СЕМИОТИКА И ГЕРМЕНЕВТИКА ГЕОПОЛИТИКИ

 А СЕМИОТИКА И ГЕРМЕНЕВТИКА ГЕОПОЛИТИКИ

Как государства читают и подают знаки: означающее, означаемое и природа международного непонимания

Монография

Второе, исправленное издание Автор: Vl. BeauReve
Ереван · Париж
2020–2026

Оглавление

Введение. Болгарский кивок, кошка и собака
ЧАСТЬ I. ТЕОРИЯ: НАЦИЯ КАК ЗНАКОВАЯ СИСТЕМА

Глава 1. Знак и его двойное дно
Глава 2. Код и его сбои
Глава 3. Культура как текст
Глава 4. Высокий и низкий контекст
Глава 5. Герменевтика: искусство понимания как второй инструмент

ЧАСТЬ II. АППАРАТ: КАК ЧИТАТЬ ГЕОПОЛИТИЧЕСКИЕ ЗНАКИ Глава 6. Сигнал в международной политике
Глава 7. Грамматика молчания
Глава 8. Инструментарий аналитика

ЧАСТЬ III. ПАРЫ НЕПОНИМАНИЯ

Глава 9. США — Иран: 250 лет против 5000

Глава 10. США — Китай: прямота против сдержанности

Глава 11. США — Россия: две низкоконтекстные системы, читающие друг друга неверно

Глава 12. Израиль — арабский мир: конкурирующие высококонтекстные коды

Глава 13. Армения — Азербайджан: конкуренция нарративов памяти Глава 14. Россия — Армения: союзники, обвиняющие друг друга в

предательстве
Глава 14a. Индия — Пакистан: контрольный кейс вне основной оси

ЧАСТЬ IV. КОГДА ХВОСТ ВИЛЯЕТ СОБАКОЙ Глава 15. Производство знаков
Глава 16. Знак без референта

Заключение. Семиотическая грамотность как навык дипломатии Справочный аппарат

Приложение А. Глоссарий терминов
Приложение Б. Сводная таблица семиотических пар
Приложение В. Хронология эпизодов геополитического непонимания Библиография
Приложение Г. Карта источниковой достоверности
Именной указатель

Введение. Болгарский кивок, кошка и собака 0.1. Проблема

Двадцать пятого октября 1962 года, в разгар Карибского кризиса, советский посол Анатолий Добрынин докладывал в Москву о встрече с Робертом Кеннеди. Вопрос, который он пытался для себя решить, был предельно практическим: то, что американская сторона называла «жёсткой позицией», — демонстрация решимости или подготовка к войне? То, что советская сторона называла «выдержкой», Вашингтон в тот момент читал как признак слабости или как обманный манёвр перед ударом. Обе стороны располагали избытком информации —разведданными, стенограммами, прямыми каналами связи. У обеих работали профессиональные, рационально мыслящие аналитики. И тем не менее в самом главном — что означает то или иное действие противника — стороны расходились катастрофически.

Это не частный исторический курьёз, а структурная черта международной политики, упорно ускользающая от объяснений через недостаток информации, злую волю или иррациональность акторов. Государства с сопоставимыми разведывательными возможностями, читающие одни и те же спутниковые снимки и одни и те же официальные

заявления, регулярно приходят к взаимоисключающим выводам о намерениях друг друга. Классические теории международных отношений — реализм, либерализм, конструктивизм — хорошо объясняют, почему государства действуют так или иначе. Гораздо хуже они объясняют, почему эти государства так часто неверно понимают действия друг друга — даже когда сигнал был подан ясно и с намерением быть понятым правильно.

Настоящая монография исходит из гипотезы, что это не сбой в передаче информации, а сбой иного порядка — сбой в прочтении. Государства не столько обмениваются данными, сколько обмениваются знаками. А знак, в отличие от данных, не имеет значения сам по себе: он получает значение только внутри определённого кода. Когда код отправителя не совпадает с кодом получателя, самое ясное сообщение может быть понято с точностью до наоборот — и обе стороны при этом останутся уверены, что поняли друг друга совершенно правильно.

0.2. Эпиграф-парадокс: болгарское «да» и «нет»

Прежде чем переходить к тяжеловесному аппарату Карибского кризиса или ядерных переговоров, полезен образ попроще. В Болгарии — вопреки почти универсальной для остального мира конвенции — кивок головой сверху вниз традиционно означает «нет», а покачивание из стороны в сторону означает «да». Иностранец, впервые сталкивающийся с этим, переживает нечто вроде короткого замыкания: телесное движение, которое он всю жизнь читал как однозначное и почти дорефлексивное, вдруг оказывается инвертированным.

Существует популярная легенда, объясняющая происхождение этого жеста: якобы во времена османского владычества болгары намеренно инвертировали кивок, чтобы обмануть завоевателей, — соглашаться внешне, отказывая по существу, или наоборот. Здесь стоит сразу оговориться: этимология жеста в действительности спорна, лингвисты, изучающие балканскую кинесику, не пришли к единому мнению о его происхождении, и версия «чтобы запутать турок» приводится ниже именно как легенда, а не как установленный историками факт.

И в этом — не слабость примера, а его сила. Даже если легенда недостоверна как история, она безупречна как иллюстрация тезиса книги: сам факт того, что подобная легенда могла возникнуть и показаться правдоподобной, свидетельствует о глубинной произвольности знака. Кивок не связан с согласием никакой природной, неразрывной связью — связь эта конвенциональна, локальна, исторически случайна. То, что язык тела можно намеренно инвертировать ради стратегического обмана, интуитивно понятно любому носителю любой культуры, поскольку каждый из нас имплицитно знает: знак и значение соединены не природой, а договором. Геополитика, как будет показано далее, полна именно такого рода

инвертированных кивков. Только ставки неизмеримо выше, а несовпадение кодов не всегда столь же очевидно, как повёрнутая на сто восемьдесят градусов голова.

0.3. Центральная метафора: кошка и собака

Вторая опорная иллюстрация книги устроена ещё проще — и от этого не менее показательна. Собака, виляющая хвостом, приближается к другой собаке: жест читается безошибочно — дружелюбие, готовность к контакту, отсутствие угрозы. Та же собака, виляя тем же хвостом, приближается к кошке — и кошка выгибает спину, шипит, бьёт лапой. Не потому, что кошка глупее собаки другой породы или хуже разбирается в собачьем языке. А потому, что в кошачьей знаковой системе быстрое движение хвоста означает нечто прямо противоположное: раздражение, готовность к атаке, предупреждение. Кошка не ошибается в наблюдении — она совершенно точно фиксирует, что хвост движется быстро. Она ошибается, если это вообще корректно называть ошибкой, в декодировании: применяет к чужому знаку свой код.

Это не басня о непонимании вообще, а точная модель того типа сбоя, которым занята вся книга. Означающее — виляющий хвост — остаётся неизменным. Означаемое расщепляется на два взаимоисключающих смысла в зависимости от того, какой код применяется для интерпретации. Ни собака, ни кошка не лгут и не пытаются ввести друг друга в заблуждение: каждая честно транслирует и честно считывает знаки — но по разным грамматикам. Как будет показано в части III, американский дипломат и иранский дипломат нередко расходятся не потому, что один из них блефует, а потому, что жест доброй воли в низкоконтекстном коде и тот же по форме жест в высококонтекстном коде читаются с точностью до наоборот.

Стоит, однако, задержаться на самом хвосте чуть дольше, чем того требует одна иллюстрация, — потому что хвост, если приглядеться, вовсе не сводится к единственному сигналу «виляет / не виляет». Это не бинарный переключатель, а целый, разработанный за миллионы лет эволюции алфавит: хвост поджимают — и это знак страха или подчинения, читаемый обеими сторонами конфликта видов практически одинаково, в отличие от виляния; хвост распушают — и объём, который приобретает силуэт животного, есть сообщение о размере и опасности, адресованное скорее возможному хищнику, чем сородичу; хвост поднимают трубой — характерный жест кошки, идущей на контакт, притом прямо противоположный по функции тому самому вилянию, которое эта же кошка использует как сигнал раздражения; хвост можно свернуть кольцом, прижать вплотную к телу, замереть его кончиком — и каждое из этих положений входит в собственный, отдельно считываемый репертуар. Хвост ящерицы устроен ещё радикальнее: он не столько подаёт знак, сколько сам становится жертвуемым знаком —автотомированный, отброшенный хвост продолжает биться на земле,

отвлекая хищника, пока хозяин спасается бегством, что делает его, вероятно, самым буквальным в природе примером знака, полностью оторванного от означаемого им тела и производимого исключительно ради эффекта на наблюдателя, — предвосхищение той самой логики симулякра, которой посвящена часть IV этой книги.

Показательно и то, что человеческий язык — сам по себе плотный, унаследованный от долгого совместного существования с животными код — сохранил эту многоканальность хвоста в устойчивых выражениях, каждое из которых кодирует отдельный, не сводимый к другим смысл. «Поджать хвост» — признать поражение, отступить перед более сильным. «Распустить хвост» — напротив, произвести впечатление, что прямо перекликается с павлиньим, а не собачьим или кошачьим прообразом жеста. «Накрутить хвост» — вовсе не о животном, а об идиоме выговора, взысканной строгости, — метафора, оторвавшаяся от буквального движения тела настолько, что говорящий давно не думает о хвосте как таковом. «Тянуть хвост» или «висеть хвостом» — незавершённое дело, долг, не отпускающий должника. Ни один из этих оборотов не является переводом другого: список показывает, что хвост как знаковый ресурс настолько богат, что разные культуры и разные исторические слои одного языка выбирают из него разные означающие для разных, порою не имеющих отношения друг к другу означаемых. Урок для геополитики точен: если один-единственный орган одного-единственного вида животных способен нести настолько разветвлённую, многоканальную знаковую нагрузку, наивно ожидать, что единственный дипломатический жест — рукопожатие, пауза, военные учения — понесёт лишь один, однозначный смысл. Богатство хвоста как знаковой системы — не курьёз, а масштабная модель того, сколь щедрым и сколь обманчивым может быть любой знаковый канал вообще.

0.4. Тезис книги

Отсюда — центральный тезис монографии, формулируемый предельно сжато: геополитика есть семиозис, то есть непрерывный процесс производства и интерпретации знаков, а не просто обмен информацией между рациональными калькуляторами интересов. Государства не только действуют — они постоянно означают. Выбор времени визита, состав делегации, тон коммюнике, факт и степень военных учений, даже продолжительность паузы перед ответом на вопрос журналиста — всё это знаки, требующие декодирования.

Из этого тезиса вытекает практическое следствие, которое монография защищает так же настойчиво, как и теоретическое: способность читать чужую знаковую систему — не менее важная компетенция дипломатии и стратегического анализа, чем способность точно формулировать и подавать собственные сигналы. Существующая литература по международным отношениям щедро описывает сигнализирование (signaling) — то, как государство пытается донести намерение. Настоящая

книга смещает акцент на симметричную, но гораздо менее теоретизированную операцию — декодирование: то, как государство интерпретирует чужой сигнал сквозь призму собственного, часто неосознаваемого кода. Ошибка редко бывает односторонней. Как правило, аберрантно декодируют обе стороны одновременно, и каждая совершенно уверена в правильности своего прочтения.

0.5. «Хвост виляет собакой»

Есть, однако, и третий, более тревожный уровень анализа, ради которого метафора хвоста выбрана не случайно. На первых двух уровнях книга говорит о знаках, которые кто-то честно подаёт, а кто-то — верно или неверно — читает. Но существует и ситуация, в которой сам порядок вещей переворачивается: хвост начинает вилять собакой. Знак отрывается от референта и начинает жить собственной жизнью — производиться не для того, чтобы точно передать существующее намерение, а для того, чтобы создать впечатление, реальность, эффект,причём зачастую в первую очередь для внутренней аудитории, а не для адресата вовне.

Демонстративный ракетный залп, устроенный не столько для соперника, сколько для внутреннего электората; переговорный жест, рассчитанный на вечерние новости у себя дома, а не на партнёра за столом; конфликт,эскалируемый отчасти потому, что эскалация выгодна на внутриполитической сцене, — во всех этих случаях классическая модель «отправитель кодирует намерение → получатель декодирует намерение» ломается, потому что сам вопрос об «истинном намерении» становится плохо поставленным. Знак производится не как индекс какого-то предшествующего внутреннего состояния, а как самостоятельный продукт, рассчитанный на определённый эффект. Часть IV книги посвящена именно этому пределу — точке, где семиотика геополитики смыкается с симулякром в смысле Бодрийяра: знаком, у которого больше нет означаемого вовне, только эффект.

0.6. Задачи, метод, ограничения

Монография ставит перед собой три взаимосвязанные задачи. Первая, теоретическая: свести в единую рабочую рамку понятийный аппарат, рассеянный по разным дисциплинам — семиотику (Соссюр, Пирс, Эко, Лотман, Барт), теорию коммуникации (Якобсон), герменевтику (Шлейермахер, Дильтей, Гадамер, Рикёр), сравнительную культурологию (Холл, Гирц, Хофстеде) и теорию восприятия и сигнализирования в международных отношениях (Джервис, Шеллинг), — и показать, что вместе они образуют не механическое соединение, а связную оптику для анализа международного непонимания. Вторая, аналитическая: превратить эту оптику в применимый инструментарий — «протокол разбора кейса», позволяющий систематически реконструировать код стороны А, код стороны Б и зоны их аберрантного пересечения. Третья,

эмпирическая: применить этот протокол к ряду ключевых пар геополитического непонимания — США–Иран, США–Китай, США–Россия, Израиль–арабский мир, Армения–Азербайджан, Россия–Армения — и показать, что схожая структура сбоя воспроизводится в существенно различных культурных и исторических контекстах, включая пары как соперников, так и формальных союзников.

Метод книги — компаративный семиотический анализ, опирающийся на исторические эпизоды, дипломатическую документацию, мемуарную литературу и вторичные источники по каждой из культур. Это не количественное исследование и не претензия на предсказательную модель. Задача не в том, чтобы вычислить вероятность конфликта, а в том, чтобы дать язык описания для механизма, который часто остаётся невидимым именно потому, что каждая сторона считает свой код единственно естественным.

Ограничения подхода оговариваются честно и сразу, чтобы не создавать ложных ожиданий. Во-первых, семиотическая рамка не заменяет, а дополняет объяснения, опирающиеся на интересы, ресурсы и институциональные ограничения: непонимание кодов редко бывает единственной причиной конфликта, но почти всегда — усиливающим и слепым фактором. Во-вторых, реконструкция «национального кода» неизбежно рискует соскользнуть в эссенциализм и в то, что глава 7 назовёт «семиотическим ориентализмом», — приписывание целой культуре монолитной, неизменной знаковой системы там, где в действительности существуют внутренние расхождения, историческая изменчивость и множество конкурирующих субкодов. Книга старается удерживать эту рамку как эвристику, а не как метафизику наций.

0.6a. Критерий отбора пар и контрольный кейс

Шесть пар, разбираемых в части III, отобраны не как исчерпывающая выборка мировых конфликтов, а как последовательность кейсов, каждый из которых демонстрирует иной тип сбоя кода: контрастный высокий/низкий контекст (глава 9), взаимозависимость при несовпадении кода (глава 10), обманчивое сходство низкоконтекстных систем (глава 11), конкуренция двух высококонтекстных традиций (глава 12), конкуренция нарративов памяти вне великодержавной оси (глава 13), и, наконец, случай союзников, а не соперников (глава 14). Порядок задан логикой аппарата, а не географией или актуальной политической повесткой.

Тем не менее уместно оговорить и признать откровенно: пять из шести пар связаны с Россией, Ираном или постсоветским пространством. Это создаёт риск имплицитного фрейминга, при котором читатель может заключить, что «проблемные коды» сосредоточены в определённом геополитическом ареале, тогда как сам метод книги (глава 8.4) требует

симметричного применения аппарата к любой паре, включая те, что не вошли в выборку.

Чтобы явно продемонстрировать применимость метода за пределами этой оси, книга включает седьмой, контрольный кейс — Индию и Пакистан (глава 14a) — пару, не связанную ни с одним из акторов основной части III, но обнаруживающую структурно узнаваемый паттерн: конкуренцию нарративов памяти (Раздел 1947 года) в сочетании с ядерным сигнализированием шеллинговского типа. Включение этого кейса не расширяет содержательно часть III произвольно, а служит методологической проверкой: если аппарат книги работает единообразно и на паре, выбранной не по признаку «ожидаемой инаковости», а по признаку структурного соответствия типологии, риск скрытой географической выборки снимается.

0.7. Структура книги

Монография организована в четыре части. Часть I закладывает теоретический фундамент — от базового различения означающего и означаемого у Соссюра до понятия семиосферы у Лотмана и оппозиции высоко- и низкоконтекстных культур у Холла, попутно проверяя интуиции о непереходимой границе культур на материале кинематографа (Куросава, Кайятт) и самого источника киплинговской формулы о Востоке и Западе, — и завершается главой, вводящей герменевтику как второй, дисциплинирующий семиотику инструмент понимания. Часть II переводит этот аппарат в плоскость собственно международной политики, соединяя семиотику с теорией сигнализирования Шеллинга и теорией восприятия Джервиса, и завершается методологической главой,предлагающей единый протокол анализа, операционализирующий гадамеровское требование слияния горизонтов. Часть III применяет этот протокол к семи парам геополитического непонимания: от модельного случая США–Иран через контрольный кейс США–Россия, показывающий, что даже структурно близкие низкоконтекстные коды не гарантируют взаимопонимания, через кейс Армения–Азербайджан, выводящий анализ за пределы великодержавной оси, до пары Россия–Армения — единственного среди основных шести случая, где место соперников занимают формальные союзники, — и завершается независимым контрольным кейсом Индия–Пакистан, проверяющим метод на паре, выбранной вне доминирующей географической оси книги. Часть IVподнимает ставки на порядок, обращаясь к ситуации, в которой знак теряет референт вовсе, а хвост начинает вилять собакой. Заключение возвращается к практическому вопросу, поставленному ещё в разделе 0.4: можно ли — и как — научиться читать чужой код, и не является ли фигура переводчика кодов недостающим элементом современной дипломатии.

