porphyrogenitus. De Administrando Imperio / Ed. Gy. Moravcsik, R. J. H. Jenkins. — Washington: Dumbarton Oaks, 1967. Ch. 9

Crews R. D. For Prophet and Tsar: Islam and Empire in Russia and Central Asia. — Cambridge (MA): Harvard University Press, 2006

Crummey R. O. The Old Believers and the World of Antichrist. — Madison: University of Wisconsin Press, 1970

Davies N. God’s Playground: A History of Poland. — Oxford: Clarendon Press, 1981

Dennison T. The Institutional Framework of Russian Serfdom. — Cambridge: Cambridge University Press, 2011

DeWeese D. Islamization and Native Religion in the Golden Horde. — University Park: Pennsylvania State University Press, 1994

Eliade M. Aspects du mythe. — Paris: Gallimard, 1963

Engel B. A. Women in Russia, 1700–2000. — Cambridge: Cambridge University Press, 2004

Etkind A. Internal Colonization: Russia’s Imperial Experience. — 2011

Febvre L. La Terre et l’évolution humaine. — Paris: La Renaissance du Livre, 1922

Figes O. Crimea: The Last Crusade. — 2010

Fisher R. H. Bering’s Voyages: Whither and Why. — Seattle: University of Washington Press, 1977

Fitzpatrick S., Gellately R. (eds.) Accusatory Practices: Denunciation in Modern European History, 1789–1989. — Chicago: University of Chicago Press, 1997

Forsyth J. A History of the Peoples of Siberia: Russia’s North Asian Colony, 1581–1990. — 1992

Franklin S., Shepard J. The Emergence of Rus, 750–1200. — London: Longman, 1996

Frey C. B., Osborne M. A. The Future of Employment // Technological Forecasting and Social Change. — 2017

Frost O. W. (ed.) Bering and Chirikov: The American Voyages and Their Impact. — Anchorage: Alaska Historical Society, 1992

Gaddy C. G., Hill F. The Siberian Curse: How Communist Planners Left Russia Out in the Cold. — Washington: Brookings Institution Press, 2003

Gartzke E. The Capitalist Peace // American Journal of Political Science. — 2007

Geary P. The Myth of Nations. — 2002

Gellner E. Nations and Nationalism. — 1983

Gibson J. R. Imperial Russia in Frontier America. — New York: Oxford University Press, 1976

Gleason J. H. The Genesis of Russophobia in Great Britain. — Cambridge (MA): Harvard University Press, 1950

Golden P. B. An Introduction to the History of the Turkic Peoples. — Wiesbaden: Harrassowitz, 1992

Golden P. B. Khazar Studies. — Budapest: Akadémiai Kiadó, 1980

Goodrick-Clarke N. The Occult Roots of Nazism. — Wellingborough: Aquarian Press, 1985

Hagemeister M. Nikolaj Fedorov: Studien zu Leben, Werk und Wirkung. — München: Sagner, 1989

Hakluyt R. The Principal Navigations, Voyages, Traffiques and Discoveries of the English Nation. — 1589; 1598–1600

Halbwachs M. Les cadres sociaux de la mémoire. — Paris: Alcan, 1925

Halperin C. J. Russia and the Golden Horde: The Mongol Impact on Medieval Russian History. — 1985

Harford J. Korolev. — 1997

Hill F., Gaddy C. G. Mr. Putin: Operative in the Kremlin. — Washington: Brookings Institution Press, 2013

Hjort J. et al. Degrading permafrost puts Arctic infrastructure at risk by mid-century // Nature Communications. — 2018

Hobsbawm E., Ranger T. (eds.) The Invention of Tradition. — Cambridge: Cambridge University Press, 1983

Hoffman D. E. The Oligarchs. — New York: PublicAffairs, 2002

Hofstede G. Culture’s Consequences. — 1980 и позднейшие издания; данные Hofstede Insights

Hopkirk P. The Great Game: The Struggle for Empire in Central Asia. — London: John Murray, 1990

Inglehart R., Welzel C. Modernization, Cultural Change, and Democracy. — Cambridge: Cambridge University Press, 2005

IPCC. Climate Change 2021: The Physical Science Basis. — 2021

Jackson P. The Mongols and the West, 1221–1410. — Harlow: Pearson Longman, 2005

Jacobsen H.-A. Karl Haushofer: Leben und Werk. 2 Bde. — Boppard am Rhein: Boldt, 1979

Jakobson M. The Diplomacy of the Winter War. — Cambridge (MA): Harvard University Press, 1961

Jansson S. B. F. Runes in Sweden. — Stockholm: Gidlunds, 1987

Jasanoff S., Kim S.-H. (eds.) Dreamscapes of Modernity: Sociotechnical Imaginaries and the Fabrication of Power. — 2015

Josephson P. The Conquest of the Russian Arctic. — 2014

Kaplan R. D. The Revenge of Geography. — New York: Random House, 2012

Kassymbekova B., Marat E. Time to Question Russia’s Imperial Innocence // PONARS Eurasia. — 2022

Kater M. H. Das «Ahnenerbe» der SS 1935–1945. — Stuttgart: Deutsche Verlags-Anstalt, 1974

Kearns G. Geopolitics and Empire: The Legacy of Halford Mackinder. — Oxford: Oxford University Press, 2009

Kennan G. [X]. The Sources of Soviet Conduct // Foreign Affairs. — 1947

Khazanov A. M. Nomads and the Outside World. — Cambridge: Cambridge University Press, 1984

Khodarkovsky M. Russia’s Steppe Frontier: The Making of a Colonial Empire, 1500–1800. — 2002

Khodarkovsky M. Where Two Worlds Met: The Russian State and the Kalmyk Nomads, 1600–1771. — Ithaca: Cornell University Press, 1992

King C. The Ghost of Freedom: A History of the Caucasus. — Oxford: Oxford University Press, 2008

Kivelson V. Cartographies of Tsardom: The Land and Its Meanings in Seventeenth-Century Russia. — 2006

Koselleck R. Vergangene Zukunft. — 1979

Kotkin S. Magnetic Mountain: Stalinism as a Civilization. — Berkeley: University of California Press, 1995

Kotkin S. Mongol Commonwealth? Exchange and Governance across the Post-Mongol Space // Kritika. — 2007

Krasner S. D. Sovereignty: Organized Hypocrisy. — Princeton: Princeton University Press, 1999

Lacoste Y. La géographie, ça sert, d’abord, à faire la guerre. — Paris: Maspero, 1976

Lambert A. The Crimean War: British Grand Strategy against Russia, 1853–1856. — Manchester: Manchester University Press, 1990

Laruelle M. Russian Eurasianism: An Ideology of Empire. — Washington: Woodrow Wilson Center Press, 2008

Lukin A. The Bear Watches the Dragon. — Armonk: M. E. Sharpe, 2003

Mackinder H. J. The Round World and the Winning of the Peace // Foreign Affairs. — 1943

Mahan A. T. The Influence of Sea Power upon History, 1660–1783. — Boston: Little, Brown, 1890

Malthus T. R. An Essay on the Principle of Population. — London: J. Johnson, 1798

Marks S. G. Road to Power: The Trans-Siberian Railroad and the Colonization of Asian Russia, 1850–1917. — Ithaca: Cornell University Press, 1991

Martin T. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923–1939. — 2001

Massie R. K. Peter the Great: His Life and World. — New York: Knopf, 1980

Matthaei Parisiensis Chronica Majora / Ed. H. R. Luard. — 1872–1883

McCauley M. Khrushchev and the Development of Soviet Agriculture: The Virgin Land Programme 1953–64. — London: Macmillan, 1976

McDougall W. A. …the Heavens and the Earth: A Political History of the Space Age. — New York: Basic Books, 1985

McSweeney B. Hofstede’s Model of National Cultural Differences and Their Consequences: A Triumph of Faith — a Failure of Analysis // Human Relations. — 2002

Meadows D. H. et al. The Limits to Growth. — New York: Universe Books, 1972

Micklin P. P. Desiccation of the Aral Sea: A Water Management Disaster in the Soviet Union // Science. — 1988

Micklin P. P. The Vast Diversion of Soviet Rivers // Environment. — 1985

Morrison A. Russian Rule in Samarkand, 1868–1910. — Oxford: Oxford University Press, 2008

Naimark N. Fires of Hatred: Ethnic Cleansing in Twentieth-Century Europe. — 2001

Naumov A. I., Puffer S. M. Measuring Russian Culture Using Hofstede’s Dimensions // Applied Psychology. — 2000

Neumann I. B. Uses of the Other: «The East» in European Identity Formation. — 1999

Noonan T. S. The Islamic World, Russia and the Vikings, 750–900: The Numismatic Evidence. — Aldershot: Ashgate, 1998

Ortelius A. Theatrum Orbis Terrarum. — 1570

Ostrowski D. Muscovy and the Mongols. — Cambridge: Cambridge University Press, 1998

Parker W. H. Mackinder: Geography as an Aid to Statecraft. — Oxford: Clarendon Press, 1982

Piketty T. Le Capital au XXIᵉ siècle. — 2013

Pipes R. Russia under the Old Regime. — London: Weidenfeld & Nicolson, 1974

Plokhy S. The Gates of Europe: A History of Ukraine. — 2015

Plokhy S. The Origins of the Slavic Nations: Premodern Identities in Russia, Ukraine, and Belarus. — 2006