Часть I. Теория: нация как знаковая система Глава 1. Знак и его двойное дно

Прежде чем перейти к геополитике как таковой, необходимо остановиться и разобрать инструмент, которым книга будет пользоваться на всём своём протяжении. Слово «знак» звучит обманчиво просто, почти бытово: флаг, жест, слово — всё это кажется интуитивно понятным. Но именно эта кажущаяся прозрачность и есть источник большинства недоразумений, которым посвящена книга. Прежде чем анализировать, как государства неверно читают друг друга, нужно понять, что вообще происходит в момент, когда один знак что-то «значит» для одного наблюдателя — и совсем другое для другого.

1.1. Соссюр: означающее и означаемое, произвольность знака

Фердинанд де Соссюр, читая курс общей лингвистики в Женеве в начале XX века, предложил различение, которое — хотя и родилось внутри лингвистики — оказалось применимо к любой системе значений вообще. Знак, по Соссюру, не есть простая связь между вещью и её именем. Знак — это связь между двумя сторонами одной психической сущности: означающим (акустическим или визуальным образом, тем, что воспринимается) и означаемым (понятием, тем, что этим образом вызывается в сознании). Слово «дерево» как звукосочетание —означающее; понятие дерева, которое возникает в голове слушателя, — означаемое. Само дерево как физический объект в этой модели остаётся снаружи — знак связывает не слово и вещь, а образ и понятие.

Ключевой и наиболее радикальный тезис Соссюра — это тезис о произвольности знака (l’arbitraire du signe): связь между означающим и означаемым не мотивирована никаким природным сходством или необходимостью. Нет никакой внутренней причины, по которой понятие «собака» должно вызываться именно сочетанием звуков [с-о-б-а-к-а], а не любым другим: об этом свидетельствует уже то простое обстоятельство, что в разных языках то же понятие вызывается совершенно разными означающими — dog, chien, Hund, 犬. Связь закрепляется не природой, а конвенцией — договором внутри языкового сообщества, причём договором, который никто индивидуально не заключал и не может в одиночку расторгнуть.

Для геополитики этот тезис — не абстрактная лингвистическая деталь, а фундамент всей последующей аргументации. Если бы знаки геополитики — рукопожатие, военный парад, дипломатическая пауза — были связаны со своим значением природно, по необходимости, то любой наблюдатель, независимо от культурного бэкграунда, читал бы их одинаково. Именно потому, что эта связь произвольна и конвенциональна, разные знаковые сообщества — нации, цивилизации, дипломатические традиции — могут закрепить за одним и тем же означающим совершенно разные

означаемые. Произвольность знака — это не досадное неудобство, которое мешает международному общению; это структурное условие возможности того самого непонимания, ради описания которого написана эта книга.

Произвольность знака легко продемонстрировать на материале, лежащем на поверхности любого межкультурного контакта. Белый цвет, который европейская конвенция закрепила за невестой, чистотой и праздником, в традиционной культуре Китая и ряда других стран Восточной Азии является цветом траура — и дипломатический протокол вынужден учитывать это при выборе цвета подарочной упаковки, букетов и оформления церемоний. Жест «кольцо» из большого и указательного пальцев, означающий в США «отлично», в Бразилии и ряде средиземноморских культур является грубым оскорблением; поднятый большой палец, универсальный для западного автостопа знак одобрения, в некоторых регионах Ближнего Востока читается как непристойность.Известен и хрестоматийный казус с Уинстоном Черчиллем: знак V (victory), повёрнутый ладонью к себе, в британской просторечной традиции означает оскорбление, и фотографии, на которых Черчилль показывает его «неправильной» стороной, до сих пор служат учебной иллюстрацией того, что даже внутри одной культуры одно движение руки распадается на два противоположных знака в зависимости от миллиметров поворота запястья. Ни в одном из этих случаев нет «правильного» и «ошибочного» значения — есть лишь несовпадающие конвенции, и дипломат, пересекающий границу, пересекает не только таможню, но и границу знаковой системы.

1.2. Пирс: икона, индекс, символ — три способа связи знака со смыслом

Параллельно с Соссюром, но независимо от него, американский философ и логик Чарльз Сандерс Пирс разрабатывал собственную, более разветвлённую теорию знака. Для задач монографии особенно важна одна из его классификаций — различение трёх типов знаков по характеру связи между знаком и объектом: икона, индекс и символ.

Икона связана со своим объектом отношением сходства: портрет похож на изображаемого человека, карта в общих чертах повторяет очертания территории. Индекс связан с объектом отношением реальной, физической смежности или причинности: дым — индекс огня, след на снегу — индекс прошедшего зверя, повышенная температура — индекс болезни. Символ, наконец, связан с объектом чисто конвенционально, по установленному правилу или привычке — это, по существу, тот же тип связи, который Соссюр называл произвольным: слово, флаг определённых цветов, дорожный знак.

Различение это критически важно именно потому, что в реальном геополитическом наблюдении три типа знаков постоянно смешиваются, и путаница между ними — один из главных источников аберрантного

декодирования. Военные учения у границы — это, по замыслу отправителя, зачастую индекс: реальное свидетельство накопленной мощи и готовности её применить, нечто вроде дыма, указывающего на огонь. Но получатель может прочитать тот же самый жест как символ — как конвенциональное сообщение, значение которого определяется не физическим фактом переброски войск, а принятой в данном контексте дипломатической грамматикой сигналов, где, скажем, учения определённого масштаба конвенционально означают «предупреждение», а не «подготовку к немедленному удару». Возможно и обратное: жест, задуманный отправителем как чисто символический, ритуальный — протокольная любезность, стандартная формула коммюнике, — может быть прочитан получателем как индекс реального положения дел, то есть как невольная, непроизвольная улика подлинных намерений.

История холодной войны даёт леденящий пример второй из этих ошибок. Осенью 1983 года, на пике взаимной подозрительности, НАТО проводило командно-штабные учения Able Archer 83, отрабатывавшие процедуры перехода к ядерному конфликту. С точки зрения отправителя это был рутинный, ежегодный, сугубо символический в пирсовском смысле акт — конвенциональная репетиция, чьё значение исчерпывалось словом«учения». Советская разведка, однако, ориентированная действовавшей тогда программой на поиск признаков подготовки внезапного первого удара, прочитала ряд особенностей именно этих учений — новые форматы шифрованной связи, участие высшего руководства, реалистичность сценария — как возможный индекс: не репетицию, а маскировку реальной подготовки. Историки до сих пор спорят о том, насколько близко мир подошёл тогда к катастрофе, но сама структура эпизода бесспорна и хрестоматийна: одно и то же означающее — учения — существовало в двух знаковых системах одновременно как символ для отправителя и как возможный индекс для получателя, а цена этого категориального зазора измерялась уже не дипломатическими неловкостями. Способность различать, каким типом знака — иконой, индексом или символом — является тот или иной геополитический жест в системе отправителя и каким он воспринимается в системе получателя, будет одним из практических инструментов, к которому книга будет возвращаться в части III.

1.3. Почему у знака нет «естественного» значения: следствия для политики

Из соединения тезиса Соссюра о произвольности символа с классификацией Пирса вытекает следствие, которое стоит сформулировать явно, поскольку на нём держится вся дальнейшая архитектура книги: у подавляющего большинства значимых геополитических жестов нет «естественного», самоочевидного, культурно нейтрального значения. То, что кажется участнику процесса прямым и недвусмысленным прочтением реальности — «сдержанность явно означает слабость», «молчание явно означает согласие», «уступка явно

означает добрую волю», — на поверку оказывается прочтением через призму конкретного, локального, исторически сложившегося кода. Сам наблюдатель, как правило, не осознаёт этот код как код: тот просто воспринимается как «здравый смысл».

Это порождает специфический и особенно коварный тип ошибки, который в дальнейшем (глава 2) будет назван аберрантным декодированием, — ошибку, которая не ощущается изнутри как ошибка. Наблюдатель не испытывает неуверенности или сомнения в момент чтения чужого знака — он испытывает уверенность, причём тем более твёрдую, чем меньше подозревает о существовании альтернативного кода. Государственный деятель, воспитанный в низкоконтекстной, прямой коммуникативной традиции, не думает: «сейчас я применю к сдержанному ответу оппонента специфический культурный код, согласно которому сдержанность равна слабости». Он просто видит слабость — так же непосредственно, как видит цвет неба. Именно в этой безрефлексивной уверенности и заключена главная политическая опасность произвольности знака: ошибки декодирования систематически маскируются под наблюдение фактов.

1.4. Первое приложение: виляющий хвост как индекс, прочитанный как символ

Вернёмся, вооружившись теперь понятийным аппаратом, к образу, с которого начиналась книга, — к виляющему хвосту. В системе собаки это, строго говоря, ближе к индексу с элементами конвенционального символа внутри собачьего вида: физиологическое, во многом непроизвольное выражение определённого возбуждённого,дружелюбного состояния, которое устойчиво коррелирует (хотя и не абсолютно детерминировано) с готовностью к неагрессивному контакту. В системе кошки — животного, эволюционно и этологически устроенного иначе, — аналогичное по форме движение хвоста является индексом совершенно другого внутреннего состояния: раздражения, настороженности, готовности к оборонительной или наступательной реакции.

Драма кошки и собаки в том, что кошка не совершает логической ошибки в собственной системе: она совершенно корректно применяет свой код к наблюдаемому означающему. Ошибка — если вообще уместно говорить об ошибке, а не о структурном несовпадении, — возникает не внутри одной системы, а в зазоре между двумя системами, каждая из которых внутренне безупречно последовательна. Это и есть в миниатюре модель, которую монография будет разворачивать на материале государств: не то, что одна сторона рациональна, а другая — нет; не то, что одна сторона владеет истиной, а другая заблуждается; а то, что обе стороны совершенно рационально и добросовестно применяют свой код к чужому означающему — и получают на выходе два взаимоисключающих означаемых. Именно на этом фундаменте — знак как произвольная, конвенциональная, кодозависимая сущность — строится следующая

глава, вводящая понятие, которое станет главным рабочим инструментом всей книги: понятие сбоя кода.

Глава 2. Код и его сбои

Если Глава 1 установила, что знак сам по себе не несёт готового значения, то естественный следующий вопрос: откуда же значение вообще берётся? Ответ семиотики прост и в то же время требует существенного уточнения — значение задаётся кодом: системой правил, по которой означающие сопоставляются с означаемыми внутри данного сообщества. Но код — не нейтральный словарь, к которому все стороны имеют равный доступ. Код исторически формируется, локально закрепляется и, что важнее всего для этой книги, может не совпадать у отправителя и получателя сообщения. Настоящая глава вводит центральный рабочий концепт всей монографии: сбой кода, или, в терминологии Умберто Эко, аберрантное декодирование.

2.1. Якобсон: модель коммуникации и понятие шума

Роман Якобсон, разрабатывая в 1950-х годах свою знаменитую модель коммуникативного акта, предложил схему, ставшую впоследствии почти хрестоматийной: отправитель кодирует сообщение и передаёт его получателю по определённому каналу; сообщение опирается на контекст, использует общий код и обладает физической формой — контактом. Классический источник помех в этой модели — шум: искажение сигнала на уровне канала, из-за которого сообщение доходит до получателя в повреждённом виде — потрескивание в телефонной линии, помехи в радиоэфире, буквально неразборчивый почерк.

Для задач политической коммуникации важно провести резкую границу между этим типом сбоя и тем, который занимает центральное место в настоящей книге. Шум в узком, техническом смысле Якобсона — это повреждение сигнала на уровне канала: сообщение исказилось при передаче, и, восстановив канал, стороны восстанавливают и точность передачи. Проблема, которой посвящена данная монография, принципиально иная: сигнал доходит до получателя абсолютно неповреждённым, чётким, полным — и именно поэтому неверно интерпретируется. Спутниковый снимок военных манёвров передаётся с превосходным разрешением; стенограмма переговоров переводится с профессиональной точностью; резолюция ООН зачитывается слово в слово. Канал работает безупречно. Сбой происходит не в передаче, а в применяемом к безупречно переданному сигналу коде интерпретации. Это различение — между шумом канала и шумом кода — задаёт всю дальнейшую логику главы.

2.2. Умберто Эко: теория кодов и аберрантное декодирование

Именно это второе, более коварное явление Умберто Эко, развивая семиотическую теорию коммуникации в 1960-70-х годах, назвал аберрантным декодированием (decodifica aberrante). Эко занимался в первую очередь массовой коммуникацией — тем, как телевизионное сообщение, задуманное отправителем (редакцией, автором) с определённым кодом в голове, прочитывается разными аудиториями сквозь разные, не совпадающие с авторским, интерпретативные коды, порождая значения, которые отправитель не закладывал и, зачастую, не мог бы предвидеть.

Ключевая мысль Эко в том, что аберрантное декодирование — не редкое отклонение и не свидетельство глупости или невнимательности получателя. Это структурно нормальный, статистически ожидаемый результат в любой коммуникации между сторонами, чьи коды не идентичны — а полностью идентичных кодов, строго говоря, не бывает даже внутри одного языкового сообщества, не говоря уже о коммуникации между культурами. Получатель не «портит» сообщение по небрежности: он совершенно добросовестно применяет к сообщению код, которым реально владеет, — и этот код лишь частично, а иногда и вовсе не пересекается с кодом отправителя.

Перенесённое из теории массовой коммуникации в теорию международных отношений, это понятие даёт точный термин для явления, которое дипломатическая практика фиксирует веками, но которому долго не хватало строгого названия: государство А посылает сигнал, руководствуясь собственным кодом дипломатической грамматики; государство Б получает этот сигнал неповреждённым — и декодирует его в соответствии с собственным, отличным от кода А кодом. Результат — не недопонимание из-за нехватки данных, а вполне определённое, воспроизводимое, систематическое иное понимание.

История XX века накопила целую коллекцию эпизодов, в которых аберрантное декодирование прослеживается документально — и с очень разной ценой ошибки. Самый мрачный и самый обсуждаемый — казус «мокусацу» (黙殺) июля 1945 года: отвечая на вопрос журналистов о Потсдамской декларации, премьер-министр Японии Судзуки Кантаро употребил слово, семантическое поле которого простирается от «воздержаться от комментариев, оставить пока без ответа» до «игнорировать с презрением». Внутренний код, в котором говорил Судзуки, — код кабинета, выигрывающего время в условиях внутриполитического тупика, — допускал первое, мягкое прочтение;мировые агентства и союзное командование декодировали слово по второму, жёсткому варианту: «Япония отвергает ультиматум с презрением». Историки по сей день спорят, насколько этот сбой повлиял на последовавшие решения, и было бы недобросовестным упрощением возлагать на одно слово вес атомной бомбардировки — но сам эпизод остаётся хрестоматийным напоминанием о том, что зазор между кодами

проходит иногда через семантическое поле одного-единственного глагола.

Второй пример — знаменитая фраза Никиты Хрущёва «Мы вас похороним», произнесённая перед западными дипломатами в 1956 году. В коде говорившего — коде марксистской историософии — фраза означала «мы вас переживём», «история похоронит ваш строй, как она хоронит всё отжившее»: утверждение о законах истории, а не о намерениях генштаба. В коде получателей — западной аудитории разгара холодной войны, читавшей любое высказывание советского лидера сквозь призму военной угрозы, — та же фраза была декодирована как прямое обещание уничтожения и десятилетиями воспроизводилась в этом качестве, став самостоятельным аргументом в пользу наращивания вооружений. Сигнал дошёл без потерь — каждое слово было расслышано и переведено верно; сбой произошёл целиком на уровне кода.

Третий пример — из разряда дипломатических казусов, показывающих, что аберрантное декодирование не всегда трагично, но всегда показательно. Во время визита президента Картера в Польшу в 1977 году переводчик передал его слова о том, что он «покинул Соединённые Штаты этим утром», оборотом, означавшим «навсегда оставил», а невинную фразу о «желаниях на будущее» — конструкцией с отчётливо плотским оттенком. Дипломатический конфуз, мгновенно ставший достоянием мировой прессы, лишний раз продемонстрировал, что между «тем, что сказано» и «тем, что услышано» всегда стоит код — даже когда обе стороны искренне хотят понять друг друга.

2.3. Кошка и собака как чистый случай аберрантного декодирования

Теперь метафора, введённая в самом начале книги, получает точное теоретическое имя. Собака кодирует виляние хвостом в соответствии с этологическим кодом собственного вида — как сигнал дружелюбия и приглашения к контакту. Кошка получает этот сигнал в неповреждённом виде: она прекрасно видит движение хвоста, никакого «шума канала» здесь нет. Но декодирует она этот сигнал в соответствии с кодом собственного вида, в котором аналогичное по форме движение является индексом раздражения. Возникающая реакция — вздыбленная шерсть,шипение — есть прямое следствие не ошибки восприятия, а именно аберрантного декодирования в точном смысле Эко: применения чужого, но совершенно валидного в своей системе кода к сообщению, закодированному по другой системе.

Показательно и важно для дальнейшей политической аналогии, что ни одна из сторон в этой сцене не действует иррационально и не может задним числом быть обвинена в «глупости». Собака действовала в соответствии со своим кодом безупречно корректно; кошка отреагировала в соответствии со своим кодом столь же безупречно корректно. Единственное, чего не произошло, — согласования кодов, а

точнее, осознания обеими сторонами того факта, что их коды вообще могут не совпадать. Это последнее обстоятельство — не столько сам факт несовпадения кодов, сколько невидимость этого факта для участников в момент коммуникации — и есть подлинный источник напряжения, который книга исследует на материале уже не животных, а государств.

2.4. Тезис: непонимание — это не нехватка информации, а сбой кода

Сформулируем итоговый тезис главы со всей возможной строгостью, поскольку он образует теоретический стержень, на который нанизана вся дальнейшая аргументация книги. Стандартное, интуитивно привлекательное объяснение международного непонимания гласит: стороны не понимают друг друга, потому что одной или обеим не хватает информации — разведданных, контекста, прямых каналов связи, — и, будь этой информации больше, непонимание рассеялось бы. Данная монография защищает принципиально иной тезис: значительная, возможно, преобладающая доля политически значимых эпизодов международного непонимания возникает не из нехватки информации, а при её полном или почти полном наличии — как результат применения несовпадающих кодов интерпретации к абсолютно точно переданному сигналу.