Pohl J. O. Ethnic Cleansing in the USSR, 1937–1949. — Westport: Greenwood, 1999

Polak F. The Image of the Future. — Leiden: Sijthoff, 1961 (нидерл. изд. 1955)

Pritsak O. The Origin of Rus’. — Cambridge (MA): Harvard Ukrainian Research Institute, 1981

Putnam R. Making Democracy Work. — 1993

Rantanen M. et al. The Arctic has warmed nearly four times faster than the globe since 1979 // Communications Earth & Environment. — 2022

Riasanovsky N. V. Nicholas I and Official Nationality in Russia, 1825–1855. — Berkeley: University of California Press, 1959

Riasanovsky N. V. The Emergence of Eurasianism // California Slavic Studies. — 1967

Robson R. R. Old Believers in Modern Russia. — DeKalb: Northern Illinois University Press, 1995

Romm J. S. The Edges of the Earth in Ancient Thought. — Princeton: Princeton University Press, 1992

Rorlich A.-A. The Volga Tatars: A Profile in National Resilience. — Stanford: Hoover Institution Press, 1986

Rydell R. W. All the World’s a Fair: Visions of Empire at American International Expositions, 1876–1916. — Chicago: University of Chicago Press, 1984

Said E. Orientalism. — 1978

Schmitt C. Land und Meer. — Leipzig: Reclam, 1942

Sen A. Poverty and Famines: An Essay on Entitlement and Deprivation. — Oxford: Clarendon Press, 1981

Seversky A. P. de. Victory through Air Power. — 1942

Shiklomanov I. A., Rodda J. C. (eds.) World Water Resources at the Beginning of the 21st Century. — Cambridge: Cambridge University Press, 2003

Slezkine Yu. Arctic Mirrors: Russia and the Small Peoples of the North. — 1994

Slezkine Yu. The USSR as a Communal Apartment, or How a Socialist State Promoted Ethnic Particularism // Slavic Review. — 1994

Smith A. D. The Ethnic Origins of Nations. — 1986

Snelling J. Buddhism in Russia: The Story of Agvan Dorzhiev. — Shaftesbury: Element, 1993

Spykman N. J. The Geography of the Peace. — New York: Harcourt, Brace, 1944

Standing G. The Precariat. — 2011

Stiglitz J. E. Globalization and Its Discontents. — New York: Norton, 2002

Strahlenberg P. J. von. Das Nord- und Ostliche Theil von Europa und Asia. — 1730

Strémooukhoff D. Moscow the Third Rome: Sources of the Doctrine // Speculum. — 1953

Sunderland W. Taming the Wild Field: Colonization and Empire on the Russian Steppe. — 2004

Teilhard de Chardin P. Le Phénomène humain. — 1955

Tetlock P. E. Expert Political Judgment. — 2005; Tetlock P. E., Gardner D. Superforecasting. — 2015

Tilak B. G. The Arctic Home in the Vedas. — 1903

Todorova M. Imagining the Balkans. — New York: Oxford University Press, 1997

Turchin P. Historical Dynamics. — Princeton: Princeton University Press, 2003

UN Comtrade: данные о внешней торговле; таможенная статистика КНР

Vasiliev A. A. The Goths in the Crimea. — Cambridge (MA): Mediaeval Academy of America, 1936

Waldrop M. M. Complexity: The Emerging Science at the Edge of Order and Chaos. — New York: Simon & Schuster, 1992

Warren W. F. Paradise Found: The Cradle of the Human Race at the North Pole. — 1885

Wedel J. R. Collision and Collusion: The Strange Case of Western Aid to Eastern Europe, 1989–1998. — New York: St. Martin’s, 1998

Witsen N. Noord en Oost Tartarye. — 1692

Wolff L. Inventing Eastern Europe. — Stanford: Stanford University Press, 1994

Wolmar C. To the Edge of the World: The Story of the Trans-Siberian Railway. — London: Atlantic Books, 2013

Worobec C. Peasant Russia: Family and Community in the Post-Emancipation Period. — 1991

Xu C. et al. Future of the human climate niche // PNAS. — 2020

Young G. M. The Russian Cosmists: The Esoteric Futurism of Nikolai Fedorov and His Followers. — 2012

«Росатом»: ежегодные данные о грузопотоке по Северному морскому пути (2012–2024)



[1] Подробнее о трёх именах — в главах 6 (Гардарика), 9 (Тартария) и 44 (Гиперборея); определения терминов — в разделе «Словарь основных понятий» этого вводного урока.

[2] Савицкий П. Н. Континент Евразия. — М.: Аграф, 1997 (сборник работ 1920–1930-х годов).

[3] Ключевский В. О. Курс русской истории. Ч. 1, лекция 2 (в любом академическом издании, например: Соч.: В 9 т. Т. 1. — М.: Мысль, 1987).

[4] Pipes R. Russia under the Old Regime. — London: Weidenfeld & Nicolson, 1974; Hosking G. Russia: People and Empire, 1552–1917. — London: HarperCollins, 1997; Kappeler A. Russland als Vielvölkerreich. — München: Beck, 1992; Lieven D. Empire: The Russian Empire and Its Rivals. — London: John Murray, 2000; Etkind A. Internal Colonization. — Cambridge: Polity, 2011.

[5] Spykman N. J. The Geography of the Peace. — New York: Harcourt, Brace, 1944; [Kennan G. F.] The Sources of Soviet Conduct // Foreign Affairs. 1947. Vol. 25, No. 4. P. 566–582; Febvre L. La Terre et l’évolution humaine. — Paris: La Renaissance du Livre, 1922; Lacoste Y. La géographie, ça sert, d’abord, à faire la guerre. — Paris: Maspero, 1976.

[6] Franklin S., Shepard J. The Emergence of Rus, 750–1200. — London: Longman, 1996; Halperin C. J. Russia and the Golden Horde. — Bloomington: Indiana University Press, 1985; Ostrowski D. Muscovy and the Mongols. — Cambridge: Cambridge University Press, 1998; Kotkin S. Mongol Commonwealth? // Kritika. 2007. Vol. 8, No. 3. P. 487–531.

[7] Mackinder H. J. The Geographical Pivot of History // The Geographical Journal. 1904. Vol. 23, No. 4. P. 421–437; Mackinder H. J. Democratic Ideals and Reality. — London: Constable, 1919; Mackinder H. J. The Round World and the Winning of the Peace // Foreign Affairs. 1943. Vol. 21, No. 4. P. 595–605.

[8] Blouet B. W. Halford Mackinder: A Biography. — College Station: Texas A&M University Press, 1987; Parker W. H. Mackinder: Geography as an Aid to Statecraft. — Oxford: Clarendon Press, 1982.

[9] Marks S. G. Road to Power: The Trans-Siberian Railroad and the Colonization of Asian Russia, 1850–1917. — Ithaca: Cornell University Press, 1991; Wolmar C. To the Edge of the World: The Story of the Trans-Siberian Railway. — London: Atlantic Books, 2013.

[10] Mackinder H. J. Democratic Ideals and Reality. — London: Constable, 1919. Знаменитая формула — гл. 6.

[11] Kearns G. Geopolitics and Empire: The Legacy of Halford Mackinder. — Oxford: Oxford University Press, 2009.

[12] Mackinder H. J. The Round World and the Winning of the Peace // Foreign Affairs. 1943. Vol. 21, No. 4. P. 595–605.

[13] Kaplan R. D. The Revenge of Geography. — New York: Random House, 2012; Lacoste Y. La géographie, ça sert, d’abord, à faire la guerre. — Paris: Maspero, 1976.

[14] Цымбурский В. Л. Остров Россия (перспективы российской геополитики) // Полис. 1993. № 5. С. 6–23.

[15] Мильков Ф. Н., Гвоздецкий Н. А. Физическая география СССР. Общий обзор. Европейская часть СССР. Кавказ. — М.: Высшая школа, 1986 (разделы о Восточно-Европейской равнине и Урале).

[16] Massie R. K. Peter the Great: His Life and World. — New York: Knopf, 1980.

[17] Gaddy C. G., Hill F. The Siberian Curse: How Communist Planners Left Russia Out in the Cold. — Washington: Brookings Institution Press, 2003.

[18] Милов Л. В. Великорусский пахарь… — М.: РОССПЭН, 1998.

[19] Khazanov A. M. Nomads and the Outside World. — Cambridge: Cambridge University Press, 1984.

[20] Новосельский А. А. Борьба Московского государства с татарами в первой половине XVII века. — М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1948.

[21] Boeck B. J. Imperial Boundaries: Cossack Communities and Empire-Building in the Age of Peter the Great. — Cambridge: Cambridge University Press, 2009.

[22] Гумилёв Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. — М.: Мысль, 1989; Halperin C. J. Russia and the Golden Horde. — Bloomington: Indiana University Press, 1985.

[23] Jacobsen H.-A. Karl Haushofer: Leben und Werk. 2 Bde. — Boppard am Rhein: Boldt, 1979.

[24] Spykman N. J. The Geography of the Peace. — New York: Harcourt, Brace, 1944; [Kennan G. F.] The Sources of Soviet Conduct // Foreign Affairs. 1947. Vol. 25, No. 4. P. 566–582.