Из этого тезиса вытекает следствие, неудобное для многих практических рекомендаций в духе «больше прозрачности, больше каналов связи, больше данных»: если проблема — не в шуме канала, а в шуме кода, то одно лишь увеличение объёма и точности передаваемой информации проблему не решает, а в некоторых случаях способно её даже усугубить, поскольку каждая дополнительная деталь сигнала будет с прежней уверенностью декодирована сквозь тот же несовпадающий код и лишь укрепит стороны в их взаимоисключающих, но внутренне непротиворечивых прочтениях. Единственный выход из этой ловушки — не увеличение количества сигнала, а осознанная работа именно с кодом: реконструкция чужой знаковой системы как таковой. Этому — устройству кода на уровне не отдельного знака, а целой культуры — посвящена следующая глава.

Глава 3. Культура как текст

Предыдущие главы работали с кодом на уровне отдельного знака или отдельного коммуникативного акта: жест, сигнал, сообщение. Но код, которым руководствуется дипломат, министр или целая политическая элита, не сводится к сумме отдельных конвенций — он образует связную, исторически накопленную систему, которую удобнее описывать не как словарь, а как текст: культуру в целом, прочитываемую и производимую по собственной внутренней грамматике. Настоящая глава поднимает уровень анализа с отдельного знака до целой знаковой системы нации.

3.1. Юрий Лотман: семиосфера, культура как текст, «непереводимость» как норма

Юрий Лотман, развивая московско-тартускую семиотическую школу, ввёл понятие семиосферы — по аналогии с биосферой Вернадского — как целостного семиотического пространства, вне которого невозможны сами процессы означивания и коммуникации внутри данной культуры. Семиосфера — это не просто набор отдельных кодов, а органичное, исторически сложившееся целое, обладающее собственной структурой центра и периферии, своей памятью и, что особенно важно для нашей темы, границей, отделяющей «своё» семиотическое пространство от «чужого».

Ключевое для монографии наблюдение Лотмана состоит в том, что граница семиосферы — не просто линия разрыва, а зона особой интенсивной работы: именно на границе происходит перевод чужих текстов на язык своей культуры, причём перевод этот никогда не бывает нейтральным и полным — что-то неизбежно теряется, что-то достраивается средствами принимающей культуры. Отсюда следует тезис, который Лотман формулирует как почти парадоксальный: полная непереводимость одной культуры на язык другой — не аномалия, требующая устранения, а норма межкультурного взаимодействия. Между семиосферами не существует прямого, прозрачного канала передачи смысла — есть только процесс перевода, всегда частичного и всегда искажающего.

Для геополитики это означает следующее: когда дипломатия одной страны пытается прочитать сигналы другой, она неизбежно осуществляет не считывание, а перевод — причём перевод на язык собственной семиосферы, обладающей собственным центром тяжести, собственной историей и собственными смысловыми доминантами.Иллюзия прямого, непосредственного понимания чужого сигнала — методологически наивна уже потому, что противоречит самой природе межкультурной коммуникации, как её описывает Лотман: понимание без перевода, без потерь и без искажения попросту не предусмотрено структурой семиотического пространства.

Мировая литература подарила этой лотмановской идее образ почти совершенной точности — новеллу Хорхе Луиса Борхеса «Поиски Аверроэса». Великий арабский философ XII века, комментируя Аристотеля, натыкается на два непонятных слова — «трагедия» и «комедия» — и бьётся над ними безуспешно: в его семиосфере нет театра, нет самого института представления, в котором люди изображают других людей, и потому слова, отсылающие к этому институту, для него в принципе непереводимы — притом что за окном его кабинета играющие дети как раз изображают муэдзина и молящихся, а сам он вечером слушает рассказ путешественника о непонятном «доме с террасами» в Кантоне, где люди на помосте что-то представляют. Все элементы разгадки физически присутствуют в поле зрения Аверроэса — не хватает

не информации, а кода, который позволил бы собрать их в понятие. Борхес, по собственному признанию, писал рассказ о поражении, встроенном в саму задачу понимания чужого мира; для настоящей монографии это литературная модель того, чем ежедневно занимается любая аналитическая служба, реконструирующая намерения государства с иной семиосферой, — и предупреждение о пределах этой реконструкции. Стоит вспомнить и более раннюю европейскую версию того же открытия: «Персидские письма» Монтескьё с их знаменитым парижским изумлением «Как можно быть персиянином?» — вопрос, в котором наивность спрашивающего заключается не в незнании фактов о Персии, а в неспособности представить, что собственный, парижский способ быть человеком не является универсальной точкой отсчёта.

3.2. Ролан Барт: коннотация и миф

Ролан Барт, развивая идеи Соссюра применительно к культурным явлениям — от рекламы до фотожурналистики, — ввёл различение денотации и коннотации, критически важное для анализа политических знаков. Денотация — это первичный, буквальный уровень значения знака; коннотация — вторичный уровень, надстраивающийся над денотативным и несущий культурно и идеологически нагруженные ассоциации, которые кажутся носителям культуры естественными, хотя на деле являются продуктом исторически конкретной идеологической работы.

Именно этот вторичный, коннотативный уровень Барт называет мифом — не в смысле выдумки или лжи, а в смысле особого способа означивания, при котором исторически и культурно обусловленное значение подаётся как «естественное», не требующее объяснения, самоочевидное. Миф, по Барту, работает именно тем, что маскирует свою историчность и конвенциональность под природную данность.

Применительно к геополитике этот механизм объясняет, почему участники дипломатического взаимодействия так редко осознают собственный код как код: денотативный уровень сигнала (факт военных учений, факт визита, факт заявления) прочитывается сразу вместе с мощным коннотативным слоем — «сила», «уважение», «слабость», «искренность», — который воспринимается его носителями не как культурно специфическая надстройка, а как прямое, естественное значение самого факта. Разоблачение мифа в бартовском смысле — то есть демонстрация того, что коннотация «сдержанность равна слабости» является продуктом конкретной, исторически прослеживаемой культурной традиции, а не природным свойством сдержанности как таковой, — один из практических инструментов, которым монография пользуется в части III при разборе конкретных пар непонимания.

3.3. Клиффорд Гирц: «насыщенное описание» и подмигивание, которое не равно морганию

Антрополог Клиффорд Гирц, отстаивая метод «насыщенного описания» (thick description) в противовес поверхностной фиксации наблюдаемого поведения, приводит пример, ставший хрестоматийным для всей интерпретативной антропологии: физически идентичное, неотличимое движение века может быть непроизвольным морганием, продуманным заговорщицким подмигиванием, пародией на чьё-то подмигивание или репетицией этой пародии перед зеркалом. «Тонкое описание» зафиксирует лишь сокращение мышц века; «насыщенное описание»способно различить, какой из этих совершенно разных социальных актов на самом деле имел место, — но для этого требуется знание всей системы значений, в которую данное действие включено.

Перенос этого примера в сферу геополитики почти не требует комментария — настолько точно он ложится на проблематику монографии. Внешне идентичные дипломатические действия — визит, заявление, военная демонстрация — могут в разных семиотических системах и разных конкретных обстоятельствах означать совершенно разные социальные акты: искреннее предложение, ритуальную формальность, тщательно просчитанный блеф, реакцию на внутреннюю аудиторию, воспроизведение прежнего исторического жеста в новых декорациях. Задача аналитика, вооружённого методом Гирца, — не фиксировать сам факт «моргания» (сам факт визита, сам факт заявления), а реконструировать всю систему значений, внутри которой этот факт получает конкретное прочтение. Это требование — прямой методологический мост к главе 7, где насыщенное описание превращается в операциональный протокол анализа.

Литература, как всегда, увидела эту проблему раньше теории. Свифт в «Путешествиях Гулливера» довёл её до гротеска в войне Лилипутии и Блефуску из-за того, с какого конца разбивать яйцо, — сатира, целившая в современные автору религиозные войны, но по существу описывающая механизм превращения произвольнейшей из конвенций в предмет, ради которого проливается кровь: тупоконечники и остроконечники враждуют не из-за яиц, а из-за того, что каждая сторона возвела собственную конвенцию в ранг естественного закона, — та самая операция натурализации знака, которую Барт описал как миф. А самым древним памятником нашей теме остаётся вавилонский сюжет: показательно, что библейское повествование связывает крах величайшего совместного предприятия человечества не с нехваткой ресурсов, не с внешним врагом и не со злым умыслом строителей, а именно со смешением языков — с утратой общего кода, после которой продолжение совместного действия стало невозможным при полной сохранности всех прочих условий. В терминах данной монографии Вавилонская башня — первый в

письменной традиции кейс о том, что коммуникационная катастрофа есть самостоятельный, ни к чему другому не сводимый тип катастрофы.

3.4. Нация как исторически сложившийся код

Соединяя три рассмотренных подхода, глава приходит к обобщающему тезису: то, что в дипломатической и политологической литературе принято называть «национальным характером», «стратегической культурой» или, более осторожно, «политическим стилем», с семиотической точки зрения корректнее описывать как исторически сложившийся код — систему конвенций прочтения и производства знаков, накопленную данным сообществом за столетия государственного опыта, травм, побед, унижений и институциональной практики.

Важно сразу оговорить статус этого тезиса, чтобы не впасть в ту самую эссенциалистскую ловушку, о которой предупреждала глава 0. Утверждение о существовании национального кода не означает, что код этот монолитен, неизменен или разделяется абсолютно всеми членами общества в равной степени: внутри любой национальной семиосферы, по Лотману, существуют собственные центр и периферия, собственные конкурирующие субкоды — поколенческие, региональные, идеологические. Речь идёт не о жёсткой матрице, предопределяющей поведение каждого отдельного актора, а о статистически устойчивой, исторически укоренённой грамматике, которая с высокой вероятностью формирует то, каким образом дипломатическая элита данной страны — как отправитель и как получатель — будет кодировать и декодировать значимые политические сигналы.

Прежде чем перейти к операционализации этой грамматики через оппозицию высокого и низкого контекста (глава 4), полезно задержаться на вопросе, который часто ставится раньше и грубее, чем того заслуживает: существует ли вообще непреодолимая граница между «Востоком» и «Западом» как двумя монолитными знаковыми мирами — и что происходит с самим понятием истины, когда несколько добросовестных наблюдателей описывают одно и то же событие по- разному.

3.5. «Восток есть Восток»: тезис Киплинга и ловушка, встроенная в него самим автором

Ни одна фраза не эксплуатируется в спорах о культурной непереводимости чаще, чем первая строка баллады Редьярда Киплинга «The Ballad of East and West» (1889): «Oh, East is East, and West is West, and never the twain shall meet» — «О, Восток есть Восток, а Запад есть Запад, и вместе им не сойтись». Стоит, однако, привести эту строку в её подлинном контексте, потому что расхожее цитирование — едва ли не образцовый случай аберрантного декодирования в применении к самому тексту о культурных различиях.

Уже вторая половина той же строфы переворачивает тезис первой: «Но нет ни Востока, ни Запада, ни Границы, ни Расы, ни Рода, когда два сильных человека стоят лицом к лицу, пусть даже они пришли с разных концов земли». Сама баллада — история о пуштунском разбойнике Камале и сыне полковника британских войск, которые после погони, дуэли и взаимного риска признают друг в друге равных и заключают личный союз поверх разделяющей их знаковой границы. Киплинг не утверждает непреодолимость культурного барьера — он ставит его как тезис в первой строке именно для того, чтобы опровергнуть его сюжетом всей баллады: коды наций могут быть несовместимы, но это не означает несовместимости людей, способных признать доблесть, честь и решимость друг друга поверх кодовых различий.

Для настоящей монографии в этом — важная методологическая поправка, а не просто литературная деталь. Расхожее использование киплинговской строки как аргумента в пользу цивилизационного детерминизма (в духе более поздних и куда менее осторожных построений о «столкновении цивилизаций») противоречит замыслу самого источника. Книга, посвящённая тому, как государства систематически неверно читают друг друга из-за несовпадения кодов, обязана удержаться от прочтения этого тезиса как приговора: несовпадение кодов — это то, что требует перевода и работы (см. заключение, «Переводчик кодов»), а не природная данность, отменяющая саму возможность понимания. Даже автор строки, которую чаще всего цитируют в доказательство обратного, в собственном тексте настаивал именно на этом.

3.6. Эффект Расёмона: множественность добросовестных прочтений одного события

Если предыдущий параграф разбирал ловушку одной хрестоматийной цитаты, то настоящий обращается к произведению, которое дало имя целому классу явлений, прямо относящихся к предмету этой книги. Фильм Акиры Куросавы «Расёмон» (1950), снятый по мотивам рассказа Рюноскэ Акутагавы «В чаще» (1922), рассказывает об одном преступлении — гибели самурая в лесу — через четыре взаимоисключающих версии свидетелей и участников: разбойника, жены самурая, духа самого убитого (переданного через медиума) и случайного дровосека. Каждая версия внутренне последовательна, в каждой рассказчик выставляет себя не обязательно героем, но психологически объяснимым и по-своему достойным участником событий, — и фильм принципиально отказывается дать зрителю ключ к тому, какая из версий истинна.

Термин «эффект Расёмона» (Rashomon effect) вошёл далеко за пределы киноведения — в социальные науки, юриспруденцию, теорию свидетельских показаний — как обозначение ситуации, в которой несколько наблюдателей одного и того же события дают взаимоисключающие, но каждый по-своему добросовестные версии произошедшего, причём расхождение это не сводится к чьей-то лжи.

Именно это делает «Расёмон» точной иллюстрацией центрального тезиса главы 2 данной монографии: аберрантное декодирование — не следствие недобросовестности одной из сторон, а следствие применения разных, каждая по-своему связных интерпретативных рамок к одному и тому же означающему. Разбойник в фильме Куросавы не лжёт в том смысле, в каком лжёт обманщик, — он рассказывает историю сквозь код собственного самолюбия, точно так же как жена рассказывает её сквозь код собственного стыда, а дух самурая — сквозь код посмертной чести. Различие между «Расёмоном» и кошкой с собакой из введения книги — в том, что здесь несовпадение кодов происходит не между видами и не между нациями, а внутри одного культурного пространства, между отдельными психологическими и социальными позициями: разбойник, женщина, самурай, дровосек занимают разное положение в одной и той же знаковой системе, и именно позиция, а не культурная чуждость, определяет расхождение прочтений. Это важное дополнение к аппарату книги: несовпадение кодов, ответственное за геополитическое непонимание, — частный, хотя и особенно устойчивый случай более общего явления, которое «Расёмон» демонстрирует в чистом виде.

3.7. «Супружеская жизнь» Андре Кайятта: код, разделённый не культурой, а полом

Если «Расёмон» демонстрирует множественность прочтений внутри одной сцены, французский режиссёр Андре Кайятт в 1964 году довёл этот же принцип до предельно строгой, почти экспериментальной формы. Вместо одного фильма с несколькими эпизодами воспоминаний он снял два полнометражных фильма — «Жан-Марк, или Супружеская жизнь» (Jean-Marc ou La Vie conjugale) и «Франсуаза, или Супружеская жизнь» (Françoise ou La Vie conjugale) — с одними и теми же актёрами (Жак Шарье и Мари- Жозе На в главных ролях) и одними и теми же сюжетными узлами: знакомство, брак, измены, конфликты, распад отношений одной супружеской пары. Первый фильм излагает историю брака глазами мужа, второй — глазами жены, и, по свидетельству рецензентов, интерпретация одних и тех же сцен в двух версиях расходится не в деталях, а по существу: там, где Жан-Марк видит себя терпеливым профессионалом, вынужденным сдерживать эксцентричную и эгоистичную жену,Франсуаза в параллельной версии предстаёт (в собственном прочтении) успешной, независимой женщиной, задушенной несправедливым, контролирующим браком. Кайятт сознательно отказывается дать зрителю третью, «объективную» версию: дилогия, как и «Расёмон», работает именно через отсутствие внешней точки истины.

Ценность этого фильма для монографии в том, что он переносит логику множественных прочтений на измерение, которое часть III книги системно не рассматривала, — на код, разделяющий не нации и не цивилизации, а два пола внутри одной культуры, одной семьи, одного набора буквально одних и тех же событий. Гендерный код — со своей собственной, исторически и социально обусловленной грамматикой

прочтения ролей, обязательств и обид — оказывается не менее устойчивым источником взаимоисключающих, но по-своему добросовестных прочтений, чем национальный код, разбираемый в частях III. Дипломатические переговоры и супружеский конфликт, при всей разнице масштаба, обнаруживают структурно одну и ту же семиотическую проблему: два участника, каждый совершенно уверенный в точности собственного прочтения общей истории, расходятся не потому, что один из них лжёт, а потому что каждый закономерно и добросовестно кодирует одни и те же события сквозь свою, отличную от чужой, систему координат.

3.8. Набросок континентальной типологии: осторожность как условие метода

Материал глав 1–4, а также кинематографические примеры этого раздела, подводят к вопросу, который читатель вправе задать прямо: можно ли систематизировать своеобразие знаковых кодов по странам и континентам в виде компактной типологии — не вместо детального разбора конкретных пар в части III, а как общую ориентировочную карту? Ответ книги — да, но с той же строгой оговоркой, что и в главе 7.4: любая подобная типология — не метафизика наций, а огрублённая, статистически ориентировочная эвристика, которую часть III далее детализирует и во многом усложняет на конкретном материале.