[25] Исход к Востоку. Предчувствия и свершения. Утверждение евразийцев. Кн. 1. — София: Российско-Болгарское книгоиздательство, 1921; Riasanovsky N. V. The Emergence of Eurasianism // California Slavic Studies. 1967. Vol. 4. P. 39–72.

[26] Савицкий П. Н. Географические особенности России. — Прага: Евразийское книгоиздательство, 1927.

[27] Бердяев Н. А. Евразийцы // Путь. 1925. № 1. С. 134–139.

[28] Laruelle M. Russian Eurasianism: An Ideology of Empire. — Washington: Woodrow Wilson Center Press, 2008; Bassin M. The Gumilev Mystique. — Ithaca: Cornell University Press, 2016.

[29] Дугин А. Г. Основы геополитики. — М.: Арктогея, 1997.

[30] Blouet B. W. Halford Mackinder: A Biography. — College Station: Texas A&M University Press, 1987; Blouet B. W. (ed.) Global Geostrategy: Mackinder and the Defence of the West. — London: Frank Cass, 2005; Kearns G. Geopolitics and Empire: The Legacy of Halford Mackinder. — Oxford: Oxford University Press, 2009; Sloan G. R. Geopolitics in United States Strategic Policy, 1890–1987. — Brighton: Wheatsheaf, 1988; Gray C. S. In Defence of the Heartland: Sir Halford Mackinder and His Critics a Hundred Years On // Comparative Strategy. 2004. Vol. 23, No. 1. P. 9–25; Ó Tuathail G. Critical Geopolitics. — Minneapolis: University of Minnesota Press, 1996; Megoran N., Sharapova S. (eds.) Central Asia in International Relations: The Legacies of Halford Mackinder. — London: Hurst, 2013; Колосов В. А., Мироненко Н. С. Геополитика и политическая география. — М.: Аспект Пресс, 2001; Fairgrieve J. Geography and World Power. — London: University of London Press, 1915.

[31] Noonan T. S. The Islamic World, Russia and the Vikings, 750–900: The Numismatic Evidence. — Aldershot: Ashgate, 1998.

[32] Franklin S., Shepard J. The Emergence of Rus, 750–1200. — London: Longman, 1996. Ch. 2–3.

[33] Constantine Porphyrogenitus. De Administrando Imperio / Ed. Gy. Moravcsik, R. J. H. Jenkins. — Washington: Dumbarton Oaks, 1967. Ch. 9.

[34] Ковалевский А. П. Книга Ахмеда Ибн Фадлана о его путешествии на Волгу в 921–922 гг. — Харьков: Изд-во Харьковского ун-та, 1956.

[35] Повесть временных лет / Подг. текста, пер. Д. С. Лихачёва, под ред. В. П. Адриановой-Перетц. — СПб.: Наука, 1996; Снорри Стурлусон. Круг Земной / Пер. А. Я. Гуревича и др. — М.: Наука, 1980.

[36] Снорри Стурлусон. Круг Земной. — М.: Наука, 1980. О «Гардарики» в сагах: Мельникова Е. А. Древняя Русь и Скандинавия: избранные труды. — М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2011.

[37] Мельникова Е. А. Скандинавские рунические надписи. — М.: Восточная литература, 2001; Jansson S. B. F. Runes in Sweden. — Stockholm: Gidlunds, 1987.

[38] Кирпичников А. Н. и др. Труды Староладожской археологической экспедиции (общие сводки по Ладоге); Колчин Б. А., Черных Н. Б. Дендрохронология Восточной Европы. — М.: Наука, 1977.

[39] Носов Е. Н. Новгородское (Рюриково) городище. — Л.: Наука, 1990.

[40] Янин В. Л. Я послал тебе бересту… — М.: Изд-во МГУ, 1965.

[41] Franklin S., Shepard J. The Emergence of Rus. — London: Longman, 1996; Pritsak O. The Origin of Rus’. — Cambridge (MA): Harvard Ukrainian Research Institute, 1981.

[42] Колчин Б. А., Черных Н. Б. Дендрохронология Восточной Европы. — М.: Наука, 1977; Носов Е. Н. Новгородское (Рюриково) городище. — Л.: Наука, 1990.

[43] Noonan T. S. The Islamic World, Russia and the Vikings, 750–900: The Numismatic Evidence. — Aldershot: Ashgate, 1998.

[44] Петрухин В. Я. Начало этнокультурной истории Руси IX–XI веков. — М.: Гнозис, 1995; Мельникова Е. А. Древняя Русь и Скандинавия. — М., 2011; Androshchuk F. Vikings in the East. — Uppsala: Uppsala University, 2013.

[45] Golden P. B. Khazar Studies. — Budapest: Akadémiai Kiadó, 1980; Ковалевский А. П. Книга Ахмеда Ибн Фадлана. — Харьков, 1956.

[46] Plokhy S. The Origins of the Slavic Nations. — Cambridge: Cambridge University Press, 2006.

[47] Седов В. В. Славяне в раннем средневековье. — М.: Археологический фонд, 1995.

[48] Напольских В. В. Введение в историческую уралистику. — Ижевск: УИИЯЛ УрО РАН, 1997.

[49] Артамонов М. И. История хазар. — Л.: Изд-во Гос. Эрмитажа, 1962; Golden P. B. Khazar Studies. — Budapest, 1980.

[50] Golden P. B. An Introduction to the History of the Turkic Peoples. — Wiesbaden: Harrassowitz, 1992; Плетнёва С. А. Половцы. — М.: Наука, 1990.

[51] Vasiliev A. A. The Goths in the Crimea. — Cambridge (MA): Mediaeval Academy of America, 1936.

[52] Forsyth J. A History of the Peoples of Siberia. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992.

[53] Всероссийская перепись населения 2020 (проведена в 2021 г.). Т. 5. Национальный состав и владение языками, гражданство. — Росстат, 2022–2023.

[54] Rorlich A.-A. The Volga Tatars: A Profile in National Resilience. — Stanford: Hoover Institution Press, 1986; Crews R. D. For Prophet and Tsar: Islam and Empire in Russia and Central Asia. — Cambridge (MA): Harvard University Press, 2006.

[55] Khodarkovsky M. Where Two Worlds Met: The Russian State and the Kalmyk Nomads, 1600–1771. — Ithaca: Cornell University Press, 1992; Snelling J. Buddhism in Russia: The Story of Agvan Dorzhiev. — Shaftesbury: Element, 1993.

[56] Forsyth J. A History of the Peoples of Siberia. — Cambridge, 1992; Slezkine Yu. Arctic Mirrors. — Ithaca: Cornell University Press, 1994.

[57] Crummey R. O. The Old Believers and the World of Antichrist. — Madison: University of Wisconsin Press, 1970; Robson R. R. Old Believers in Modern Russia. — DeKalb: Northern Illinois University Press, 1995.

[58] Jackson P. The Mongols and the West, 1221–1410. — Harlow: Pearson Longman, 2005.

[59] Греков Б. Д., Якубовский А. Ю. Золотая Орда и её падение. — М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1950; Почекаев Р. Ю. Цари ордынские. — СПб.: Евразия, 2010.

[60] Halperin C. J. Russia and the Golden Horde. — Bloomington, 1985; Ostrowski D. Muscovy and the Mongols. — Cambridge, 1998.

[61] DeWeese D. Islamization and Native Religion in the Golden Horde. — University Park: Pennsylvania State University Press, 1994.

[62] Греков Б. Д., Якубовский А. Ю. Золотая Орда и её падение. — М.; Л., 1950; Почекаев Р. Ю. Цари ордынские. — СПб., 2010.

[63] Vernadsky G. The Mongols and Russia. — New Haven: Yale University Press, 1953; Гумилёв Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. — М., 1989.

[64] Matthaei Parisiensis monachi Sancti Albani Chronica Majora / Ed. H. R. Luard. Vol. 4. — London: Longman, 1877 (Rolls Series).

[65] Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Рубрука / Пер. А. И. Малеина; ред. Н. П. Шастиной. — М.: Гос. изд-во геогр. лит-ры, 1957.

[66] Ortelius A. Theatrum Orbis Terrarum. — Antwerp, 1570; Кордт М. Материалы по истории русской картографии. Вып. 1–2. — Киев, 1899–1910.

[67] Witsen N. Noord en Oost Tartarye. — Amsterdam, 1692; Strahlenberg P. J. von. Das Nord- und Ostliche Theil von Europa und Asia. — Stockholm, 1730.

[68] О позднейшем мифотворческом прочтении слова «Тартария» см. главу 46; там же — разбор утверждений, восходящих к кн.: Фоменко А. Т., Носовский Г. В. Новая хронология Руси. — М.: Анвик, 1997.

[69] Bagrow L. History of Cartography / Rev. R. A. Skelton. — Cambridge (MA): Harvard University Press, 1964; Kivelson V. Cartographies of Tsardom. — Ithaca: Cornell University Press, 2006.

[70] Ремезов С. У. Чертёжная книга Сибири, 1701 г.; факсимиле: Bagrow L. (ed.) Atlas of Siberia by Semyon U. Remezov. — The Hague: Mouton, 1958.

[71] Fisher R. H. Bering’s Voyages: Whither and Why. — Seattle: University of Washington Press, 1977.

[72] Frost O. W. (ed.) Bering and Chirikov: The American Voyages and Their Impact. — Anchorage: Alaska Historical Society, 1992.

[73] Bassin M. Russia between Europe and Asia: The Ideological Construction of Geographical Space // Slavic Review. 1991. Vol. 50, No. 1. P. 1–17.

[74] Ключевский В. О. Курс русской истории. Ч. 2, лекция XXVI; Дьяконов М. А. Власть московских государей: очерки из истории политических идей Древней Руси до конца XVI века. — СПб., 1889.

[75] Ostrowski D. Muscovy and the Mongols. — Cambridge, 1998.

[76] Данилевский И. Н. Русские земли глазами современников и потомков (XII–XIV вв.). — М.: Аспект Пресс, 2001; Kotkin S. Mongol Commonwealth? // Kritika. 2007. Vol. 8, No. 3. P. 487–531.

[77] Strémooukhoff D. Moscow the Third Rome: Sources of the Doctrine // Speculum. 1953. Vol. 28, No. 1. P. 84–101.

[78] Riasanovsky N. V. Nicholas I and Official Nationality in Russia, 1825–1855. — Berkeley: University of California Press, 1959.

[79] Фёдоров Н. Ф. Философия общего дела. Т. 1–2. — Верный; М., 1906–1913.

[80] Krasner S. D. Sovereignty: Organized Hypocrisy. — Princeton: Princeton University Press, 1999.

[81] Berlin I. Two Concepts of Liberty. — Oxford: Clarendon Press, 1958.

[82] Pipes R. Russia under the Old Regime. — London, 1974; Hosking G. Russia: People and Empire. — London, 1997.

[83] Forsyth J. A History of the Peoples of Siberia. — Cambridge, 1992; Armstrong T. Russian Settlement in the North. — Cambridge: Cambridge University Press, 1965.

[84] Gibson J. R. Imperial Russia in Frontier America. — New York: Oxford University Press, 1976; Хлебников К. Т. Жизнеописание Александра Андреевича Баранова. — СПб., 1835.

[85] Болховитинов Н. Н. Русско-американские отношения и продажа Аляски, 1834–1867. — М.: Наука, 1990.

[86] Lieven D. Empire. — London: John Murray, 2000.

[87] Marks S. G. Road to Power. — Ithaca: Cornell University Press, 1991.

[88] Kotkin S. Magnetic Mountain: Stalinism as a Civilization. — Berkeley: University of California Press, 1995.

[89] Applebaum A. Gulag: A History. — New York: Doubleday, 2003; Barenberg A. Gulag Town, Company Town. — New Haven: Yale University Press, 2014; Josephson P. R. The Conquest of the Russian Arctic. — Cambridge (MA): Harvard University Press, 2014; Cameron S. The Hungry Steppe. — Ithaca: Cornell University Press, 2018; Pohl J. O. Ethnic Cleansing in the USSR, 1937–1949. — Westport: Greenwood, 1999.

[90] Micklin P. P. Desiccation of the Aral Sea: A Water Management Disaster in the Soviet Union // Science. 1988. Vol. 241, No. 4870. P. 1170–1176.

[91] Martin T. The Affirmative Action Empire. — Ithaca: Cornell University Press, 2001; Slezkine Yu. The USSR as a Communal Apartment // Slavic Review. 1994. Vol. 53, No. 2. P. 414–452.

[92] Берже А. П. Выселение горцев с Кавказа // Русская старина. 1882. Т. 33. № 1–2; King C. The Ghost of Freedom: A History of the Caucasus. — Oxford: Oxford University Press, 2008.

[93] Richmond W. The Circassian Genocide. — New Brunswick: Rutgers University Press, 2013; Бёрзег Н. Изгнание черкесов (причины и последствия). — Майкоп: Адыгея, 1996; Кумыков Т. Х. Выселение адыгов в Турцию — последствие Кавказской войны. — Нальчик: Эльбрус, 1994.

[94] Kohut Z. E. Russian Centralism and Ukrainian Autonomy: Imperial Absorption of the Hetmanate, 1760s-1830s. — Cambridge (MA): Harvard Ukrainian Research Institute, 1988; Saunders D. The Ukrainian Impact on Russian Culture, 1750–1850. — Edmonton: Canadian Institute of Ukrainian Studies, 1985; Plokhy S. The Origins of the Slavic Nations. — Cambridge: Cambridge University Press, 2006.

[95] Харлампович К. В. Малороссийское влияние на великорусскую церковную жизнь. Т. 1. — Казань, 1914.

[96] Миллер А. И. «Украинский вопрос» в политике властей и русском общественном мнении (вторая половина XIX в.). — СПб.: Алетейя, 2000.

[97] Игнатьев А. А. — Енциклопедія Сучасної України (2011): передача советскому правительству средств, положенных на его имя во французские банки, бойкот эмиграции и обращение с требованием сурово покарать его, подписанное родным братом. О выстреле — рассказ биографов: АиФ, «Генерал Алексей Игнатьев. Граф-предатель»; «Русское слово», «Выбор графа Игнатьева». О разведке П. А. Игнатьева — его книга «Сеть Антанты» (Париж, 1933). Воспоминания: Игнатьев А. А. Пятьдесят лет в строю.

[100] Обзор опроса. — URL: https://korabelov.info/en/?p=593220

[111] Комитет экспертов Языковой хартии. — URL: https://rm.coe.int/ukrainestatementcomex15june2023-en/1680abb781

[113] The Insider. — URL: https://theins.press/en/society/283514; данные Т. Кременя (май 2025 г.): Українська правда. Життя. — URL: https://life.pravda.com.ua/society/kremin-rozpoviv-skilki-uchniv-dosi-navchayutsya-rosiyskoyu-307850/

[114] Заключение 2017 года. — URL: https://rm.coe.int/090000168076f2c3

[119] Заявление экспертов ООН, 2023. — URL: https://www.scoop.co.nz/stories/WO2302/S00064.htm

[120] Данные на 2017 год. — URL: https://www.osce.org/files/f/documents/d/5/432329.pdf

[123] Алис Вайдель, интервью порталу AUF1, 11 сентября 2026 г.: «прекратим выплаты Украине и всякую поддержку войны». — NV (english.nv.ua), 14.09.2026, «AfD leader vows to end German support for Ukraine if elected»; Al Jazeera, 22.09.2026 (итоги выборов в Саксонии-Анхальт, 6 сентября 2026 г., — 43,8 % у АдГ).

[124] Марин Ле Пен, середина октября 2026 г.; Жан-Люк Меланшон, митинг в Ле-Бурже 7 ноября 2026 г.; ответ МИД Украины 9 ноября и министра иностранных дел Франции Ж.-Н. Барро 8 ноября 2026 г. — Euronews (fr.euronews.com), 09.11.2026, «Statut du Donbass: la diplomatie ukrainienne recadre Jean-Luc Mélenchon».

[125] НАБУ и САП завершили досудебное расследование по делу «Мидас» 4 ноября 2026 г. — «Украинская правда» (pravda.com.ua/eng), 04.11.2026; NV (english.nv.ua), 04.11.2026, «NABU and SAP complete pre-trial probe in Operation Midas»; Kyiv Post, ноябрь 2026 г.

[126] Д. Лубинец: «более 5 800 обращений» о предположительно незаконных действиях ТЦК и СП с начала 2026 г. (за весь 2025 г. — около 6 000). — novyny.live, 2026, «Лубинец: за 2026 год поступило более 5800 жалоб на действия ТЦК»; о нарушениях «в 90 % случаев» мобилизации — kurs.com.ua, 2026; о незаконном удержании людей в Николаевском ТЦК — LIGA.net, июнь 2026 г.

[127] Управление Верховного комиссара ООН по правам человека (УВКПЧ) продолжает фиксировать случаи пыток и жестокого обращения с задержанными со стороны украинских властей; привлечение к ответственности остаётся ограниченным. — Доклад УВКПЧ о гражданских задержанных, 23.09.2025 (ukraine.un.org); доклад УВКПЧ о сексуальном насилии, сентябрь 2026 г. (Reuters, через Cyprus Mail, 18.09.2026).

[128] Выступление депутата бундестага от АдГ Рене Шпрингера. Дата — по публикации Фонда стратегической культуры (fondsk.ru, 05.11.2026, «Паразиты на теле европейской экономики, или Сговор надзирательницы и актёра»), со ссылкой на видеозапись в социальных сетях. Текст записан и переведён автором с видеозаписи.

[130] Коммерсантъ. — URL: https://www.kommersant.ru/doc/17155

[133] Коммерсантъ. — URL: https://www.kommersant.ru/doc/689050

[138] Численность бойцов, направленных на фронт через подразделения «Ахмат», — по заявлениям Р. А. Кадырова (2024–2025), приводимым российскими агентствами; независимой проверки этой цифры нет. О доле федеральных средств в бюджете Чечни (92 % в 2024 г.), упомянутой ниже в таблице возражений: The Moscow Times. 03.07.2025. — URL: https://ru.themoscowtimes.com/2025/07/03/obschaya-zavisimost-chechni-ot-rossiiskogo-byudzheta-previshaet-92-a167843

[143] Договоры о принятии в состав Российской Федерации ДНР, ЛНР, Запорожской и Херсонской областей подписаны 30 сентября 2022 г.; федеральные конституционные законы о принятии — 4 октября 2022 г. (№ 5-ФКЗ — 8-ФКЗ). О первых выборах депутатов Государственной думы в этих регионах в 2026 г.: Новая газета. 04.02.2026. — URL: https://novayagazeta.ru/articles/2026/02/04/tsik-rf-zhiteli-novykh-regionov-v-2026-godu-vpervye-poidut-golosovat-za-deputatov-gosdumy-news

[145] The Insider. — URL: https://theins.ru/news/269948

[149] Brandes D. Von den Zaren adoptiert: Die deutschen Kolonisten und die Balkansiedler in Neurußland und Bessarabien 1751–1914. — München: Oldenbourg, 1993; Плеве И. Р. Немецкие колонии на Волге во второй половине XVIII века. — М.: Готика, 2000.