С этой оговоркой можно наметить несколько укрупнённых ареалов. Североатлантический ареал (США, в значительной степени Великобритания) — низкоконтекстный полюс: код прямого слова, публичного обязательства, короткой исторической памяти, ориентации на контракт и результат внутри обозримого горизонта (см. 4.2). Восточноазиатский ареал (Китай, Япония, Корея) — высококонтекстный полюс с сильным акцентом на лицо, иерархию и недосказанность, но с существенными внутренними различиями: японская грамматика (см. 4.3,эпизод Никсон–Сато) отдаёт приоритет гармонии и избеганию прямого отказа сильнее, чем китайская, выстроенная в большей степени вокруг статуса и сети личных обязательств (гуаньси, см. 9.1). Ближневосточный и южноазиатский ареал (Иран, арабский мир, отчасти Турция и Пакистан) — высококонтекстный код с иным акцентом: не столько на лице как социальном капитале, сколько на достоинстве, чести и длинной исторической памяти о внешних вторжениях (см. 8.2, 11.1). Постсоветский и восточноевропейский ареал — переходный случай: формально низкоконтекстные грамматики прямого слова, унаследованные во многом от советской и досоветской государственной традиции, но с сильным субстратом статусной, персонализированной логики уважения и памяти об историческом унижении, роднящим этот ареал по отдельным осям с высококонтекстными культурами (см. главу 10). Латиноамериканский и африканский южносахарский ареалы в данной монографии затронуты по касательной и заслуживают отдельного развёрнутого исследования — уже сейчас можно отметить лишь то, что

оба демонстрируют значительно более выраженную, чем принято в упрощённых схемах, внутриареальную неоднородность: код Аргентины и код Мексики, код Нигерии и код Эфиопии расходятся между собой не менее заметно, чем код любого из них с североатлантическим полюсом, что ещё раз подтверждает главный методологический принцип книги — континент не есть код, код есть продукт конкретной истории.

Глава 4. Высокий и низкий контекст

Предыдущие главы дали книге язык описания того, что такое код и почему код разных культур не совпадает. Настоящая глава делает следующий, решающий для всей дальнейшей аргументации шаг: вводит конкретную, операциональную координатную сетку, вдоль которой национальные коды можно систематически сравнивать. Это оппозиция, предложенная антропологом Эдвардом Холлом, — высококонтекстные и низкоконтекстные культуры коммуникации. Именно эта глава образует мост, соединяющий отвлечённую семиотическую теорию частей 1–3 со сравнительной политологией, на которой строится вся часть III монографии.

4.1. Эдвард Холл: высоко- и низкоконтекстные культуры

Эдвард Холл, один из основателей межкультурной коммуникации как самостоятельной дисциплины, предложил в 1970-х годах различение, которое пережило десятилетия критики и уточнений именно потому, что улавливает нечто структурно устойчивое. В любом коммуникативном акте значение распределяется между двумя источниками: эксплицитным словесным сообщением и имплицитным контекстом — общим прошлым опытом сторон, ситуацией, невербальными сигналами, статусом говорящих, историей отношений. Культуры систематически различаются тем, какая доля смысла возлагается на первый источник, а какая — на второй.

В низкоконтекстной культуре коммуникации основная нагрузка смысла лежит на самом словесном сообщении: оно должно быть эксплицитным, полным, самодостаточным — понятным даже человеку, вовсе не знакомому с ситуацией и историей отношений сторон. В высококонтекстной культуре, напротив, значительная, часто большая часть смысла остаётся невысказанной и восстанавливается слушателем из общего контекста, статуса, интонации, паузы, предыстории отношений; прямое, полностью эксплицитное высказывание может даже восприниматься как избыточное, невежливое или как признак недоверия к собеседнику, который «и так должен понимать».

Важно с самого начала подчеркнуть, каким образом эта оппозиция встраивается в уже выстроенный аппарат книги. Высокий и низкий контекст — не новая, отдельная теория, а конкретизация той же самой проблемы кода, которой были посвящены главы 1–3: два полюса

континуума задают систематически разные конвенции распределения смысла между эксплицитным знаком и его контекстом, а значит — систематически разные точки, в которых будет происходить аберрантное декодирование при столкновении культур с разных полюсов.

4.2. Низкий контекст (США): смысл в словах, прямота, «да значит да»

Соединённые Штаты в компаративной литературе по межкультурной коммуникации неизменно приводятся как один из наиболее чистых образцов низкоконтекстной культуры — что имеет собственные исторические корни: страна иммигрантов, изначально лишённая общей многовековой истории и общего культурного бэкграунда, была вынуждена вырабатывать способы коммуникации, не полагающиеся на подразумеваемое общее знание, а опирающиеся на эксплицитно проговорённое слово, контракт, письменную договорённость.

Следствия этого кода для дипломатической практики многочисленны и системны. Прямое высказывание ценится выше уклончивого; согласие подразумевает эксплицитное «да», а не молчаливое непротиворечие; сделка (deal) как культурная форма — с чётко прописанными условиями, сроками и обязательствами обеих сторон — воспринимается как естественный, едва ли не единственно мыслимый формат серьёзной договорённости. Публичность также встроена в код: заявления, сделанные открыто, перед камерами, воспринимаются как более весомые и более обязывающие, чем кулуарные договорённости, — обратная логика по отношению к высококонтекстным культурам, где именно непубличность разговора часто служит признаком его серьёзности.Наконец, характерная для низкоконтекстной, ориентированной на будущее культуры короткая историческая память: конфликт полувековой давности рассматривается как во многом закрытая глава, тогда как для собеседника из высококонтекстной культуры с более длинной исторической памятью та же история может оставаться живой и структурирующей текущую политику.

4.3. Высокий контекст (Китай, Иран, Япония, арабский мир): смысл в паузе и ритуале

На противоположном полюсе континуума Холла располагается широкий и внутренне неоднородный кластер культур — восточноазиатских, ближневосточных, во многом южноевропейских, — объединённых, при всех существенных различиях между собой, общей склонностью к высококонтекстной коммуникации. В Китае, Иране, Японии, странах арабского мира значительная часть политически значимого смысла кодируется не в прямом высказывании, а в том, что остаётся невысказанным, — в паузе перед ответом, в выборе формулировки,допускающей несколько прочтений, в ритуальной стороне встречи, порой значащей больше, чем её словесное содержание.

Прямой отказ, распространённая в низкоконтекстной культуре форма коммуникации, во многих высококонтекстных традициях воспринимается как грубость, разрывающая отношения, — предпочтение отдаётся уклончивому, сохраняющему лицо обеих сторон ответу, значение которого («нет» под видом «это будет сложно» или «нужно подумать») должно быть восстановлено слушателем из контекста, а не считано с поверхности произнесённых слов. Молчание в паузе переговоров, воспринимаемое низкоконтекстным партнёром как пустота,требующая заполнения — новым предложением, уступкой, — в высококонтекстной традиции нередко несёт собственную содержательную нагрузку: обдумывание, демонстрацию значимости момента, испытание терпения собеседника. Историческая память в этих культурах, как правило, значительно длиннее американской:тысячелетия государственной традиции формируют иной масштаб отсчёта, в котором столетие — не эпоха, а один эпизод в длинной последовательности.

Хрестоматийным для всей литературы о высококонтекстной дипломатии стал эпизод американо-японских переговоров ноября 1969 года. Президент Никсон добивался от премьер-министра Сато Эйсаку обязательства ограничить японский текстильный экспорт в США — вопрос, имевший для Никсона острое внутриполитическое значение. Сато, по устоявшейся реконструкции этой встречи, ответил формулой «дзэнсё симасу» (善処します) — оборотом, буквально переводимым как «приложу все усилия», «поступлю наилучшим образом», но в японской высококонтекстной грамматике часто выполняющим функцию вежливого уклонения: обещания отнестись к вопросу серьёзно, не содержащего обязательства конкретного результата. Никсон, декодировав ответ по низкоконтекстному коду — «он сказал, что сделает, значит, сделает», — уехал в убеждении, что сделка заключена; когда в последующие месяцы ограничения так и не материализовались, в Вашингтоне это было прочитано как прямое нарушение личного обещания, и раздражение Никсона, по свидетельствам мемуаристов,надолго отравило двусторонние отношения, отозвавшись в жёсткости последующих «никсоновских шоков». Показательно, что в этом эпизоде — в отличие от казусов из главы 2 — не было даже ошибки перевода в узком смысле: слова были переданы верно; непереведённой осталась прагматика, тот высококонтекстный слой, в котором «приложу все усилия» означает нечто существенно меньшее, чем обещание.

4.4. Хронемика и проксемика: время и дистанция как знаки

Холл, помимо основной оппозиции контекста, ввёл ещё два понятия, критически важных для полноты анализа: хронемику — изучение того, как культура структурирует и означивает время, — и проксемику — изучение того, как культура структурирует и означивает физическое пространство и дистанцию между собеседниками. Оба этих измерения —

не периферийный довесок к вербальной коммуникации, а полноценные, самостоятельные знаковые системы.

Время как знак проявляется, в частности, в том, насколько допустимым и как интерпретируется опоздание, насколько жёстко или гибко трактуется повестка встречи, каков приемлемый темп ведения переговоров: для монохронной, низкоконтекстной культуры типично последовательное, по расписанию, продвижение от пункта к пункту повестки и восприятие затягивания переговоров как признака слабой заинтересованности или тактики измора; для полихронной, высококонтекстной культуры типично более гибкое, не жёстко привязанное к расписанию течение переговоров, где неспешность может, напротив, читаться как знак серьёзности отношения к вопросу, а стремление ускорить процесс — как неуважение к его значимости. Пространство как знак проявляется в дистанции, которую собеседники считают комфортной, в значении рассадки за столом переговоров, в символической нагрузке того, кто к кому приезжает с визитом, — все эти на первый взгляд протокольные детали являются полноценными сообщениями, подлежащими прочтению по собственному коду, а не нейтральным логистическим фоном переговоров. Этой теме — грамматике ритуала и протокола как самостоятельного канала политической коммуникации — будет посвящена отдельная, шестая глава книги.

4.5. Хофстеде как дополнительная координатная сетка

Оппозиция высокого и низкого контекста, при всей своей объяснительной силе, не исчерпывает пространство межкультурных различий, значимых для геополитического анализа, и глава завершается кратким указанием на дополнительный, во многом независимый от неё инструмент — модель культурных измерений Герта Хофстеде, разработанную на основе масштабного эмпирического исследования корпоративных культур в десятках стран.

Из нескольких измерений, предложенных Хофстеде, для целей данной книги особенно продуктивны два. Дистанция власти (power distance) — степень, в которой общество принимает неравномерное распределение власти как нормальное и легитимное, — напрямую влияет на то, каким образом воспринимается иерархия в дипломатическом протоколе: уровень представительства делегации, то, кто с кем ведёт переговоры напрямую, а кто — через посредников, само по себе становится значимым знаком статуса и уважения именно в культурах с высокой дистанцией власти. Избегание неопределённости (uncertainty avoidance) — степень терпимости общества к двусмысленности и непредсказуемости — объясняет, почему одна и та же дипломатическая формулировка,намеренно оставляющая пространство для различных интерпретаций (излюбленный инструмент высококонтекстной дипломатии, позволяющий сохранить лицо всем сторонам), в культуре с низкой

толерантностью к неопределённости может восприниматься не как разумная гибкость, а как тревожная уклончивость, требующая немедленного прояснения. Взятые вместе, измерения Холла и Хофстеде образуют двумерную координатную сетку, вдоль которой часть III монографии будет размещать конкретные пары геополитического непонимания.

Однако у всего аппарата глав 1–4 есть слепое пятно, которое пора назвать прямо. Семиотика — при всей своей объяснительной силе — отвечает на вопрос «как устроена знаковая система» так, как если бы аналитик наблюдал её со стороны, извне, не будучи сам носителем какого-либо кода. Но аналитик, реконструирующий чужой код, не наблюдает из ниоткуда — он смотрит из собственной, исторически и культурно обусловленной позиции, и эта позиция участвует в самом акте понимания, а не остаётся нейтральным окном. Разговор об этом участии — предмет второй традиции, вынесенной в заголовок книги наравне с семиотикой: герменевтики.

Глава 5. Герменевтика: искусство понимания как второй инструмент

Если семиотика — это грамматика знаковых систем, то герменевтика — это дисциплина о том, что происходит в момент, когда один человек пытается понять смысл, вложенный другим человеком, через дистанцию времени, культуры или намерения. Обе традиции родились из разных задач: семиотика — из необходимости описать структуру языка и других знаковых систем; герменевтика — из практики истолкования священных и юридических текстов, авторы которых недоступны для прямого вопроса. Но обе традиции, при ближайшем рассмотрении, бьются об одну и ту же стену — невозможность прямого, немедиированного доступа к чужому смыслу, — и потому вместе образуют более полный инструментарий, чем каждая по отдельности.

5.1. Шлейермахер и Дильтей: понимание против объяснения

Фридрих Шлейермахер, разрабатывая на рубеже XVIII–XIX веков общую герменевтику как искусство понимания (Kunst des Verstehens), впервые поставил задачу систематически: не толковать отдельные тексты по случаю, а выработать общий метод, позволяющий понять высказывание другого человека лучше, чем тот понимал сам себя, — реконструируя как грамматический, языковой контекст высказывания, так и психологический контекст личности говорящего.

Вильгельм Дильтей на рубеже XIX–XX веков придал этой задаче эпистемологический вес, введя различение, ставшее с тех пор одним из фундаментальных для гуманитарного знания: объяснение (Erklären) — метод естественных наук, устанавливающий каузальные закономерности между внешне наблюдаемыми явлениями, — и понимание (Verstehen) — метод наук о духе, направленный на постижение смысла человеческих

действий и высказываний изнутри, через вживание (Einfühlung) в жизненный контекст, в котором этот смысл был порождён. Для настоящей монографии это различение методологически принципиально: семиотический анализ кода (главы 1–4) во многом ближе к объяснению — он устанавливает структурные закономерности, по которым означающие связываются с означаемыми внутри системы. Герменевтическое понимание — операция иного рода: она направлена не на структуру системы, а на конкретный акт, в котором один участник геополитического взаимодействия пытается постичь, что именно имел в виду другой, — и именно эта операция, а не абстрактное знание кода, разыгрывается в кабинете каждого реального дипломата и аналитика в момент чтения конкретного донесения.

5.2. Герменевтический круг: часть и целое

Центральное методологическое понятие герменевтики — герменевтический круг: чтобы понять отдельную часть текста, нужно уже иметь некоторое понимание целого, к которому эта часть принадлежит, но само это понимание целого складывается не иначе как из понимания составляющих его частей. Круг этот не порочен и не устраним — он описывает саму структуру человеческого понимания, а не логическую ошибку, которую следовало бы исправить.

Перенесённый в геополитику, герменевтический круг воспроизводит проблему, уже знакомую читателю по главе 8 в другой формулировке: чтобы верно декодировать отдельный дипломатический сигнал, аналитик должен уже располагать некоторым пониманием кода отправителя как целого — но само это понимание кода складывается не иначе как из накопления и сопоставления множества отдельных, уже интерпретированных сигналов. Матрица семиотической пары (см. 8.2) фактически формализует движение по этому кругу: реконструкция кода стороны А уточняется каждым новым эпизодом, а каждый новый эпизод, в свою очередь, прочитывается уже сквозь ранее сложившееся, пусть предварительное, понимание кода. Задача аналитика — не выйти из круга (это, по герменевтической традиции, невозможно), а войти в него правильно, с должной степенью методологической самоотчётности.

5.3. Гадамер: предпонимание, предрассудок как условие, слияние горизонтов

Ганс-Георг Гадамер в «Истине и методе» (1960) довёл герменевтическую традицию до её наиболее радикальной и, для целей этой книги, наиболее продуктивной формы. Ключевой тезис Гадамера, идущий вразрез с интуицией Просвещения: предрассудок (Vorurteil, буквально — «пред- суждение») не есть исключительно препятствие для понимания, подлежащее устранению ради объективности, — предрассудок есть условие возможности понимания как такового. Интерпретатор всегда подходит к тексту или к чужому высказыванию не с пустого места, а из определённой исторически сложившейся традиции, которая и делает

возможным сам акт понимания, задавая ему исходные вопросы и категории.

Из этого тезиса вырастает понятие горизонта (Horizont) — совокупности того, что видимо и мыслимо интерпретатору с его конкретной исторической и культурной позиции, — и центральное для Гадамера понятие слияния горизонтов (Horizontverschmelzung): подлинное понимание чужого текста или чужой культуры происходит не через отказ интерпретатора от собственного горизонта (что, по Гадамеру, невозможно и даже не является желательной целью), а через продуктивное столкновение и частичное срастание двух горизонтов —своего и чужого, — в результате которого оба несколько расширяются и видоизменяются.

Для монографии это не абстрактное философское уточнение, а прямая методологическая поправка к материалу главы 8, где формулировался риск проекции и «семиотического ориентализма». Гадамеровская поправка звучит так: требование полностью устранить собственный код аналитика при реконструкции чужого — не просто труднодостижимый идеал, а поставленная в принципе неверно задача. Аналитик неизбежно подходит к материалу из собственного горизонта — и вопрос не в том, как этот горизонт устранить, а в том, как сделать его явным,отрефлексированным и открытым для продуктивного столкновения с горизонтом изучаемой стороны. Это существенно смещает акцент методологии книги: не «нейтральная точка зрения» как недостижимый ориентир, а осознанное, дисциплинированное слияние горизонтов как реалистичная и достижимая цель.

5.4. Рикёр: дистанциация и герменевтика подозрения

Поль Рикёр добавил к гадамеровской традиции два понятия, особенно значимые для анализа геополитических текстов — дипломатических документов, договоров, публичных заявлений. Первое — дистанциация (distanciation): в момент фиксации устного высказывания в письменном тексте (договоре, коммюнике, резолюции) смысл этого текста частично отрывается от первоначального намерения автора и от исходного контекста его порождения, начиная жить собственной, независимой интерпретативной жизнью. Это прямо объясняет механику, уже разобранную в главе 7.1 на примере резолюции 242 ООН и «конструктивной двусмысленности»: договорной текст, будучи зафиксирован, становится ареной борьбы интерпретаций, не сводимой к тому, что «на самом деле имели в виду» его составители, — дистанциация делает многозначность не побочным эффектом плохой формулировки, а структурным свойством любого зафиксированного текста.

Второе понятие Рикёра — различение между герменевтикой веры (или восстановления смысла) и герменевтикой подозрения (l’école du soupçon), к которой Рикёр относил Маркса, Ницше и Фрейда как мыслителей,

читающих поверхностный смысл текста как маскировку более глубокого, скрытого содержания — классового интереса, воли к власти, вытесненного желания. Для монографии эта оппозиция задаёт полезный диагностический инструмент: значительная часть геополитического аберрантного декодирования, разобранного в частях II–III, возникает именно из того, что одна сторона читает сигнал другой в режиме герменевтики подозрения (за жестом доброй воли ищут скрытый умысел, см. 9.3 об иранском прочтении американских уступок) там, где отправитель кодировал сообщение в режиме герменевтики веры — как то, чем оно кажется на поверхности. Различение режима прочтения — подозрительного или доверительного — само по себе часть кода, а не нейтральная техническая процедура: смена режима, как показывает глава 14 (Россия — Армения), может произойти внутри одной и той же пары со временем, и именно эта смена, а не появление новых фактов, зачастую и составляет суть перехода от союзнического доверия к обвинениям в предательстве.

5.5. Семиотика и герменевтика: где сходятся, где расходятся, как книга использует обе

Обе традиции отвергают наивное представление о прозрачном, немедиированном доступе к смыслу — в этом их фундаментальное согласие, делающее их естественными союзниками, а не конкурентами за одно и то же место в теоретическом аппарате книги. Но опираются они на смысл по-разному. Семиотика по преимуществу структуралистична: она описывает систему конвенций — код — как объект, существующий вне конкретного акта интерпретации, и в этом смысле сохраняет позицию внешнего наблюдателя, каталогизирующего означающие и означаемые. Герменевтика принципиально рефлексивна: она делает самого интерпретатора, его предпонимание и его горизонт частью того, что подлежит анализу, а не нейтральной точкой отсчёта за пределами исследуемого материала.

Именно это различие определяет то, как книга использует обе традиции дальше. Семиотический аппарат — знак, код, высокий и низкий контекст — даёт язык описания, необходимый для того, чтобы вообще зафиксировать, что означающее у разных сторон связано с разными означаемыми (этому посвящены главы 1–4 и содержательные разборы части III). Герменевтический аппарат — предпонимание, горизонт, слияние горизонтов, различение подозрения и доверия — даёт дисциплину, необходимую для того, чтобы сам процесс реконструкции чужого кода не превратился в проекцию собственного. Показательно, что критерии, введённые в главе 8.4 для проверки состоятельности реконструкции кода — конвергентное подтверждение источников, ретроспективная предсказательная сила, симметричная строгость применения метода к обеим сторонам пары, — это, по существу,операционализированные требования гадамеровского слияния горизонтов: они не устраняют горизонт аналитика (что невозможно), а

заставляют его быть явным, проверяемым и симметрично применённым. Именно в этом смысле монография использует не семиотику или герменевтику по отдельности, а семиотику, дисциплинированную герменевтикой, — подход, который её заголовок обещает с самого начала.

5.6. Герменевтика геополитики

Собранный в главе аппарат стоит теперь свести в единую формулу, применимую напрямую к материалу частей III–IV, — герменевтику геополитики как самостоятельную оптику, дополняющую семиотику геополитики, которой посвящена основная часть книги. Если семиотика геополитики — как было заявлено уже в 0.4 — рассматривает международные отношения как непрерывный процесс производства и интерпретации знаков, то герменевтика геополитики добавляет к этому тезису вопрос, который семиотика систематически оставляет за скобками: из какой позиции, из какого горизонта ведётся это прочтение — и чьего.

Три вывода из этой главы задают контур герменевтики геополитики как рабочего инструмента, а не декоративной надстройки. Во-первых, аналитик международных отношений — не бесстрастный дешифровщик чужого кода, наблюдающий его извне, а сам носитель предпонимания, сформированного собственной дипломатической традицией, языком аналитических записок, в которых его учили мыслить, и историческим опытом его страны; герменевтика геополитики требует сделать этот горизонт явным первым шагом анализа, а не постфактум-оговоркой. Во- вторых, чтение любого геополитического сигнала происходит по герменевтическому кругу: единичное сообщение (заявление министра, военные учения, дипломатическая пауза) осмысляется через предварительное понимание кода отправителя как целого, а само это понимание кода складывается и уточняется через накопление именно таких единичных сообщений, — аналитик не может выйти из этого круга и не должен пытаться, его задача — войти в него дисциплинированно, начиная с триангуляции источников (глава 8.1) и заканчивая проверкой на риск проекции (глава 8.4). В-третьих, режим прочтения — герменевтика подозрения или герменевтика доверия (см. 5.4) — сам является частью анализируемой ситуации, а не нейтральным инструментом наблюдателя: смена режима прочтения одной стороной часто исторически предшествует и провоцирует смену кода другой, что превращает пары взаимных обвинений в предательстве (глава 14) в предмет герменевтического, а не только семиотического анализа — там, где семиотика фиксирует, что стороны вкладывают разное содержание в общий знак, герменевтика объясняет, почему сам режим прочтения этого знака сменился именно в этот исторический момент, а не раньше и не позже.

Герменевтика геополитики, иначе говоря, не заменяет семиотику геополитики, а достраивает её до полного цикла: семиотика даёт словарь

для описания того, что было прочитано неверно; герменевтика — грамматику для понимания того, откуда смотрел тот, кто прочитал, и можно ли было прочитать иначе при том же самом горизонте. Этот двойной аппарат — семиотический и герменевтический одновременно — и применяется без изъятия во всех последующих частях книги, даже там, где явные отсылки к Гадамеру или Рикёру более не повторяются: каждый разбор кода стороны А и стороны Б в части III — это уже не только каталогизация знаков, но и слияние горизонтов, произведённое настолько добросовестно, насколько это вообще в силах отдельного исследователя.

Часть II. Аппарат: как читать геополитические знаки Глава 6. Сигнал в международной политике

Части I книги хватило, чтобы установить: знак произволен, код культурно специфичен, а высоко- и низкоконтекстные традиции распределяют смысл между словом и контекстом принципиально по-разному. Однако семиотика сама по себе — теория знака вообще, безотносительно к тому, кто и зачем его использует в политическом противостоянии. Настоящая глава совершает необходимый перенос: соединяет семиотический аппарат с собственно теорией международных отношений, а именно с той её ветвью, что занимается сигнализированием — сознательной, стратегической передачей информации о намерениях в условиях, где прямому заявлению нельзя доверять просто потому, что оно ничего не стоит произнести.

6.1. Томас Шеллинг: сигнализирование, молчаливый торг, фокальные точки

Томас Шеллинг, один из основателей теоретико-игрового анализа стратегического поведения, поставил вопрос, который на первый взгляд кажется чисто техническим, но на деле образует ядро всей проблематики международных сигналов: как стороны, не доверяющие друг другу и не имеющие возможности заключить обязывающее соглашение, координируют поведение и передают друг другу значимую информацию о собственных намерениях? Его ответ строится вокруг понятия сигнализирования (signaling) — действия, ценность которого как сообщения определяется не столько его содержанием, сколько его издержками и структурой стимулов, стоящих за его подачей.

Отдельного внимания заслуживает шеллинговское понятие фокальной точки (focal point, или Schelling point) — решения, к которому стороны приходят не в результате явного согласования, а потому, что оно интуитивно, конвенционально выделяется среди прочих вариантов как «естественное», salient. Показательно, что сама природа фокальной точки — глубоко семиотична: то, что делает определённый вариант «естественно выделяющимся», задаётся не логикой игры самой по себе, а

общим культурным фоном, разделяемыми конвенциями, тем самым кодом, о котором шла речь в частях I. Одна и та же переговорная позиция может быть фокальной точкой для сторон с общим культурным кодом — и совершенно не читаться как таковой для сторон, чьи коды расходятся, что делает шеллинговскую теорию координации не альтернативой семиотическому анализу, а его естественным продолжением в область стратегического взаимодействия.

Лабораторией шеллинговских идей — и одновременно их самым известным испытанием — стал Карибский кризис 1962 года, к которому обращалось уже введение книги. Семиотически насыщен здесь буквально каждый элемент: выбор Кеннеди в пользу морского «карантина» вместо блокады был прежде всего выбором знака — слово «блокада» в международно-правовом коде означало акт войны, тогда как «карантин», обозначая физически почти то же действие, посылал сообщение о жёсткости без объявления войны. Знаменитый эпизод с «двумя письмами Хрущёва» — когда за эмоциональным, примирительным посланием 26 октября последовало жёсткое официальное письмо 27-го, а Белый дом принял решение ответить на первое, проигнорировав второе, — представляет собой редкий случай осознанного выбора получателем того из конкурирующих сигналов, на который он предпочитает реагировать: декодирование здесь стало активным, стратегическим действием. Наконец, сама развязка — публичный вывод ракет в обмен на непубличное обязательство убрать американские ракеты из Турции — была найдена именно как фокальная точка с асимметричной публичностью, позволившая каждой стороне предъявить своей аудитории собственную версию исхода. Кризис, начавшийся как катастрофический сбой взаимного прочтения, разрешился, по существу, виртуозной совместной работой со знаками — и в этом качестве он будет возникать на страницах книги ещё не раз.

6.2. Роберт Джервис: «Восприятие и заблуждение в международной политике»

Роберт Джервис в своей ключевой работе «Perception and Misperception in International Politics» подошёл к той же проблеме с другой стороны — не от теории игр, а от когнитивной психологии восприятия. Его центральный тезис: государственные деятели систематически интерпретируют действия других государств не нейтрально, а сквозь призму собственных заранее сложившихся представлений, ожиданий и исторического опыта — причём делают это не по злому умыслу и не по глупости, а в силу самой структуры человеческого восприятия, которое никогда не бывает свободным от предшествующей теории.

Джервис описывает несколько устойчивых искажений восприятия, особенно значимых для нашей темы. Одно из них — склонность видеть в действиях оппонента больше централизованного замысла и координации, чем там реально присутствует (illusion of centralized direction): противоречивые или случайные по своей природе сигналы

прочитываются наблюдателем как часть единого, продуманного плана, потому что наблюдателю трудно поверить в то, что оппонент, как и он сам, действует непоследовательно, под влиянием внутренних противоречий и бюрократической неразберихи. Другое — склонность интерпретировать неоднозначные действия оппонента в соответствии с уже сложившимся образом («если мы считаем противника агрессивным, то и оборонительное по сути действие прочитывается как подготовка к нападению»), что создаёт самоподдерживающийся цикл взаимного укрепления враждебных образов. Соединение Джервиса с семиотической рамкой книги проясняет механизм этих искажений на более глубоком уровне: предшествующая «теория», сквозь которую наблюдатель интерпретирует действия оппонента, — это и есть, в терминах данной монографии, код, применяемый к декодированию сигнала, причём код, включающий не только культурную, но и ситуативно-историческую, накопленную в предыдущих раундах взаимодействия составляющую.

6.3. «Дорогие» сигналы против «дешёвых слов»: чему верят государства

Из теории игр в анализ международных сигналов пришло разделение, без которого невозможно понять, почему государства вообще должны доверять каким-либо сигналам друг друга в условиях, где прямая ложь не наказуема немедленно. Дешёвые слова (cheap talk) — заявления, не сопряжённые с реальными издержками или риском для стороны, их произносящей: их легко произнести независимо от истинности намерений, а значит, их информационная ценность в теоретико-игровой модели минимальна — рациональный наблюдатель не должен пересматривать свои ожидания только на основании подобного заявления. Дорогие, или издержкозатратные, сигналы (costly signals) — действия, которые невыгодно или рискованно совершать стороне, чьи истинные намерения отличаются от заявляемых: именно поэтому такие действия обладают подлинной информационной ценностью — их совершение само по себе является свидетельством, а не просто утверждением.

Мобилизация войск, публичное принятие на себя международных обязательств перед собственным электоратом (audience costs, ещё одно ключевое понятие этой литературы — издержки, которые правитель понесёт внутри страны, если не выполнит публично данное обещание), необратимые экономические жертвы — всё это дорогие сигналы именно потому, что они делают отступление затратным, а значит, повышают достоверность продемонстрированного намерения. Однако — и здесь семиотическая рамка книги добавляет существенную поправку к чисто теоретико-игровому анализу — дороговизна сигнала сама по себе не гарантирует его правильного декодирования. Дорогой сигнал, поданный по коду отправителя, может быть попросту не прочитан как дорогой получателем, чей код иначе оценивает издержки и риски того же действия: то, что стоит колоссальных политических издержек в

низкоконтекстной, электорально чувствительной системе, может восприниматься в другой системе как рутинный, малозначимый жест, и наоборот. Достоверность сигнала — понятие не только теоретико- игровое, но и семиотическое: она зависит не только от объективных издержек подачи сигнала, но и от того, распознаёт ли получатель эти издержки как значимые в собственной системе координат.

6.4. Демонстрация силы и демонстрация сдержанности как равноправные сообщения

Завершает главу тезис, методологически центральный для всего дальнейшего изложения, в особенности для части III. Литература по международным отношениям, а вслед за ней и обыденное политическое мышление, склонны интуитивно относиться к демонстрации силы как к «содержательному» сигналу, а к сдержанности — как к отсутствию сигнала, к паузе, к нейтральному фону, на котором проявляется настоящее сообщение. Настоящая монография настаивает на симметричном прочтении: сдержанность — такое же полноценное, кодированное сообщение, как и демонстрация силы, и с семиотической точки зрения не существует никакого «немого», лишённого значения действия государства на международной сцене, коль скоро на это действие направлено внимание наблюдателя.

Отказ от военного ответа на провокацию, воздержание от комментария, намеренное отсутствие делегации на символически значимом мероприятии — каждое из этих действий столь же насыщено смыслом, сколь и его противоположность, просто смысл этот кодируется и прочитывается иначе, причём — что критически важно — прочитывается по-разному в разных кодовых системах. В низкоконтекстной, ориентированной на прямое действие системе сдержанность нередко декодируется как слабость, нерешительность или отсутствие интереса; в высококонтекстной системе та же сдержанность может кодироваться отправителем как выражение силы, достоинства и уверенности, не нуждающейся в демонстративном подтверждении, — и именно в этом зазоре прочтений лежит один из самых воспроизводимых источников геополитического непонимания, детальному разбору которого посвящена модельная восьмая глава книги.

Показательный пример такой асимметрии сдержанности даёт эпизод войны в Персидском заливе 1991 года: Израиль, подвергшийся ударам иракских ракет «Скад», по настоятельной просьбе Вашингтона воздержался от ответного удара, чтобы не спровоцировать выход арабских членов антииракской коалиции из союза. В израильском низкоконтекстном коде, где военный ответ на прямое нападение — почти автоматический, ожидаемый элемент доктрины сдерживания, эта демонстративная сдержанность была воспринята значительной частью собственного общества не как стратегическая мудрость, а как болезненное, вынужденное отступление от базового кода собственной безопасности; для арабских участников коалиции, напротив, сам факт

израильской несдержанности представлял собой существенный политический риск именно потому, что нанёс бы удар не просто по территории Ирака, но по коду коалиционной легитимности, в котором участие в союзе, включающем военные действия против Израиля, было немыслимо. Одна и та же сдержанность здесь функционировала одновременно как травматичное молчание в одном коде и как необходимое условие сохранения всей архитектуры взаимодействия — в другом.

6.5. Экономический знак: санкции, тарифы и валюта как форма сигнализирования

Отдельного, кратного упоминания заслуживает категория сигналов, которую часть II до сих пор явно не выделяла, хотя материал для неё разбросан по всей книге, — экономические инструменты как самостоятельный, притом всё более значимый в XXI веке канал геополитической коммуникации. Санкции, тарифы, заморозка активов,отключение от международных платёжных систем (в частности, от SWIFT) естественно укладываются в категорию дорогих сигналов в шеллинговском смысле (см. 6.3): их введение сопряжено с реальными экономическими издержками для отправителя, а значит, обладает подлинной информационной ценностью — совершение этого действия само по себе есть свидетельство серьёзности намерений, а не просто декларация.

Однако экономический сигнал наследует ту же проблему, что и любой другой знак, разобранный в этой книге: его дороговизна и его декодируемое значение — не одно и то же. Санкционный пакет, задуманный отправителем как индекс решимости и одновременно как приглашение к переговорам («мы готовы снять это в обмен на уступку»), в коде получателя, отягощённом историей и о котором подробно пойдёт речь в главе 9 применительно к Ирану, нередко декодируется не как приглашение, а как продолжение многолетней политики удушения, требующее не уступки, а демонстративной стойкости, — тот же механизм инверсии смысла, что и в случае прямого политического давления (см. 9.3). Валютный курс и объём золотовалютных резервов государства также функционируют как знаки в системе Пирса: индекс реального экономического положения для одних наблюдателей, символ национального суверенитета и независимости от внешнего давления — для других, что объясняет, почему решения в этой сфере (например, отказ от расчётов в определённой валюте) часто несут символическую нагрузку, значительно превышающую их непосредственный экономический эффект. Дальнейшее развитие этой темы — предмет отдельного исследования, выходящего за рамки настоящей монографии, но сам факт того, что экономический канал коммуникации подчиняется тем же семиотическим закономерностям, что и военный, ритуальный или вербальный, — важное методологическое дополнение к аппарату части II.

Глава 7. Грамматика молчания

Если предыдущая глава установила общий принцип — сдержанность есть полноценное сообщение, а не отсутствие сообщения, — то настоящая глава посвящена систематическому разбору того, как именно устроена эта «грамматика несказанного»: из каких конкретных элементов она складывается и как её читать. Несказанное — не просто теоретическая возможность, а важнейший, зачастую главный канал геополитической коммуникации, требующий не менее строгого анализа, чем эксплицитное заявление.

7.1. Неявность, недосказанность, намеренная двусмысленность как инструменты

Первый и самый очевидный элемент этой грамматики — сознательное конструирование двусмысленности как дипломатического инструмента, а не как случайного дефекта формулировки. Стратегическая двусмысленность (strategic ambiguity) — формулировка, намеренно допускающая несколько прочтений, — позволяет стороне одновременно послать разным аудиториям разные сообщения, сохранить пространство для манёвра и избежать связывающих обязательств явного заявления. Классический пример из дипломатической практики — формулировки, касающиеся статуса Тайваня в американо-китайских отношениях на протяжении десятилетий: намеренная неопределённость здесь не признак нерешённости вопроса, а сознательно поддерживаемая конструкция, устраивающая (пусть по разным причинам) обе стороны больше, чем любая эксплицитная формулировка.