[150] Urry J. None But Saints: The Transformation of Mennonite Life in Russia, 1789–1889. — Winnipeg: Hyperion Press, 1989.

[151] Державин Н. С. Болгарские колонии в России (Таврическая, Херсонская и Бессарабская губернии). — София, 1914; Brandes D. Von den Zaren adoptiert. — München, 1993.

[152] Klier J. D. Russia Gathers Her Jews: The Origins of the «Jewish Question» in Russia, 1772–1825. — DeKalb: Northern Illinois University Press, 1986; Гессен Ю. И. История еврейского народа в России. Т. 1–2. — Л., 1925–1927.

[153] Zipperstein S. J. The Jews of Odessa: A Cultural History, 1794–1881. — Stanford: Stanford University Press, 1985; Herlihy P. Odessa: A History, 1794–1914. — Cambridge (MA): Harvard Ukrainian Research Institute, 1986; King C. Odessa: Genius and Death in a City of Dreams. — New York: Norton, 2011.

[154] Klier J. D. Russians, Jews, and the Pogroms of 1881–1882. — Cambridge: Cambridge University Press, 2011; Weinberg R. The Revolution of 1905 in Odessa: Blood on the Steps. — Bloomington: Indiana University Press, 1993.

[155] Dallin A. Odessa, 1941–1944: A Case Study of Soviet Territory under Foreign Rule. — Iaşi; Oxford: Center for Romanian Studies, 1998 (первое изд. 1957); Arad Y. The Holocaust in the Soviet Union. — Lincoln: University of Nebraska Press; Jerusalem: Yad Vashem, 2009.

[156] Pindar. Pythian Odes, X, 29–44; Herodotus. Histories, IV, 32–36; Diodorus Siculus. Bibliotheca historica, II, 47 (пересказ Гекатея Абдерского).

[157] Herodotus. Histories, IV, 36.

[158] Diodorus Siculus. Bibliotheca historica, II, 47.

[159] Romm J. S. The Edges of the Earth in Ancient Thought. — Princeton: Princeton University Press, 1992; Bridgman T. P. Hyperboreans: Myth and History in Celtic-Hellenic Contacts. — New York: Routledge, 2005.

[160] Геродот. История. IV, 32–36 (гипербореи, пути даров на Делос); о Гиперохе и Лаодике — там же; Каллимах. Гимн IV (Делосу), ст. 275–299.

[161] Плиний Старший. Естественная история. IV, 89 (о гипербореях); Страбон. География. I, 3, 22 и VII, 3, 1 (скептицизм в отношении северных чудес).

[162] Blavatsky H. P. The Secret Doctrine. — London, 1888.

[163] Warren W. F. Paradise Found: The Cradle of the Human Race at the North Pole. — Boston, 1885; Tilak B. G. The Arctic Home in the Vedas. — Poona, 1903.

[164] Kater M. H. Das «Ahnenerbe» der SS 1935–1945. — Stuttgart: Deutsche Verlags-Anstalt, 1974; Goodrick-Clarke N. The Occult Roots of Nazism. — Wellingborough: Aquarian Press, 1985.

[165] Зданович Г. Б., Малютина Т. С., Зданович Д. Г. Аркаим. Археология укреплённых поселений. Кн. 1–2. — Челябинск: Издательский центр ЮУрГУ, 2023; Narasimhan V. M. et al. The formation of human populations in South and Central Asia // Science. 2019. Vol. 365, eaat7487.

[166] Фоменко А. Т., Носовский Г. В. Новая хронология Руси. — М.: Анвик, 1997.

[167] Rydell R. W. All the World’s a Fair: Visions of Empire at American International Expositions, 1876–1916. — Chicago: University of Chicago Press, 1984.

[168] Eliade M. Aspects du mythe. — Paris: Gallimard, 1963.

[169] Anderson B. Imagined Communities. — London: Verso, 1983.

[170] Hobsbawm E., Ranger T. (eds.) The Invention of Tradition. — Cambridge: Cambridge University Press, 1983.

[171] Laruelle M. Russian Eurasianism. — Washington, 2008.

[172] Assmann J. Das kulturelle Gedächtnis: Schrift, Erinnerung und politische Identität in frühen Hochkulturen. — München: Beck, 1992.

[173] Чистов К. В. Русские народные социально-утопические легенды XVII–XIX вв. — М.: Наука, 1967.

[174] Обручев В. А. Земля Санникова. — М.; Л., 1926.

[175] Герберштейн С. Записки о Московии. — М.: Изд-во МГУ, 1988 (первое издание: Rerum Moscoviticarum Commentarii. — Vienna, 1549).

[176] Борев В. Ю. Русский культурный код. Человек между миром и полем (2026).

[177] Милов Л. В. Великорусский пахарь… — М., 1998.

[178] Фёдоров Н. Ф. Философия общего дела. Т. 1. — Верный, 1906 (разделы о городе и деревне); о крестьянской общине того же времени: Worobec C. D. Peasant Russia: Family and Community in the Post-Emancipation Period. — Princeton: Princeton University Press, 1991.

[179] Пропп В. Я. Русский героический эпос. — Л.: Гослитиздат, 1955; Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. — Л.: Изд-во ЛГУ, 1946.

[180] Barth F. (ed.) Ethnic Groups and Boundaries. — Bergen: Universitetsforlaget, 1969.

[181] Worobec C. D. Peasant Russia. — Princeton, 1991; Dennison T. The Institutional Framework of Russian Serfdom. — Cambridge: Cambridge University Press, 2011.

[182] Хомяков А. С. Церковь одна (1864) // Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 2. — М.: Медиум, 1994.

[183] Пропп В. Я. Русский героический эпос. — Л., 1955.

[184] Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. — М.: Советский писатель, 1963.

[185] Алексиевич С. А. У войны не женское лицо. — Минск: Мастацкая літаратура, 1985.

[186] Лотман Ю. М. Внутри мыслящих миров. — М.: Языки русской культуры, 1996.

[187] Halbwachs M. Les cadres sociaux de la mémoire. — Paris: Alcan, 1925; Assmann J. Das kulturelle Gedächtnis. — München, 1992.

[188] Barth F. (ed.) Ethnic Groups and Boundaries. — Bergen, 1969.

[189] Гудков Л. Д. Негативная идентичность. — М.: Новое литературное обозрение, 2004.

[190] Putnam R. D. Making Democracy Work. — Princeton: Princeton University Press, 1993.

[191] Hofstede Insights. Country Comparison: Russia (hofstede-insights.com); Hofstede G. Culture’s Consequences. — Beverly Hills: Sage, 1980; McSweeney B. Hofstede’s Model of National Cultural Differences… // Human Relations. 2002. Vol. 55, No. 1. P. 89–118; Naumov A. I., Puffer S. M. Measuring Russian Culture Using Hofstede’s Dimensions // Applied Psychology. 2000. Vol. 49, No. 4. P. 709–718.

[192] Inglehart R., Welzel C. Modernization, Cultural Change, and Democracy. — Cambridge: Cambridge University Press, 2005; World Values Survey (worldvaluessurvey.org).

[193] Гудков Л. Д. Негативная идентичность. — М., 2004; Левада Ю. А. (ред.) Советский простой человек. — М.: Мировой океан, 1993; Putnam R. D. Making Democracy Work. — Princeton, 1993.

[194] Всероссийская перепись населения 2020. Итоги. — Росстат, 2022; Зубаревич Н. В. Четыре России // Ведомости. 30.12.2011.

[195] Fitzpatrick S., Gellately R. (eds.) Accusatory Practices: Denunciation in Modern European History, 1789–1989. — Chicago: University of Chicago Press, 1997.

[196] Пушкарёва Н. Л. Женщины Древней Руси. — М.: Мысль, 1989; Пушкарёва Н. Л. Частная жизнь русской женщины. — М.: Ладомир, 1997.

[197] Worobec C. D. Peasant Russia. — Princeton, 1991; Engel B. A. Women in Russia, 1700–2000. — Cambridge: Cambridge University Press, 2004.

[198] Алексиевич С. А. У войны не женское лицо. — Минск, 1985.

[199] Сурков В. Ю. Суверенитет — это политический синоним конкурентоспособности: выступление перед активом «Единой России», 7 февраля 2006 г.

[200] Krasner S. D. Sovereignty: Organized Hypocrisy. — Princeton, 1999.

[201] Stiglitz J. E. Globalization and Its Discontents. — New York: Norton, 2002; Hoffman D. E. The Oligarchs. — New York: PublicAffairs, 2002.