Двусмысленность как политический инструмент стара, как сама политика, и античность оставила её архетипический образ. Геродот рассказывает, как лидийский царь Крез, готовясь к войне с Персией, вопросил Дельфийского оракула и получил ответ: перейдя реку Галис, он разрушит великое царство. Крез декодировал пророчество единственным способом, который допускал его собственный код — код царя, уверенного в своём превосходстве: великим царством, обречённым на разрушение, могла быть только Персия. Царством, которое он разрушил, оказалось его собственное. Гениальность (и цинизм) дельфийской формулы в том, что она была истинной при любом исходе — оракул переложил всю работу означивания на получателя, заранее обеспечив себе алиби; Крез, явившись после катастрофы с упрёком, получил ответ, который следовало бы высечь над входом любой аналитической службы: ему следовало спросить, чьё именно царство имелось в виду. Современная дипломатия владеет тем же искусством вполне сознательно — практика, закрепившаяся под именем «конструктивной двусмысленности» (constructive ambiguity), термином, который прочно ассоциируется с переговорным стилем Генри Киссинджера. Хрестоматийный образец — резолюция 242 Совета Безопасности ООН (1967), английский текст которой требует вывода израильских сил «с территорий» (from territories), занятых в

ходе конфликта, тогда как равно аутентичный французский текст — «с [этих] территорий» (des territoires), с определённым артиклем, то есть со всех территорий. Расхождение не было небрежностью переводчиков:неопределённость объёма обязательства была тем единственным условием, при котором текст мог быть принят всеми сторонами, и десятилетия последующей дипломатии на Ближнем Востоке в известном смысле были спором о недостающем артикле.

Важно различать двусмысленность как дефект — следствие неумелой или поспешной формулировки, порождающее непреднамеренное аберрантное декодирование, — и двусмысленность как инструмент, сознательно применяемый отправителем именно потому, что определённость в данный момент невыгодна ни одной из сторон.Аналитик, реконструирующий чужой код, обязан уметь различать эти два случая: в первом задача — указать на сбой и предложить прояснение; во втором — понять, какую функцию выполняет сама неопределённость, и не пытаться «исправить» то, что было сконструировано намеренно.

7.2. Ритуал и протокол: рукопожатие, рассадка, длительность визита как текст

Второй элемент грамматики молчания — ритуальная, протокольная сторона дипломатического взаимодействия, которая в низкоконтекстном восприятии часто ошибочно относится к «оформлению», нейтральному фону, на котором происходит настоящее, содержательное общение. Семиотический анализ настаивает на обратном: протокол есть полноценный текст, требующий прочтения наравне со словесным содержанием переговоров, а в высококонтекстных традициях — нередко более информативный текст, чем сами произнесённые слова.

Продолжительность рукопожатия и то, кто первым протягивает руку; порядок и уровень представительства делегации; то, кто наносит визит первым, а кто принимает у себя, — символически нагруженная асимметрия статуса; рассадка за столом переговоров, отражающая или намеренно искажающая относительный статус участников; длительность самого визита, вплоть до минуты просчитываемая обеими сторонами протокольных служб, — всё это элементы единой знаковой системы, и умение прочитать этот параллельный, невербальный текст часто даёт больше информации о реальном положении дел в отношениях сторон, чем итоговое коммюнике, написанное намеренно нейтральным дипломатическим языком.

Сила протокольного знака такова, что он способен жить в политике десятилетиями — дольше, чем породившие его обстоятельства. Самый известный пример — история одного несостоявшегося рукопожатия: согласно широко разошедшемуся рассказу, на Женевской конференции 1954 года государственный секретарь США Джон Фостер Даллес отказался пожать протянутую руку премьера КНР Чжоу Эньлая. Историки расходятся в деталях и даже в самом факте эпизода: ряд

исследователей и участников, включая самого Генри Киссинджера в его позднейших работах о Китае, прямо ставили под сомнение историческую достоверность этого рассказа, отмечая отсутствие надёжного документального подтверждения и вероятность его позднейшего оформления как политического анекдота. Для семиотического анализа показательна именно дальнейшая судьба этого рассказа, независимо от его фактической достоверности: он стал работающим знаком, частью китайского кода прочтения американских жестов, — и восемнадцать лет спустя Ричард Никсон, спускаясь по трапу в пекинском аэропорту в феврале 1972 года, демонстративно, издалека протянул Чжоу Эньлаю руку первым — жест, который сам Никсон в мемуарах прямо описывал как сознательное стирание женевского оскорбления, независимо от того, установлен ли достоверно факт самого оскорбления. Одно рукопожатие, отменяющее другое через два десятилетия и подводящее черту под эпохой, — трудно найти более чистую иллюстрацию того, что протокол есть текст, а не оформление. Той же логикой символической отмены был продиктован и выбор бокала шампанского, поднятого в тот визит за здоровье хозяев, и вся хореография «дипломатии пинг-понга», предварившей визит: обмен спортивными делегациями был именно сообщением, отправленным по каналу, позволявшему обеим сторонам в случае неудачи сделать вид, что никакого сообщения не было. Русская поэтическая традиция сжала философию этой главы в одну строку —тютчевское «Мысль изречённая есть ложь» из «Silentium!»: высококонтекстные дипломатические культуры, по существу, выстроены вокруг этой максимы, тогда как низкоконтекстные исходят из противоположной — не изречённая мысль не существует.

7.3. Время как аргумент: терпение древних государств против «квартальной» логики

Третий элемент — уже затронутая в главе 4 хронемика, но здесь рассматриваемая не как абстрактная культурная переменная, а как активно используемый аргумент в политическом противостоянии. Государства с длинной исторической памятью и высококонтекстной традицией переговоров нередко сознательно используют время как стратегический ресурс: затягивание переговоров, отказ от спешки, готовность ждать годами и десятилетиями результата, который партнёр с более короткой временной перспективой стремится получить в течение одного электорального цикла.

Эта асимметрия временных горизонтов — не просто культурное различие темперамента, а структурный источник переговорного преимущества той стороны, для которой время работает как союзник, а не как враг. Государство, действующее в логике квартальной отчётности или электорального цикла, воспринимает собственное нетерпение как нейтральный факт своей политической системы, но для оппонента, оперирующего иным временным горизонтом, именно эта спешка

становится читаемым, эксплуатируемым знаком — сигналом о том, где именно проходит болевая точка партнёра по переговорам.

7.4. Пространство, дистанция, символическая география

Четвёртый элемент грамматики молчания — символическая география: смысл, придаваемый не только межличностной дистанции за столом переговоров (проксемика в узком смысле Холла), но и географическому месту, где происходит встреча, маршруту визита, самому факту присутствия или отсутствия на определённой территории.

Выбор нейтральной территории для переговоров против настояния на проведении встречи на собственной земле; символическая нагрузка приграничных территорий, спорных островов, священных или исторически значимых мест, само упоминание или неупоминание которых в итоговом документе становится предметом долгих согласований; демонстративное присутствие военного или дипломатического представительства в символически значимой точке — всё это примеры того, как физическое пространство перестаёт быть нейтральным вместилищем событий и становится полноправным участником знаковой системы, требующим прочтения по тем же принципам, что и словесное сообщение. Соединение всех четырёх элементов грамматики молчания — двусмысленности, ритуала, времени и пространства — в единый аналитический протокол и является задачей следующей, методологически ключевой главы книги.

Глава 8. Инструментарий аналитика

Все предыдущие главы части I и II работали на накопление понятийного аппарата: знак, код, семиосфера, высокий и низкий контекст, сигнализирование, грамматика молчания. Настоящая глава решает задачу иного порядка — превратить этот аппарат из набора теоретических понятий в применимый исследовательский метод, которым часть III сможет пользоваться единообразно при разборе каждой конкретной пары геополитического непонимания.

8.1. Как реконструировать чужой код: источники, история, самоописание культуры

Первый практический вопрос, на который должна ответить методологическая глава: откуда аналитик вообще берёт знание о коде интересующей его культуры, если, как было показано в главе 3, этот код по определению не является чем-то, что его носители формулируют явно и рефлексивно для внешнего наблюдателя? Монография предлагает триангуляцию из трёх типов источников, ни один из которых не самодостаточен в отдельности.

Первый тип — историко-политологические и антропологические исследования конкретной культуры: труды по дипломатической истории, специализированная литература по конкретному региону, работы

местных и зарубежных востоковедов, синологов, иранистов. Второй тип — самоописание культуры: то, как носители данной традиции сами формулируют свои коммуникативные нормы в внутренней литературе,публицистике, дипломатических мемуарах, — источник ценный, но требующий осторожности, поскольку самоописание культуры всегда частично мифологизировано в бартовском смысле и не тождественно фактическому поведению. Третий тип — эмпирический анализ конкретных исторических эпизодов взаимодействия: наблюдение за тем, как данная культура фактически кодировала и декодировала сигналы в документально зафиксированных ситуациях прошлого, что позволяет проверять и корректировать выводы, сделанные на основе первых двух источников. Именно сочетание всех трёх типов источников, а не полагание на какой-либо один из них, образует основу для реконструкции кода в части III.

Ценность триангуляции наглядно демонстрирует история изучения самого Карибского кризиса (см. 6.1). Десятилетиями советское и американское прочтение эпизода опирались почти исключительно на источники второго типа — мемуары и самоописания собственных архитекторов политики. Лишь рассекречивание архивов 1990-х и 2000-х годов, добавившее источники первого и третьего типа (стенограммы заседаний Исполкома, документы советского Президиума), заставило историков пересмотреть ряд устоявшихся прочтений намерений обеих сторон. Даже применительно к относительно недавнему и хорошо документированному эпизоду однобокая опора на самоописание способна годами консервировать неполную, а порой и попросту ошибочную реконструкцию кода.

8.2. Матрица семиотической пары: код А / код Б / зоны аберрантного декодирования

Центральный аналитический инструмент книги — матрица семиотической пары, трёхчастная структура, организующая сравнение любых двух национальных кодов. Первая колонка матрицы фиксирует код стороны А — реконструированную по методу 8.1 систему конвенций кодирования и декодирования значимых политических сигналов данной стороны: её положение на шкале высокого/низкого контекста, характерную хронемику и проксемику, ключевые культурно специфические понятия (подобные китайским miànzi и guānxi, которые будут разобраны в главе 10), исторически накопленные болевые точки и травмы, формирующие фон интерпретации.

Вторая колонка фиксирует симметричным образом код стороны Б. Третья, и аналитически самая ценная, колонка — зоны аберрантного декодирования: конкретные точки, в которых один и тот же тип сигнала (демонстрация силы, пауза в переговорах, публичное заявление, символический жест) кодируется отправителем в соответствии со своим кодом, но систематически, предсказуемо неверно прочитывается получателем в соответствии с его собственным, несовпадающим кодом.

Именно эта третья колонка — не абстрактное описание двух культур по отдельности, а точная локализация структурных точек разрыва — образует ядро каждой главы части III и то конкретное аналитическое знание, ради производства которого выстроен весь предшествующий теоретический аппарат книги.

8.3. Протокол разбора кейса (единый шаблон для части III)

На основе матрицы семиотической пары монография формулирует единый пятичастный протокол, по которому построена каждая глава части III, что позволяет читателю сравнивать разные кейсы напрямую, не теряясь в специфике материала каждой отдельной пары. Протокол включает: (а) реконструкцию кода стороны А по методу 8.1; (б) симметричную реконструкцию кода стороны Б; (в) построение матрицы зон аберрантного декодирования по методу 8.2; (г) разбор двух-трёх конкретных исторических эпизодов, в которых данные зоны сбоя проявились документально прослеживаемым образом; (д) оценку практических и политических последствий — цены, которую стороны заплатили за случившееся непонимание, будь то упущенная возможность для деэскалации, ошибочная эскалация или продолжительный, самоподдерживающийся цикл взаимного недоверия.

8.4. Ограничения: риск проекции и «семиотического ориентализма»

Методологическая глава не может считаться полной без честного разговора об опасностях, которые несёт в себе сам избранный метод, — и эта саморефлексия важна не как формальная оговорка, а как содержательная часть научной добросовестности книги. Два риска заслуживают особого внимания. Первый — риск проекции: аналитик,реконструирующий чужой код, сам является носителем определённого кода и рискует неосознанно описывать чужую культуру не такой, какая она есть, а такой, какой она выглядит через призму собственных, невидимых для самого аналитика культурных допущений, — та же самая проблема аберрантного декодирования, только теперь применённая к самому исследовательскому инструменту. Второй, тесно связанный с первым, — риск того, что можно назвать семиотическим ориентализмом: систематическая экзотизация «высококонтекстных» культур как принципиально непостижимых, загадочных, «восточных» в эдвард- саидовском критическом смысле этого слова, сопровождаемая неявным допущением о том, что низкоконтекстный код читателя-аналитика является нейтральной, универсальной точкой отсчёта, а не столь же частным и столь же требующим реконструкции культурным кодом среди прочих.

Признание этих рисков остаётся неполным без хотя бы приблизительного критерия, отличающего состоятельную реконструкцию кода от произвольной, подогнанной под желаемый вывод постфактум, — и монография предлагает три таких проверочных

критерия, не претендуя на их исчерпывающую строгость. Первый — критерий конвергентного подтверждения: реконструкция кода считается тем более надёжной, чем в большей степени она подтверждается независимо всеми тремя типами источников из 8.1 одновременно, а не одним из них; расхождение между самоописанием культуры и её документально зафиксированным поведением в конкретных эпизодах — сигнал не игнорировать несовпадение, а прямо зафиксировать его как открытый вопрос, а не сглаживать в пользу более стройного нарратива. Второй — критерий ретроспективной предсказательной силы: состоятельная реконструкция кода должна быть способна объяснить не только эпизод, ради которого она строилась, но и другие, независимо задокументированные эпизоды взаимодействия той же стороны, не подгоняясь под них специально задним числом, — если код, реконструированный на материале одного кризиса, не помогает осмыслить структурно схожий кризис десятилетием раньше или позже, это повод усомниться в реконструкции, а не в применимости метода. Третий — критерий симметричной строгости, прямо продолжающий требование предыдущего абзаца: реконструкция кода стороны Б не может считаться завершённой, пока с той же тщательностью не проведена реконструкция кода стороны А, включая её низкоконтекстные, «свои» для аналитика элементы, — асимметрия в качестве проработки двух половин матрицы (см. 8.2) сама по себе является индикатором проекции, а не нейтральности анализа.

Монография не претендует на полное устранение этих рисков даже при соблюдении названных критериев — задача скорее в том, чтобы держать их постоянно в поле зрения читателя и аналитика: явно маркировать, где реконструкция кода опирается на солидную источниковую базу, а где — на более спекулятивную интерпретацию; последовательно применять один и тот же критический инструментарий к обеим сторонам каждой пары, включая западные, низкоконтекстные коды, которые в литературе по международным отношениям слишком часто остаются непроблематизированным фоном, а не полноправным объектом семиотического анализа наравне со всеми прочими. Вооружившись этим протоколом и этой саморефлексией, книга переходит к части III —непосредственному разбору конкретных пар геополитического непонимания, начиная с модельного случая, в котором контраст кодов проявлен наиболее остро: отношений между Соединёнными Штатами и Ираном.

Часть III. Пары непонимания

Каждая глава этой части построена по единому протоколу, введённому в главе 8: (а) код стороны А; (б) код стороны Б; (в) зоны аберрантного декодирования; (г) исторические эпизоды; (д) последствия и цена ошибки.

Глава 9. США — Иран: 250 лет против 5000

Эта глава — модельная для всей части III: пара выбрана потому, что контраст кодов здесь проявлен с почти лабораторной чистотой. По обе стороны — государства с развитыми дипломатическими традициями, рационально действующими элитами и богатым опытом международных переговоров. И тем не менее американо-иранские отношения на протяжении десятилетий демонстрируют устойчивый, воспроизводящийся паттерн взаимного непонимания, который плохо объясняется одной лишь конфронтацией интересов: слишком часто стороны расходились в интерпретации даже тех эпизодов, где объективные интересы допускали сближение.

9.1. Американский код: прямота, публичность, «сделка», короткая память

Применяя протокол главы 8, начнём с реконструкции американского кода — и с честного признания, что американский код в данной главе рассматривается не как нейтральная точка отсчёта, а как столь же специфическая, исторически сложившаяся знаковая система, как и иранский.

Американская дипломатическая грамматика — почти хрестоматийный образец низкоконтекстного кода в смысле Холла (см. 4.2): смысл возлагается на эксплицитное высказывание; серьёзность намерения демонстрируется публичностью заявления; естественной формой урегулирования конфликта считается сделка — эксплицитный,юридически оформленный обмен уступками с прописанными обязательствами и механизмами проверки. Исторический горизонт этого кода короток в двойном смысле: как в силу молодости самого государства (отсюда вынесенные в заголовок «250 лет»), так и в силу структуры политической системы, где электоральный цикл систематически сжимает горизонт планирования, а смена администрации легитимирует пересмотр обязательств предыдущей — черта, которую сам американский код воспринимает как нормальную ротацию власти, но которая в чужих кодах может прочитываться как ненадёжность слова как такового.

Отдельная черта американского кода, критичная для данной пары, — конвенция прочтения жестов доброй воли: в американской грамматике односторонний позитивный жест (смягчение санкций, освобождение заключённых, публичное предложение переговоров «без предварительных условий») кодируется как проявление силы и великодушия сильной стороны, приглашающее к взаимности, — и отправитель ожидает, что он будет прочитан именно так.

9.2. Иранский код: неявность, достоинство, счёт на тысячелетия, память об унижениях

Иранский код формировался в принципиально иных исторических условиях, и его реконструкция требует учёта как минимум трёх слоёв. Первый слой — древняя государственная и придворная традиция: Иран — наследник нескольких тысячелетий непрерывной цивилизационной истории (отсюда «5000» заголовка), выработавшей утончённую, высококонтекстную культуру коммуникации, в которой прямолинейность издавна ассоциировалась с неотёсанностью, а искусство многослойной, сохраняющей достоинство всех участников формулировки — с цивилизованностью как таковой. Специфический институт иранской коммуникативной культуры — таароф (ta’ārof), сложная система ритуальной вежливости, в которой буквальное значение произнесённого систематически расходится с подразумеваемым, а собеседникам предписывается совместная работа по считыванию подлинного смысла сквозь ритуальную оболочку: культура, в которой первое предложение принято отклонять, а настойчивость хозяина — не назойливость, но обязательный элемент ритуала, воспитывает радикально иное, чем американское, отношение к прямому «да» и «нет».

Второй слой — память об унижениях: опыт XIX–XX веков, когда древняя держава оказалась объектом соперничества внешних сил, концессий, оккупаций и вмешательств во внутреннюю политику, сформировал устойчивую доминанту кода, в которой независимость и достоинство (езза=т, esteghlāl) — не абстрактные ценности, а центральные означаемые, на фоне которых прочитывается практически любой внешний сигнал.Третий слой — послереволюционная идеологическая рамка, добавившая к историческим слоям собственную грамматику: подчёркнутое неподчинение давлению как самостоятельная ценность, при которой уступка, сделанная под открытым давлением, обесценивается внутриполитически независимо от её содержания, — черта кода, прямо противоположная американской конвенции «давление принуждает к сделке».

9.3. Зоны сбоя: жест доброй воли как слабость; сдержанность как согласие

Построим теперь третью, ключевую колонку матрицы — зоны систематического аберрантного декодирования, где сигналы одной стороны предсказуемо прочитываются другой с инверсией смысла.

Зона первая: американский жест доброй воли. Кодируемый отправителем как великодушие сильного, в иранской грамматике, настроенной многовековым опытом на выявление скрытых мотивов сильных держав, он декодируется в диапазоне от «уловка, скрывающая подвох» до «признак слабости и нужды» — прочтение, при котором рациональным ответом становится не взаимность, а повышение ставок. Зона вторая, зеркальная: иранская сдержанность и уклончивость. Кодируемая отправителем как сохранение достоинства и пространства для манёвра —

нормальная работа высококонтекстной грамматики, — американским получателем она декодируется либо как слабость и готовность уступить под дополнительным давлением, либо, в другом контексте, как молчаливое согласие с текущим положением дел. Зона третья: публичность. Американская сторона наделяет публичное заявление повышенной обязывающей силой; иранская грамматика, напротив, резервирует подлинную договороспособность за непубличным каналом, тогда как публичная риторика выполняет во многом ритуальную и внутриполитическую функцию — расхождение, из-за которого каждая сторона систематически принимает «несерьёзный» регистр оппонента за серьёзный и наоборот. Зона четвёртая: давление. В американском коде эскалация давления — стандартный инструмент принуждения к переговорам, сигнал «пора договариваться»; в иранском коде уступка под давлением обесценена, и то же самое давление прочитывается как атака на достоинство, требующая демонстративной несгибаемости, — так инструмент, рассчитанный на смягчение позиции оппонента, систематически производит её ужесточение.

9.4. Эпизоды: заложники, ядерные переговоры, сигналы через посредников

Рассмотрим, как эти зоны сбоя проявлялись в документально прослеживаемых эпизодах. Прологом к ним стоит поставить эпизод, случившийся задолго до появления на исторической сцене самих Соединённых Штатов и показывающий, что семиотическое минное поле Тегерана — не продукт XX века: гибель Александра Грибоедова, русского посланника и автора «Горя от ума», растерзанного толпой в Тегеране в 1829 году. Кризис, приведший к катастрофе, был во многом кризисом знаковым: поведение миссии, действовавшей в грамматике победившей державы, принуждающей к исполнению унизительного Туркманчайского договора, прочитывалось в персидском коде как каскад осквернений — вторжение в сферу гарема и веры, то есть в самое ядро культурного кода; развязка же породила один из самых поразительных знаков в истории дипломатии: шах, стремясь предотвратить войну, отправил Николаю I в качестве искупительного дара алмаз «Шах» — камень, чья материальная ценность была неотделима от символической функции пролитой крови, выкупаемой сокровищем короны. Николай, по преданию, ответил формулой «Я предаю вечному забвению злополучное тегеранское происшествие» — приняв, таким образом, и дар, и код, на котором тот был отправлен.

Первый собственно американо-иранский эпизод — кризис с заложниками 1979–1981 годов, разбираемый здесь не в его событийной канве, а в его семиотическом измерении. Американская сторона на протяжении кризиса испытывала систематические трудности с определением того, кто именно в послереволюционном Тегеране является полномочным отправителем сигналов, и прочитывала разноголосицу революционных центров силы как единую

скоординированную стратегию (характерное искажение по Джервису, см. 6.2). Иранская сторона, в свою очередь, читала американские шаги — от заморозки активов до неудачной операции по освобождению — сквозь призму полувековой памяти о вмешательствах, что придавало каждому американскому жесту дополнительное означаемое, отсутствовавшее в коде отправителя.

К этому же ряду принадлежит и один из самых причудливых казусов в истории тайной дипломатии — миссия Роберта Макфарлейна в Тегеран в мае 1986 года, всплывшая в ходе расследования дела «Иран-контрас». Согласно журналистским и мемуарным свидетельствам того времени, делегация везла с собой, среди прочего, Библию с автографом Рейгана и торт с символикой ключа — набор знаков, задуманных как многослойное сообщение о добрых намерениях и «открытии дверей». Стоит прямо оговорить статус этого источника: детали эпизода, в первую очередь сам факт и форма торта, передаются в основном журналистскими расследованиями конца 1980-х и последующими пересказами, а не единообразными официальными документами, и часть подробностей, вероятно, обросла преувеличением при многократном пересказе. Монография приводит их не как строго установленный факт, а как показательный, широко цитируемый в литературе по дипломатической истории случай. Тем не менее сама семиотическая структура эпизода, независимо от точности деталей торта, документирована значительно надёжнее и по-прежнему красноречива: сторона-отправитель конструировала сообщение целиком внутри собственного кода, не задавшись вопросом, как жесты этого рода будут прочитаны в революционном Тегеране. Жест, задуманный как ключ, был декодирован как неуклюжесть, если не как оскорбление, а после огласки стал внутриполитической катастрофой уже в Вашингтоне.

Второй эпизод — многолетняя история ядерных переговоров, кульминировавшая соглашением 2015 года и его последующим распадом. Семиотически показательны здесь обе фазы: фаза сближения стала возможной в значительной мере благодаря появлению работающего непубличного канала и посредников, взявших на себя функцию перевода между кодами, — то есть благодаря решению именно семиотической, а не только содержательной задачи; фаза распада, в свою очередь, продемонстрировала цену несовпадения конвенций обязательства — выход одной администрации из соглашения, заключённого предыдущей, был в американском коде легитимным актом ротации власти, но в иранском коде стал подтверждением глубинного тезиса о ненадёжности слова партнёра как такового, ретроспективно обесценив и сам факт достигнутой договорённости. Третий эпизод — практика сигналов через посредников (Оман, Швейцария, Катар и другие каналы), интересная тем, что она демонстрирует частичное, работающее решение проблемы кодов: посредник в этих схемах выполняет функцию не курьера, а переводчика кодов в смысле, который будет развит в заключении книги, —

переупаковывая сообщение из грамматики отправителя в грамматику получателя.

9.5. Цена непонимания

Завершим главу пятым пунктом протокола — оценкой цены. Прямые издержки десятилетий американо-иранского семиотического сбоя поддаются лишь частичному учёту: упущенные окна деэскалации, эпизоды, в которых стороны, по свидетельствам участников, были объективно ближе к договорённости, чем полагали сами, экономические потери обеих сторон и третьих стран. Более глубокая, структурная цена —самоподдерживающийся характер сбоя: каждый новый раунд аберрантного декодирования пополняет исторический слой обоих кодов новыми подтверждениями враждебного образа партнёра, делая следующий раунд прочтения ещё более предвзятым, — механизм, который на языке Джервиса описывается как спираль взаимного восприятия угрозы, а на языке данной монографии — как прогрессирующее расхождение кодов, при котором сама история отношений становится частью шума. Американо-иранская пара тем самым демонстрирует в наиболее чистом виде главный тезис книги: непонимание здесь — не следствие нехватки информации (обе стороны располагают обширными аналитическими аппаратами), а структурный продукт несовпадения знаковых систем, воспроизводящийся тем надёжнее, чем увереннее каждая сторона в естественности собственного прочтения.

Глава 10. США — Китай: прямота против сдержанности

Если американо-иранская пара демонстрирует сбой кодов в режиме открытой конфронтации, то американо-китайская пара интересна противоположным: это случай двух глубоко взаимозависимых держав,десятилетиями связанных плотнейшей тканью торговых, финансовых и научных обменов, — и тем не менее систематически расходящихся в прочтении сигналов друг друга. Взаимозависимость, как показывает этот кейс, не является лекарством от аберрантного декодирования: объём коммуникации между сторонами колоссален, но объём коммуникации, как было установлено в главе 2, не решает проблему несовпадения кодов — а порой лишь умножает количество неверно прочитанных сигналов.

10.1. Китайский код: сдержанность (hánxù), «лицо» (miànzi), гуаньси (guānxi), стратегическая неявность

Реконструкция китайского кода требует введения нескольких понятий, для которых в западных языках нет точных эквивалентов, — само это обстоятельство служит иллюстрацией лотмановского тезиса о частичной непереводимости культур (см. 3.1).

Первое — hánxù (含蓄), сдержанность как коммуникативный идеал: культурная конвенция, согласно которой ценное сообщение не проговаривается до конца, а оставляется частично имплицитным, и искусство собеседника состоит в достраивании невысказанного; прямолинейная, исчерпывающая эксплицитность, составляющая идеал американской деловой коммуникации, в этой грамматике маркируется как грубоватая простота. Второе — miànzi (面子), «лицо»: социальный капитал достоинства, репутации и статуса, который в китайской коммуникативной культуре является объектом постоянной взаимной заботы участников взаимодействия; публичное принуждение оппонента к явной уступке означает лишение его лица и потому разрушает саму основу дальнейших отношений — конвенция, прямо противоположная американской переговорной культуре, в которой публично зафиксированная уступка оппонента есть законный и желанный трофей. Третье — guānxi (关系), сеть личных отношений и взаимных обязательств, накапливаемых годами: в этой грамматике доверие предшествует сделке и является её условием, тогда как в американской грамматике последовательность обратная — сделка, оформленная контрактом, не требует предшествующего личного доверия, она его заменяет. Наконец, четвёртое — стратегическая неявность как самостоятельная традиция: китайская стратегическая культура, восходящая к классическим трактатам, высоко ценит выигрыш, достигнутый без открытого столкновения, недосказанность как пространство манёвра и время как ресурс терпеливого (см. 7.3) выжидания благоприятной конфигурации.

10.2. Взаимное чтение сигналов

Симметрии ради зафиксируем и то, как каждая сторона склонна читать другую в целом, до разбора конкретных зон сбоя. Американский код, встречаясь с китайской сдержанностью, испытывает характерное для низкоконтекстной грамматики затруднение: недосказанность прочитывается не как самостоятельное сообщение, а как отсутствие сообщения либо как сокрытие — отсюда устойчивый мотив американского дискурса о «непрозрачности» китайских намерений, в котором семиотическая особенность чужого кода переописана как дефект и почти как улика. Китайский код, в свою очередь, встречаясь с американской прямотой и публичностью, склонен систематически переоценивать степень продуманности этих сигналов: грамматика, в которой каждое публичное слово взвешено и встроено в долгую стратегию, с трудом допускает, что резкое заявление американского политика может быть импровизацией под внутреннюю аудиторию, а не ходом в тщательно выстроенной партии, — зеркальная версия джервисовской иллюзии централизованного замысла (см. 6.2).

10.3. Зоны сбоя: молчание как несогласие — или как согласие

Ключевая зона аберрантного декодирования этой пары — интерпретация молчания и уклончивого ответа, и она заслуживает вынесения в

отдельный параграф именно потому, что здесь один и тот же знак допускает в китайской грамматике оба противоположных прочтения, выбор между которыми задаётся контекстом, — а американская грамматика систематически выбирает не то.

В китайской переговорной практике уклончивое «это требует изучения» или молчаливое отсутствие возражений может означать вежливое «нет», позволяющее обеим сторонам сохранить лицо; американский собеседник, в чьей грамматике «нет» произносится словом «нет», нередко уносит с той же встречи впечатление достигнутого прогресса. Возможна и обратная ошибка: молчание, означающее в китайской грамматике фактическое согласие, не нуждающееся в вульгарной фиксации словами, американская сторона прочитывает как отсутствие ответа и продолжает добиваться эксплицитного подтверждения — давление, которое в чужом коде выглядит как оскорбительное недоверие. Вторая зона сбоя — публичность давления: американская конвенция, в которой открытое давление есть нормальный инструмент принуждения к сделке, сталкивается с грамматикой лица, в которой уступка под публичным давлением невозможна почти по определению — не потому, что цена уступки высока, а потому, что уступка, сделанная публично под нажимом, означает потерю miànzi, то есть цену, не подлежащую обмену; в результате давление, рассчитанное на ускорение договорённости, надёжно её замораживает. Третья зона — конвенции обязательства: американская грамматика локализует обязательство в подписанном тексте, китайская — в состоянии отношений (guānxi), из чего следуют зеркальные обвинения:американская сторона видит нарушение буквы там, где китайская видит следование духу изменившихся отношений, и наоборот.

10.4. Эпизоды торговых и статусных переговоров

Первый класс документально прослеживаемых эпизодов — торговые переговоры, в особенности многораундовые тарифные противостояния, в которых семиотическая структура сбоя воспроизводилась с почти экспериментальной регулярностью: американская сторона наращивала публичное давление, кодируя его как сигнал «пора заключать сделку»; китайская сторона прочитывала то же давление сквозь грамматику лица и историческую память о «веке унижений» — как принуждение, ответ на которое по внутренней логике кода мог быть только демонстративно несгибаемым; каждая сторона при этом искренне интерпретировала реакцию другой как иррациональное упрямство. Показательно, что фазы реального сближения в этих переговорах, как правило, совпадали с переносом ключевых договорённостей в непубличный регистр — семиотическое решение, а не содержательное.

Второй класс эпизодов — статусные: протокольные детали взаимных визитов, рассадка, церемониал встреч в аэропорту, формат совместных заявлений. В грамматике высокой дистанции власти и лица эти детали суть полноценные сообщения о признании или непризнании статуса (см.

7.2), и китайская протокольная служба кодирует ими тончайшие градации отношения; американская сторона, чей код относит протокол к «оформлению», периодически производила в этой зоне непреднамеренные сигналы неуважения — или, напротив, не считывала адресованные ей демонстративные протокольные жесты, оставляя китайскую сторону в убеждении, что отправленное сообщение было получено и проигнорировано.

Отдельного разбора заслуживает эпизод, в котором американо-китайская пара продемонстрировала — редкий случай — виртуозное совместное владение искусством межкодовой формулировки. В апреле 2001 года после столкновения американского разведывательного самолёта EP-3 с китайским истребителем (китайский пилот погиб, американский экипаж совершил вынужденную посадку на Хайнане) Пекин требовал официального извинения — акта, который в китайском коде восстанавливал попранное лицо, — а Вашингтон извиняться отказывался, поскольку в американском коде извинение означало бы признание юридической вины. Выход был найден чисто семиотический: так называемое «письмо двух sorry», в котором американская сторона дважды выразила «very sorry» — сожаление о гибели пилота и о посадке без разрешения. Английское sorry, удобно расположенное в семантическом диапазоне от соболезнования до извинения, позволило китайской стороне перевести и подать документ внутренней аудитории словом, означающим полноценное извинение (daoqian), тогда как американская сторона твёрдо настаивала, что не извинилась, а лишь выразила сожаление. Обе стороны говорили правду — каждая внутри своего кода; кризис был разрешён не устранением двусмысленности, а её точной, ювелирной инженерией. Эпизод этот вошёл в учебники как образец «конструктивной двусмысленности» (см. 7.1) в действии — и как напоминание, что семиотическая компетентность сторон способна не только порождать кризисы, но и разрешать их.

10.5. Долгая игра против немедленного результата

Завершающий параграф главы посвящён самой глубокой и наименее устранимой зоне расхождения — хронемической. Американская политическая система структурно ориентирована на результат внутри электорального цикла: договорённость должна быть достигнута, оформлена и предъявлена избирателю; китайская стратегическая культура оперирует горизонтами, в которых десятилетие — рабочая единица планирования, а отсрочка решения — полноценный ход, не требующий оправданий. Из этой асимметрии следует систематическая ошибка взаимной атрибуции: американская сторона прочитывает китайскую неспешность как срыв договорённостей или переговорную тактику измора, тогда как в китайском коде она может быть нейтральным темпом серьёзного дела; китайская сторона прочитывает американскую спешку как слабость позиции и приглашение дожимать, тогда как в

американском коде это нейтральный темп политического календаря. Цена этого сбоя менее зрелищна, чем в американо-иранском случае, но, возможно, стратегически весомее: накапливающееся с каждым раундом взаимное убеждение в недоговороспособности партнёра — в паре, от способности которой к точному взаимному прочтению зависит устойчивость всей мировой системы.

Глава 11. США — Россия: две низкоконтекстные системы, читающие друг друга неверно

Пары, рассмотренные в главах 9 и 10, укладываются в интуитивно понятную схему: низкоконтекстный код сталкивается с высококонтекстным, и сбой закономерно локализуется в зоне между прямотой и недосказанностью. Американо-российская пара — контрольный кейс, специально введённый, чтобы эту интуицию поколебать: обе стороны здесь по преимуществу низкоконтекстны, обе ценят прямое высказывание, публичную демонстрацию силы и эксплицитную формулировку интересов. И тем не менее плотность взаимного непонимания в этой паре на протяжении десятилетий сопоставима с американо-иранской, а порой превосходит её. Это доказывает главный методологический тезис книги от противного: структурное сходство кодов по одной оси (высокий/низкий контекст) не гарантирует совпадения по другим, не менее значимым осям, и именно эта пара лучше прочих демонстрирует, что подлинный источник непонимания — не «экзотичность» одной из сторон, а сама множественность измерений, вдоль которых коды могут расходиться.