[202] International Monetary Fund. Russian Federation: Recent Economic Developments (1992–1998); Stiglitz J. E. Globalization and Its Discontents. — New York, 2002.

[203] Wedel J. R. Collision and Collusion: The Strange Case of Western Aid to Eastern Europe, 1989–1998. — New York: St. Martin’s, 1998.

[204] Конституция Российской Федерации (1993), ст. 3, 4, 15.

[205] Hill F., Gaddy C. G. Mr. Putin: Operative in the Kremlin. — Washington: Brookings Institution Press, 2013.

[206] Банк России. Статистика внешнего сектора и международных резервов (cbr.ru).

[207] Банк России. Годовой отчёт; Обзор рисков финансовых рынков (cbr.ru).

[208] Said E. Orientalism. — New York: Pantheon, 1978; Wolff L. Inventing Eastern Europe. — Stanford: Stanford University Press, 1994; Neumann I. B. Uses of the Other. — Minneapolis: University of Minnesota Press, 1999; Todorova M. Imagining the Balkans. — New York: Oxford University Press, 1997; Kassymbekova B., Marat E. Time to Question Russia’s Imperial Innocence // PONARS Eurasia Policy Memo. 2022.

[209] Davies N. God’s Playground: A History of Poland. — Oxford: Clarendon Press, 1981.

[210] Грушевський М. Історія України-Руси. Т. 1–10. — Київ; Львів, 1898–1936; Plokhy S. The Gates of Europe. — New York: Basic Books, 2015.

[211] Jakobson M. The Diplomacy of the Winter War. — Cambridge (MA): Harvard University Press, 1961.

[212] IPCC. Climate Change 2021: The Physical Science Basis. Ch. 9 (Ocean, Cryosphere and Sea Level Change); Rantanen M. et al. The Arctic has warmed nearly four times faster than the globe since 1979 // Communications Earth & Environment. 2022. Vol. 3, art. 168.

[213] Hjort J. et al. Degrading permafrost puts Arctic infrastructure at risk by mid-century // Nature Communications. 2018. Vol. 9, art. 5147.

[214] Copernicus Climate Change Service; WMO. European State of the Climate (ежегодные доклады).

[215] Borrell J. Выступление на открытии пилотной программы Европейской дипломатической академии, Брюгге, 13 октября 2022 г. — Сайт Европейской службы внешних действий (eeas.europa.eu). О климатической миграции, о которой речь выше: Xu C. et al. Future of the human climate niche // PNAS. 2020. Vol. 117, No. 21. P. 11350–11355.

[216] McCauley M. Khrushchev and the Development of Soviet Agriculture: The Virgin Land Programme 1953–64. — London: Macmillan, 1976.

[217] Lukin A. The Bear Watches the Dragon. — Armonk: M. E. Sharpe, 2003.

[218] Santa Fe Institute: официальный сайт (santafe.edu), раздел «History»; Waldrop M. M. Complexity: The Emerging Science at the Edge of Order and Chaos. — New York: Simon & Schuster, 1992.

[219] Там же.

[220] Waldrop M. M. Complexity: The Emerging Science at the Edge of Order and Chaos. — New York: Simon & Schuster, 1992.

[221] Santa Fe Institute: годовые отчёты (Annual Report) за 2014 г. — официальный сайт (santafe.edu).

[222] Сообщение журнала Nature (раздел News) о финансировании Института Санта-Фе и его отказе от контракта DARPA.

[223] А. Фурсов. «На пороге беда: „завеса мрака“ встаёт над миром» — «Бизнес Online», 11.07.2019.

[224] Там же.

[225] А. Фурсов. «Жизнь и смерть капитализма», часть 4 — rospisatel.ru.

[226] А. Фурсов. «Мир посткапитализма» — Изборский клуб; А. Фурсов. «Проект мировых элит „Два человечества“» — «Завтра», 26.03.2023.

[227] А. Фурсов. «Жизнь и смерть капитализма», часть 4 — rospisatel.ru.

[228] А. Фурсов. «Проект мировых элит „Два человечества“» — «Завтра», 26.03.2023.

[229] Там же.

[230] А. Фурсов. «Мир посткапитализма» — Изборский клуб.

[231] А. Фурсов. «Проект мировых элит „Два человечества“» — «Завтра», 26.03.2023.

[232] «Фурсов о четвёртой промышленной революции ультраглобалистов» — БелТА, 2023.

[233] «Четыре сценария будущего от „Института сложности“ Санта-Фе» — Medium.

[234] The Growing Gap Between our Physical and Social Technologies — страница события SFI; «The growing gap between physical and social technologies» — новость SFI, 2018.

[235] Там же.

[236] Участники встреч 1 и 8 августа 2018 года — SFI Events Wiki.

[237] «The growing gap between physical and social technologies» — новость SFI, 2018.

[238] Программа встреч 1 и 8 августа 2018 года — SFI Events Wiki.

[239] Отчёт рабочей группы SFI «Envisioning New Modes of Cultural and Technological Change», версия от 30.11.2018 (PDF).

[240] Там же.

[241] Там же.

[242] «Четыре сценария будущего от „Института сложности“ Санта-Фе» — Medium.

[243] Отчёт рабочей группы SFI «Envisioning New Modes of Cultural and Technological Change», версия от 30.11.2018 (PDF).

[244] D. Farmer, F. Markopoulou, E. Beinhocker, S. Rasmussen. «Collaborators in creation» — Aeon, 11.02.2020.

[245] The Human Niche, 10–13 июля 2018 — страница события SFI.

[246] SFI об исследовании «Future of the human climate niche» (PNAS, 2020).

[247] Интервью Т. Колера и М. Шеффера — Carnegie Council, 01.06.2020.

[248] Risk: Retrospective Lessons & Prospective Strategies, 4 октября 2018 — SFI Events Wiki.

[249] С. Переслегин на круглом столе «Некатастрофическое будущее» — «Бизнес Online».

[250] Там же.

[251] А. Фурсов. «На пороге беда: „завеса мрака“ встаёт над миром» — «Бизнес Online», 11.07.2019.

[252] Отчёт рабочей группы SFI «Envisioning New Modes of Cultural and Technological Change», версия от 30.11.2018 (PDF).

[253] А. Фурсов. «На пороге беда: „завеса мрака“ встаёт над миром» — «Бизнес Online», 11.07.2019.

[254] SFI об исследовании «Future of the human climate niche» (PNAS, 2020).

[255] Там же.

[256] Интервью Т. Колера и М. Шеффера — Carnegie Council, 01.06.2020.

[257] С. Переслегин на круглом столе «Некатастрофическое будущее» — «Бизнес Online».

[258] Отчёт рабочей группы SFI «Envisioning New Modes of Cultural and Technological Change», версия от 30.11.2018 (PDF).

[259] Там же.

[260] Meadows D. H. et al. The Limits to Growth. — New York: Universe Books, 1972; Turchin P. Historical Dynamics. — Princeton: Princeton University Press, 2003.

[261] Отчёт рабочей группы SFI «Envisioning New Modes of Cultural and Technological Change», версия от 30.11.2018 (PDF); D. Farmer, F. Markopoulou, E. Beinhocker, S. Rasmussen. «Collaborators in creation» — Aeon, 11.02.2020.

[262] Tetlock P. E. Expert Political Judgment. — Princeton: Princeton University Press, 2005; Tetlock P. E., Gardner D. Superforecasting. — New York: Crown, 2015.

[263] «В МФТИ исследовали перенос пресной воды в Арктике» — Naked Science, 2020.

[264] «Российские экологи предупредили о загрязнении Арктики речным стоком» — Naked Science.

[265] Shiklomanov I. A., Rodda J. C. (eds.) World Water Resources at the Beginning of the 21st Century. — Cambridge: Cambridge University Press, 2003.

[266] «Океанологи исследовали распространение плюма Оби — Енисея зимой и весной» — Naked Science, 2023.

[267] «Изменение гидрологического режима северных рек» — Доклады Академии наук.

[268] О климате Сибири и ледовом режиме рек — Институт экологии и географии СФУ.

[269] Белов М. И. Мангазея. — Л.: Гидрометеоиздат, 1969; Белов М. И., Овсянников О. В., Старков В. Ф. Мангазея. Т. 1–2. — Л.: Гидрометеоиздат, 1980–1981.

[270] Micklin P. P. The Vast Diversion of Soviet Rivers // Environment. 1985. Vol. 27, No. 2. P. 12–20, 40–45.

[271] «О рисках проекта по повороту сибирских рек рассказал учёный» — «Профиль», 2026.

[272] О возобновлении работы над проектом переброски стока и его истории — «Фергана», 2025.

[273] «„Вспять“: как СССР пытался заставить реки течь против природы» — Rambler; О проекте канала «Сибирь — Средняя Азия» — «Комсомольская правда».

[274] О проекте канала «Сибирь — Средняя Азия» — «Комсомольская правда».

[275] «О рисках проекта по повороту сибирских рек рассказал учёный» — «Профиль», 2026; «Хорошо забытое старое: как в СССР собирались повернуть вспять сибирские реки» — «Вокруг света».

[276] «„Вспять“: как СССР пытался заставить реки течь против природы» — Rambler.

[277] «Reviving the mega-canal: Could Siberian water save the Aral Sea?» — Kun.uz, 20.11.2025.

[278] О возобновлении работы над проектом переброски стока и его истории — «Фергана», 2025.

[279] «„Мягкая сила“ России или мегаошибка: нас ждёт новый поворот сибирских рек?» — «Бизнес Online», 16.11.2025.

[280] «Ледники тают, а людей всё больше: хватит ли Центральной Азии воды» — RTVI, 23.10.2026.

[281] «A channel with Siberian water would not save the Aral Sea: experts’ opinions» — Yep.uz.

[282] «РБК: учёные РАН обсудили новый проект „поворота“ сибирских рек» — РЭУ им. Плеханова.

[283] «„Мягкая сила“ России или мегаошибка: нас ждёт новый поворот сибирских рек?» — «Бизнес Online», 16.11.2025.

[284] «РБК: учёные РАН обсудили новый проект „поворота“ сибирских рек» — РЭУ им. Плеханова.

[285] «Сибирские реки „перенаправят“ в Узбекистан?» — News.ru, 18.11.2025.

[286] «Россия планирует увеличить грузооборот СМП до 120 млн тонн при обновлении флота» — «Правда.ру», 2026.

[287] «Кризис в Ормузском проливе 2026 года» — Википедия.

[288] «Strait of Hormuz Disruptions: Implications for Global Trade and Development» — ЮНКТАД, 10.03.2026.

[289] «Suez Canal 2026 Geopolitical Risk Assessment» — CES Intelligence.

[290] «Route Unavailable: Which Straits Control the Global Oil Trade?» — Argument Media, 2026.

[291] Северный морской путь. Справочная информация — «Атом Медиа», 2026; «По Северному морскому пути ожидается рекордный грузопоток» — flot.com, 2026.

[292] «Route Unavailable: Which Straits Control the Global Oil Trade?» — Argument Media, 2026.

[293] Северный морской путь. Справочная информация — «Атом Медиа», 2026.

[294] «Route Unavailable: Which Straits Control the Global Oil Trade?» — Argument Media, 2026.

[295] Грузоперевозки по Севморпути: итоги 2024 года и прогноз — «ПортНьюс».

[296] Северный морской путь. Справочная информация — «Атом Медиа», 2026.

[297] «37 million tons instead of 80 million» — Euromaidan Press по данным «Коммерсанта» и «Гекона», 10.02.2026.

[298] Там же.

[299] «Росатом» отметил рост грузопотока по Севморпути с начала года на 16–17 % — «Интерфакс», 26.08.2026.

[300] «По Северному морскому пути ожидается рекордный грузопоток» — flot.com, 2026.

[301] Там же.

[302] Росатом: грузопоток по Северному морскому пути, 2012–2024 (rosatom.ru; atommedia.online).

[303] «Эксперты обсудили ключевые приоритеты развития Трансарктического транспортного коридора» — Минтранс России.

[304] «Каким будет Трансарктический транспортный коридор» — «СлавТранс».

[305] «Большой Северный морской путь стал трансарктическим» — «Эксперт», 2025.

[306] «Эксперты обсудили ключевые приоритеты развития Трансарктического транспортного коридора» — Минтранс России.

[307] «55 судов речного флота планируется обновить в Якутии до 2030 года» — GoArctic, 10.03.2026.

[308] «На Жатайской судоверфи готовятся к сборке первого судна класса „река-море“» — «Корабел.ру».

[309] «55 судов речного флота планируется обновить в Якутии до 2030 года» — GoArctic, 10.03.2026.

[310] «Россия планирует увеличить грузооборот СМП до 120 млн тонн при обновлении флота» — «Правда.ру», 2026.

[311] «Севморпуть в ожидании круглогодичной навигации» — EastRussia.

[312] «Строить суда для северного завоза предлагают под контролем правительства» — «Корабел.ру».

[313] «Как Россия связывает Севморпуть, реки и моря в единую транспортную систему» — TKS.ru, 27.07.2026.

[314] «Строить суда для северного завоза предлагают под контролем правительства» — «Корабел.ру».

[315] «В Минвостокразвития объяснили дисбалансы в реализации северного завоза» — РИА Новости / Mail.ru.

[316] «К 2030 году потребуется не менее 50 дополнительных судов высокого ледового класса» — портал «Арктика».

[317] «Как Россия связывает Севморпуть, реки и моря в единую транспортную систему» — TKS.ru, 27.07.2026.

[318] Hjort J. et al. Nature Communications. 2018. Vol. 9, art. 5147.

[319] «Will Russia “Win” the Climate Crisis?» — Legal Planet.

[320] Интервью Т. Колера и М. Шеффера — Carnegie Council, 01.06.2020.

[321] «Millions on the Move in Their Own Countries» (Groundswell) — Всемирный банк, 13.09.2021.

[322] «Climate change could displace 216 million by 2050» — Al Jazeera, 14.09.2021.

[323] Slezkine Yu. Arctic Mirrors. — Ithaca, 1994.

[324] Исследование Красноярского научного центра и NASA о климате Азиатской России — EurekAlert.

[325] «Forget colonizing Mars, we can all move to Russia when the world heats up» — Grist.

[326] Soja, Parfenova, Tchebakova, Conard. «Siberia’s Attractiveness for Migrants Evaluated Based on the Human Climatic Niche», 2021.

[327] Исследование Красноярского научного центра и NASA о климате Азиатской России — EurekAlert.

[328] Ф. Х. Соколова. «Миграционные процессы в Российской Арктике» — «Арктика и Север», 2016, № 25.

[329] «Forget colonizing Mars, we can all move to Russia when the world heats up» — Grist.

[330] «Около 5 млн климатических мигрантов может появиться в Центральной Азии» — Kapital.kz.

[331] «Ледники тают, а людей всё больше: хватит ли Центральной Азии воды» — RTVI, 23.10.2026.

[332] «РФПИ подписало соглашение на проектирование тоннеля через Берингов пролив» — «Коммерсантъ», 2026.

[333] «Смогут ли Россия и США проложить тоннель между Аляской и Чукоткой?» — «Газета.Ru», 18.02.2026; «Что известно о проекте туннеля между Россией и США под Беринговым проливом» — «Российская газета», 18.10.2025.

[334] «Тоннель, который соединит РФ и Аляску…» — GoArctic, 2025.

[335] «РФПИ подписало соглашение на проектирование тоннеля через Берингов пролив» — «Коммерсантъ», 2026.

[336] «„Не менее $35 млрд“. Почему тоннель между Россией и США не может стоить $8 млрд» — RTVI.

[337] «Аналитики Kept оценили стоимость тоннеля между Россией и США в $205 млрд» — Новости Mail по данным РБК.

[338] «Дорога из России в Америку: во сколько обойдётся тоннель под Беринговым проливом» — TKS.ru, 04.11.2026.

[339] «Что известно о проекте туннеля между Россией и США под Беринговым проливом» — «Российская газета», 18.10.2025.

[340] «Строительство моста на Сахалин могут завершить к 2035 году» — Rambler по материалам «Российской газеты», 10.09.2026.

[341] «Строительство моста на Сахалин могут завершить к 2035 году» — Rambler по материалам «Российской газеты», 10.09.2026; «Иванкин: мост на Сахалин может стоить до 1,1 триллиона рублей» — РИА Новости, 03.05.2026.

[342] «Глава Сахалина допустил возможность строительства моста на материк по концессии» — «Интерфакс».

[343] «На Сахалин. Мост „посреди ничего“» — Крым.Реалии, 2018.

[344] «Пролив Лаперуза» — Википедия.

[345] Angell N. The Great Illusion. — London: Heinemann, 1910; Gartzke E. The Capitalist Peace // American Journal of Political Science. 2007. Vol. 51, No. 1. P. 166–191.

[346] «Смогут ли Россия и США проложить тоннель между Аляской и Чукоткой?» — «Газета.Ru», 18.02.2026.

[347] «Пролив Лаперуза» — Википедия.

[348] «Россия планирует увеличить грузооборот СМП до 120 млн тонн при обновлении флота» — «Правда.ру», 2026.

[349] Lasserre F., Pelletier S. Polar Super Seaways? Maritime Transport in the Arctic: An Analysis of Shipowners’ Intentions // Journal of Transport Geography. 2011. Vol. 19, No. 6. P. 1465–1473; Gunnarsson B. Recent Ship Traffic and Developing Shipping Trends on the Northern Sea Route — Policy Implications for Future Arctic Shipping // Marine Policy. 2021. Vol. 124, art. 104369.

[350] Moe A. A New Russian Policy for the Northern Sea Route? State Interests, Key Stakeholders and Economic Opportunities in Changing Times // The Polar Journal. 2020. Vol. 10, No. 2. P. 209–227; Международная морская организация: Международный кодекс для судов, эксплуатирующихся в полярных водах (Полярный кодекс), 2017; поправки к Приложению I МАРПОЛ о запрете тяжёлого топлива в Арктике (вступили в силу 1 июля 2024 г.).

[351] Росатом: итоги навигации по Северному морскому пути, 2024; The Moscow Times. 10.01.2025 (о цели в 80 млн т); заявления А. Е. Лихачёва о потребности в ледоколах — по сообщениям агентства «Интерфакс», 2024–2025.

[352] Mahan A. T. The Influence of Sea Power upon History, 1660–1783. — Boston: Little, Brown, 1890; Schmitt C. Land und Meer. — Leipzig: Reclam, 1942.

[353] Blouet B. W. Halford Mackinder. — College Station, 1987; Kearns G. Geopolitics and Empire. — Oxford, 2009.

[354] Hakluyt R. The Principal Navigations, Voyages, Traffiques and Discoveries of the English Nation. — London, 1589; 2nd ed. 1598–1600.

[355] Любименко И. И. История торговых сношений России с Англией. Вып. 1. — Юрьев, 1912.

[356] Hopkirk P. The Great Game: The Struggle for Empire in Central Asia. — London: John Murray, 1990; Younghusband F. The Heart of a Continent. — London: John Murray, 1896.

[357] Национальный архив Великобритании: CAB 120/691 (Operation Unthinkable; рассекречено в 1998 г.).

[358] Andrew C. The Defence of the Realm: The Authorized History of MI5. — London: Allen Lane, 2009; Bennett G. The Zinoviev Letter: The Conspiracy that Never Dies. — Oxford: Oxford University Press, 2018.

[359] Morrison A. Russian Rule in Samarkand, 1868–1910. — Oxford: Oxford University Press, 2008; Hopkirk P. The Great Game. — London: John Murray, 1990; о русофобии как орудии внутренней политики: Gleason J. H. The Genesis of Russophobia in Great Britain. — Cambridge (MA): Harvard University Press, 1950; Lambert A. The Crimean War: British Grand Strategy against Russia, 1853–1856. — Manchester: Manchester University Press, 1990; Figes O. Crimea. — London: Allen Lane, 2010.

[360] Hopkirk P. The Great Game. — London, 1990.

[361] Malthus T. R. An Essay on the Principle of Population. — London: J. Johnson, 1798.

[362] О «Плане голода» Г. Бакке: Gerlach C. Kalkulierte Morde: Die deutsche Wirtschafts- und Vernichtungspolitik in Weißrussland 1941 bis 1944. — Hamburg: Hamburger Edition, 1999; Tooze A. The Wages of Destruction. — London: Allen Lane, 2006; Collingham L. The Taste of War: World War Two and the Battle for Food. — London: Allen Lane, 2011; о голоде как катастрофе распределения: Sen A. Poverty and Famines. — Oxford: Clarendon Press, 1981.

[363] Boserup E. The Conditions of Agricultural Growth. — London: Allen & Unwin, 1965.

[364] Семёнова С. Г. Н. Ф. Фёдоров. Творчество жизни. — М.: Советский писатель, 1990; Hagemeister M. Nikolaj Fedorov: Studien zu Leben, Werk und Wirkung. — München: Sagner, 1989.

[365] Вернадский В. И. Биосфера. — Л.: Научное хим.-техн. изд-во, 1926; Вернадский В. И. Научная мысль как планетное явление. — М.: Наука, 1991 (написано в 1938 г.).

[366] Циолковский К. Э. Исследование мировых пространств реактивными приборами // Научное обозрение. 1903. № 5.

[367] Harford J. Korolev: How One Man Masterminded the Soviet Drive to Beat America to the Moon. — New York: Wiley, 1997.

[368] О воздушных боях над Ялу и «чёрном четверге» 12 апреля 1951 г.: Seidov I. Red Devils over the Yalu: A Chronicle of Soviet Aerial Operations in the Korean War, 1950–53. — Solihull: Helion, 2014; Zhang X. Red Wings over the Yalu. — College Station: Texas A&M University Press, 2002.

[369] McDougall W. A. …the Heavens and the Earth: A Political History of the Space Age. — New York: Basic Books, 1985.

[370] Семёнова С. Г. Н. Ф. Фёдоров. Творчество жизни. — М.: Советский писатель, 1990; Hagemeister M. Nikolaj Fedorov: Studien zu Leben, Werk und Wirkung. — München: Sagner, 1989; Вернадский В. И. Научная мысль как планетное явление. — М.: Наука, 1991.

[371] Бердяев Н. А. Религия воскрешения («Философия общего дела» Н. Ф. Фёдорова), 1915; Young G. M. The Russian Cosmists. — New York: Oxford University Press, 2012.

[372] Malthus T. R. An Essay on the Principle of Population. — London, 1798; Boserup E. The Conditions of Agricultural Growth. — London, 1965; Sen A. Poverty and Famines. — Oxford, 1981.

[373] Polak F. The Image of the Future. — Leiden: Sijthoff, 1961 (нидерл. изд. 1955).

[374] Фёдоров Н. Ф. Философия общего дела. Т. 1–2. — Верный; М., 1906–1913.

[375] Frey C. B., Osborne M. A. The Future of Employment // Technological Forecasting and Social Change. 2017. Vol. 114. P. 254–280; Arntz M., Gregory T., Zierahn U. The Risk of Automation for Jobs in OECD Countries. — OECD, 2016; Acemoglu D., Restrepo P. Robots and Jobs // Journal of Political Economy. 2020. Vol. 128, No. 6. P. 2188–2244.

[376] Скрынников Р. Г. Смута в России в начале XVII в. Иван Болотников. — Л.: Наука, 1988; Скрынников Р. Г. Минин и Пожарский. — М.: Молодая гвардия, 1981; Кобрин В. Б. Власть и собственность в средневековой России. — М., 1985.

[377] Грибоедов А. С. Горе от ума. Д. 2, явл. 5 (реплика Фамусова); о восстановлении Москвы после 1812 г.: Комиссия для строений в Москве (1813), архитектор О. И. Бове.

[378] Договор о ненападении между Германией и Советским Союзом и секретный дополнительный протокол, Москва, 23 августа 1939 г.; Мироненко С. В. — интервью «Коммерсанту», апрель 2015 г. (публикация на Meduza, 20 апр. 2015); решение И. В. Сталина остаться в Москве осенью 1941 г. — по тому же интервью.

[379] Путин В. В. Выступление на заседании международного дискуссионного клуба «Валдай», Сочи, 2 октября 2025 г. (стенограмма на сайте Кремля); о Брюсе и Петре — предание без документальной ссылки в популярных публикациях. Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. 1-. — СПб.; М.: Изд-во АН СССР, 1887-; источник в них не проверен (требуется проверка по указателю).

[380] Полное собрание законов Российской империи. Собр. 1. Т. 6. № 3890 (Табель о рангах, 24 января 1722 г.); Манифест о вызове иностранцев в Россию, 16 апреля 1702 г. (ПСЗ-I, т. 4).

[381] Фильм «Александр Невский» (СССР, 1938; реж. С. М. Эйзенштейн, сценарий П. А. Павленко и С. М. Эйзенштейна); Евангелие от Матфея, 26:52.

[382] Договор с Картли-Кахетией: Георгиевский трактат, 24 июля 1783 г.; Переяславская рада 1654 г. — обзор: Смолий В. А., Степанков В. С. и др. (историографические споры об оценках); Младший жуз — присяга Абулхаир-хана, 1731 г.; о калмыках: Златкин И. Я. История Джунгарского ханства. — М.: Наука, 1964.

[383] Справка-доклад Главного военного прокурора Н. П. Афанасьева «О 28 панфиловцах», 10 мая 1948 г. // ГА РФ. Ф. Р-8131 (опубликована Государственным архивом РФ в 2015 г.).

[384] Договор между СССР и Финляндией, Москва, 12 марта 1940 г.; присоединение Литвы, Латвии и Эстонии, август 1940 г. — оценки спорны, здесь приведены как факты, на которых строится логика буфера.

[385] Herz J. H. Idealist Internationalism and the Security Dilemma // World Politics. 1950. Vol. 2, No. 2. P. 157–180; Jervis R. Cooperation under the Security Dilemma // World Politics. 1978. Vol. 30, No. 2. P. 167–214.

[386] U.S. Conflict with Iran. Congressional Research Service, R48887 (updated Sept. 18, 2026); Meduza, 18 июня 2026 г. (итоги меморандума США — Иран); Al Jazeera, 9 нояб. 2026 г. (заявление Д. Трампа). События продолжаются; данные на ноябрь 2026 г.

[387] Об образе «русского медведя» в карикатуре см.: Neumann I. B. Russia and the Idea of Europe. — London: Routledge, 1996.

[388] Латвия: население 2,67 млн в 1989 г. и 1,87 млн в 2024 г. — OSW Commentary, 16.07.2024, «В поисках выхода: Латвия перед лицом кризиса»; Литва: 3,68 млн (1989) и 2,89 млн (2024) — ООН, World Population Prospects (2025).

Вам есть что рассказать?
Обратитесь в редакцию

Информационный портал Момент Истины является открытой дискуссионной площадкой. Мнение колумнистов и приглашенных гостей студии может не совпадать с позицией Редакции.

Источники материала:
редакция Момент Истины, фотоколлаж Момент Истины
Автор материала
Борев Владимир
Борев Владимир
  • Журналист международник.
  • Главный редактор журналов: Видео АСС, Наркомат, АнтиДоза. Главный редактор газеты:  Советник Президента
  • В настоящее время фермер сыродел ремесленник. деревня Масловка. РФ.
  • Автор 5 монографий и более 500 научных публикаций.
Новости без цензуры
в нашем Telegram канале
Главное
Редакционный совет
Рекомендуем
смотреть все
Обратитесь в редакцию
Контактные данные
Опишите ситуацию