11.1. Кажущаяся близость кодов как ловушка

Российская дипломатическая и военная культура сформировалась в существенно иной, чем американская, но всё же родственно европейской, во многом также низкоконтекстной традиции: ценность прямого слова, договора как формально зафиксированного обязательства, публичного заявления как весомого политического акта — черты, узнаваемые для американского наблюдателя как «свои». Именно эта поверхностная узнаваемость и создаёт ловушку, которой не возникает при столкновении с явно иным, высококонтекстным кодом: американский наблюдатель, не встречая очевидных сигналов инаковости — недосказанности, ритуальной уклончивости, — склонен предполагать не частичное, а полное совпадение кода, и потому реже задаётся вопросом, не расходится ли интерпретация базовых терминов взаимодействия. Российский наблюдатель, симметрично, встречая внешне знакомую грамматику прямых заявлений и формальных договоров, склонен недооценивать глубину различий в исторически накопленном значении ключевых понятий — «безопасность», «сфера интересов», «расширение», «уважение». Обе стороны, иначе говоря, попадают не в кошачье-собачью ловушку (виляющий хвост, прочитанный по чужому коду), а в ловушку более

коварную — двух почти одинаковых, но не тождественных диалектов одного языка, в которых одни и те же слова получили за годы раздельного исторического опыта разные смысловые нагрузки.

11.2. Разные значения силы, уступки и «уважения»

Расхождение обнаруживается не на уровне явной культурной инаковости, а на уровне коннотации — в бартовском смысле мифа (см. 3.2), маскирующегося под общее, само собой разумеющееся значение. Матрица семиотической пары (см. 8.2) обнаруживает здесь четыре устойчивые зоны аберрантного декодирования — не меньше, чем в модельной главе 9, хотя и менее очевидные при поверхностном взгляде.

Зона первая: значение «уважения». В американском низкоконтекстном коде «уважение» по преимуществу процедурно: оно выражается соблюдением согласованных правил, международно-правовых норм, договорных обязательств — уважают систему, а не статус конкретного государства как такового. В российском коде, сформированном опытом статусной дипломатии великих держав и памятью о постсоветском ослаблении, «уважение» несёт значительно более статусный, персонализированный оттенок — признание особого места, права на консультацию по вопросам, затрагивающим зону традиционного влияния, безотносительно к формальным договорным механизмам; отсутствие такой консультации прочитывается не как процедурная небрежность, а как намеренное умаление статуса.

Зона вторая: значение уступки. В американском коде уступка на переговорах — рутинный, не травматичный элемент сделки, размениваемый на встречную уступку без разрушения образа силы уступающей стороны. В российском коде, отягощённом исторической памятью о болезненных уступках 1990-х годов, воспринятых как унижение, а не как нормальная дипломатическая практика, уступка несёт значительно более высокую символическую цену и легко декодируется — собственной аудиторией, а порой и самим отправителем, — как проявление слабости, что делает саму возможность уступки политически более затратной, чем аналогичное действие обходится американской стороне.

Зона третья: расширение НАТО как символ против расширения как индекса. Расширение НАТО — пожалуй, самый показательный термин- разночтение всей пары: в американском коде — процедурное, договорное расширение добровольного оборонительного альянса по заявкам независимых государств, реализующих суверенное право выбора, то есть символ в соссюровском смысле, чьё значение задаётся исключительно юридической конвенцией членства. В российском коде — не столько формальный факт, сколько индекс (в пирсовском смысле, см. 1.2) враждебного намерения, физическое приближение потенциальной угрозы к границе, самим фактом своего движения нейтрализующее

любые сопроводительные заверения о его оборонительном характере; расхождение здесь структурно то же самое, что уже разбиралось в главе 1.4 применительно к военным учениям как индексу или символу, только устойчиво воспроизводящееся на протяжении десятилетий применительно к одному и тому же институту.

Зона четвёртая: горизонт легитимных интересов. Американский код, как правило, не признаёт категорию «сферы традиционного влияния» как легитимную единицу международного права — суверенное государство в этой грамматике вправе самостоятельно определять союзы вне зависимости от географического соседства с более крупной державой. Российский код, напротив, унаследованный от многовековой имперской и советской традиции восприятия соседних государств как буферной зоны безопасности, продолжает читать геополитическое пространство сквозь категорию сфер интересов, даже когда эта категория прямо не формулируется в официальной риторике, — расхождение, которое не сводится ни к вопросу об уважении, ни к вопросу об уступке, а касается самой онтологии международного пространства: делимо ли оно на зоны привилегированного интереса или состоит исключительно из формально равных суверенных единиц.

11.3. Эпизоды взаимного зеркального искажения

Устные заверения, данные советскому руководству в переговорах об объединении Германии в 1990 году относительно нерасширения НАТО «на восток», остаются одним из самых документально изученных и одновременно самых семиотически спорных эпизодов пары. Историки и участники переговоров расходятся в том, насколько формальными были эти заверения и к какому именно географическому и временному контексту они относились, — и монография сознательно не встаёт на чью- либо сторону в этом историографическом споре. Показательна сама структура последующего сорокалетнего разногласия: российская сторона удерживает в коллективной памяти устное заверение как полноценное, морально обязывающее слово, нарушение которого есть образцовый пример ненадёжности партнёра; американская сторона удерживает в памяти отсутствие формально подписанного, юридически обязывающего документа, что в низкоконтекстной, ориентированной на письменный контракт (см. 4.2) грамматике снимает вопрос об обязательстве как таковом. Обе стороны не лгут и не искажают факты сознательно — каждая совершенно точно помнит то, что её код маркирует как значимое, и не удерживает в памяти то, что её код маркирует как не имеющее обязывающей силы.

Второй эпизод зеркального искажения — знаменитая мюнхенская речь 2007 года: жёсткое, прямое по форме выступление, произнесённое именно в низкоконтекстной, эксплицитной манере, которую, по логике главы 6,низкоконтекстный получатель должен был бы прочитать без затруднений. И тем не менее западная аудитория на протяжении

последующих лет неоднократно интерпретировала эту речь ретроспективно — то как недооценённое предупреждение, то как первый явный сигнал конфронтационного курса, — расхождение прочтений,показывающее, что даже предельно эксплицитное, лишённое восточной недосказанности высказывание не гарантирует единообразного декодирования, если у сторон разошлись сами рамочные категории («что нормально», «что является угрозой»), сквозь которые прочитывается эксплицитный текст. Третий, зеркальный к первому, эпизод — украинский кризис 2014 и последующих годов, в котором обе стороны систематически описывали действия друг друга словом «эскалация», применённым к диаметрально разным цепочкам событий, и словом«оборонительный», применённым каждой к собственным шагам, — семиотическая структура, при которой стороны формально пользуются общим словарём международного права, но заполняют одни и те же юридические термины несовпадающим историческим содержанием, порождая ощущение не непонимания, а сознательной лжи оппонента, что качественно опаснее классического аберрантного декодирования.

Глава 12. Израиль — арабский мир: конкурирующие высококонтекстные коды

Пара, разбираемая в этой главе, устроена иначе, чем три предыдущие, и именно этим отличием ценна. Главы 9–11 разбирали столкновение существенно разных кодов — высококонтекстного с низкоконтекстным (9, 10) или двух низкоконтекстных, разошедшихся по иной оси (11). Израильско-арабское противостояние — редкий случай столкновения двух высококонтекстных традиций, разделяющих к тому же немалую часть общего культурного и лингвистического наследия (семитские языки, средиземноморская культура чести, общий регион и во многом общая долгая история), но конкурирующих за один и тот же символический ресурс — землю, святыни, историческую легитимность, — так что самая структура сбоя здесь смещается из зоны «непонятны коды друг друга» в зону «понятны коды, но несовместимы претензии, кодируемые схожими средствами».

12.1. Честь, свидетель, публичный жест против кулуарной договорённости

Оба общества — израильское, впитавшее ближневосточную культуру чести наряду с собственной, во многом библейски укоренённой традицией, и арабское, в котором понятия чести (шараф) и достоинства составляют один из центральных культурных кодов, — придают публичному свидетельствованию особый вес, отличный как от американской публичности (см. 4.2, где публичность есть форма обязывающей прозрачности), так и от восточноазиатской заботы о лице (см. 10.1, где избегание публичного унижения есть главная забота). Здесь публичный жест часто выполняет функцию свидетельствования перед общиной, перед историей, перед погибшими — категория, для которой в

секулярной низкоконтекстной дипломатической грамматике нет прямого аналога, и именно поэтому западный посредник систематически недооценивает силу требования, чтобы определённый жест — извинение, признание, отказ от претензии — был произнесён публично, а не решён кулуарно, «на бумаге», как это привычно западной переговорной культуре.

Одновременно обе стороны знают и практику кулуарной, непубличной договорённости — но статус такой договорённости в глазах собственной аудитории оказывается заведомо более хрупким, чем публично засвидетельствованный акт: соглашение, достигнутое в тиши, рискует быть прочитанным собственной общиной как капитуляция, скрываемая от народа именно потому, что её стыдно предъявить, — асимметрия, зеркальная по отношению к японскому и китайскому случаю, где, напротив, именно непубличность защищает договорённость от разрушения (см. 7.2, 10.3). Переговорщик, привыкший к логике «сначала решим в узком кругу, потом объявим», в этой паре систематически недооценивает риск того, что даже удачно найденный компромисс не переживёт момента публичного предъявления.

Здесь особенно уместно вспомнить оговорку главы 3.4 о том, что национальный код не монолитен: ни израильское, ни арабское общество не говорят внутри этой пары одним голосом. Секулярный и религиозно-националистический сегменты израильского общества нередко расходятся в самой готовности признавать за территориальным вопросом сакральный, неразменный статус (см. 12.2) — расхождение, которое внешний посредник, привыкший иметь дело с единым «израильским кодом», рискует не заметить, адресуя предложения не той внутренней аудитории. Симметрично, на палестинской стороне долгое сосуществование Фатха и Хамас как двух конкурирующих политических субкодов — светского национализма, ориентированного на государственно-правовую грамматику переговоров, и исламистской грамматики, в которой легитимность прочитывается иначе, — означает, что сигнал, успешно декодированный одним адресатом внутри общего лагеря, может быть отвергнут или прочитан враждебно другим. Матрица семиотической пары (см. 8.2), взятая в упрощённом варианте «код А / код Б», рискует затемнить эту внутреннюю многослойность там, где именно она нередко определяет судьбу конкретной договорённости.

12.1a. Асимметрия проработки как методологический риск и способ его снижения

Прежде чем перейти к разбору символической нагрузки территории (12.2), стоит прямо признать структурную трудность этой главы, отличающую её от остальных глав части III. Израильско-палестинский и шире израильско-арабский конфликт документирован, вероятно, плотнее любой другой пары, разбираемой в книге, — десятилетиями исследований, мемуарной литературы, полевой антропологии и юридического анализа. Именно эта избыточность материала, при

ограниченном объёме одной главы монографии, создаёт риск, обратный риску, разбираемому в главе 8.4: не проекция аналитика на скудно документированный кейс, а неизбежная избирательность при работе с кейсом, документированным чрезмерно, — избирательность, которая сама способна выглядеть как позиция, даже если таковой не является.

Книга снижает этот риск не претензией на исчерпывающий охват — недостижимый в рамках одной главы — а последовательным применением того же протокола (8.3), что и к остальным шести парам, с одним отличием: там, где главы 9–11 и 13–14a могут позволить себе разбор двух-трёх ключевых эпизодов, глава 12 сознательно ограничивается уровнем структурного анализа кодов (символическая нагрузка территории, статус публичности жеста, множественность внутренних субкодов, см. 12.1) и указывает читателя, интересующегося конкретной хронологией конфликта, к специализированной литературе, а не пытается конкурировать с ней в рамках сравнительно-семиотического исследования. Это ограничение — не пробел, а сознательный методологический выбор, эксплицитно сделанный здесь по той же логике, что и в разделе 8.4.

12.2. Символическая нагрузка территории и святынь

Если для американского низкоконтекстного кода территория — это прежде всего ресурс и стратегический актив, поддающийся размену и компенсации (обмен земель, демилитаризованные зоны, коридоры), то в обеих сторонах настоящей пары конкретные участки территории функционируют как символ в бартовском и лотмановском смысле одновременно — неразменный, не поддающийся эквивалентной компенсации, поскольку означаемое здесь не «столько-то квадратных километров», а историческая и религиозная принадлежность как таковая. Гора Мория / Харам аш-Шариф в Иерусалиме — предельный случай такой неразменности: один физический объект несёт статус центрального сакрального означающего сразу для нескольких традиций, и любое изменение статус-кво на этой площадке прочитывается не как административная корректировка, а как экзистенциальная угроза религиозной идентичности — асимметрия внимания, из-за которой чисто технический, с точки зрения одной стороны, шаг (изменение режима допуска, ремонтные работы) способен спровоцировать реакцию, кажущуюся внешнему наблюдателю непропорциональной, пока не учтён семиотический вес места.

Показательна и языковая асимметрия обозначений — сам факт того, что одна и та же территория систематически именуется разными сторонами разными именами (Иудея и Самария против Западного берега; конкретные топонимы, чьё употребление само по себе прочитывается как политическая декларация), — случай, прямо иллюстрирующий соссюровский тезис о произвольности и конвенциональности знака (см. 1.1), доведённый до предельной политической остроты: выбор между

двумя равно доступными означающими для одного означаемого перестаёт быть нейтральным лингвистическим фактом и становится актом политического самоопределения говорящего, считываемым собеседником мгновенно и однозначно.

12.3. Посредник как переводчик кодов

Затяжной характер и рецидивирующая структура ближневосточного урегулирования на протяжении десятилетий сделали эту пару, возможно, самым богатым в мире полигоном для изучения институционализированного посредничества — и именно здесь функция посредника как переводчика кодов, намеченная в главе 9 применительно к американо-иранским непрямым контактам, проявлена наиболее развёрнуто. Успешные эпизоды посредничества в этой паре — от кэмп- дэвидских договорённостей до последующих раундов при участии разных внешних игроков — отличает не столько дипломатическое мастерство в классическом смысле, сколько именно семиотическая работа: способность посредника формулировать одно и то же положение договорённости в двух параллельных, культурно и политически приемлемых для каждой из аудиторий версиях. Задача такой работы —находить формулировки, которые каждая сторона сможет предъявить собственной общине как акт, засвидетельствованный публично и не роняющий чести. Это практика, прямо родственная уже разобранной инженерии «конструктивной двусмысленности» (см. 7.1, 10.4), но применяемая здесь не для сохранения неопределённости, а для одновременного удовлетворения двух конкурирующих требований к публичности акта.

Неудачи посредничества, симметрично, часто восходят не к отсутствию доброй воли сторон, а к семиотической небрежности самого процесса: к попытке навязать обеим сторонам единую, унифицированную, обычно западную по своему происхождению переговорную рамку — эксплицитную повестку, поэтапный график, окончательный документ, — не оставляющую пространства для параллельного, культурно специфического прочтения того же самого содержания. Если американо- иранский кейс (глава 9) демонстрировал сбой в его наиболее контрастной форме, а американо-российский (глава 11) — в его наиболее скрытой, замаскированной под общность кода форме, то израильско-арабский кейс демонстрирует нечто третье: ситуацию, в которой сама компетентность обеих сторон в семиотике другой стороны не отменяет структурного конфликта интересов, а лишь переводит его в область точной, ювелирной, но не всегда достаточной символической инженерии.

Глава 13. Армения — Азербайджан: конкуренция нарративов памяти

Пара, вводимая в эту главу, расширяет географию части III за пределы великодержавного треугольника США–Иран–Китай–Россия и ближневосточного узла и одновременно проверяет аппарат книги на

материале, где ни одна из сторон не является тем гегемоном, чей код по умолчанию рискует восприниматься как нейтральная точка отсчёта (см. предостережение 8.4). Армяно-азербайджанский конфликт вокруг Нагорного Карабаха — не менее высококонтекстный случай, чем израильско-арабский, но устроен вдоль иной оси: здесь религиозная граница (христианство и ислам) накладывается на этнолингвистическую (армянский язык индоевропейской семьи против тюркоязычного азербайджанского) и на глубоко асимметричную структуру исторической травмы, что делает пару особенно показательной для тезиса главы 3.4 о коде как продукте не абстрактной культуры, а конкретного исторического опыта.

13.1. Армянский код: память о геноциде, статус выжившей нации, недоверие к гарантиям

Армянский национальный код в значительной степени организован вокруг центрального означаемого, вынесенного самими носителями культуры на уровень государственного и почти сакрального статуса, — событий 1915 года, признанных геноцидом армянского народа большинством историков-специалистов и парламентами ряда государств, но оспариваемых в этом качестве официальной позицией Турции, — и последовавшей за ними утраты значительной части исторической территории. В терминах главы 3 это означаемое функционирует как то, что Лотман называл бы ядром национальной семиосферы: событие, вокруг которого организуется прочтение практически любого последующего внешнеполитического сигнала, особенно поступающего со стороны государств, воспринимаемых как наследники или союзники стороны, ответственной за травму. Монография не берётся арбитрировать этот историографический и юридический спор — важен для её метода не вердикт по существу, а сам факт того, что данное означаемое функционирует в армянском коде как признанная, ядерная данность, требующая понимания именно в этом статусе, вне зависимости от того, как та же данность прочитывается по другую сторону границы.

Из этого ядра вытекает несколько устойчивых черт кода. Во-первых, глубокое, исторически обоснованное недоверие к международным гарантиям безопасности как таковым: опыт начала XX века (включая внешнеполитические обещания, не удержавшие катастрофу) сформировал код, в котором декларативные заверения третьих сторон систематически прочитываются с поправкой на их потенциальную необязательность, — черта, структурно родственная иранскому недоверию к жестам доброй воли (см. 9.2), но выросшая из иного исторического корня. Во-вторых, статус диаспоры как полноправного участника формирования кода: многочисленная армянская диаспора, рассеянная по миру после геноцида, выступает не пассивным наблюдателем, а активным производителем и распространителем национального нарратива, что делает армянский код в определённом

смысле транснациональным, распределённым за пределами территории самого государства. В-третьих, конфессиональная составляющая: Армения как одно из древнейших христианских государств (принявшее христианство государственной религией в начале IV века) прочитывает многие региональные конфликты сквозь рамку исторической уязвимости христианского анклава среди преимущественно мусульманского окружения — рамку, которая не является ни полностью религиозной в узком смысле, ни полностью светской, а представляет собой именно культурно-историческую доминанту кода в бартовском смысле мифа (см. 3.2).

13.2. Азербайджанский код: тюркско-исламская идентичность, риторика восстановленной территориальной целостности, союз с Турцией как знак

Азербайджанский код организован вокруг иного, хотя структурно симметричного по функции, центрального означаемого: не пережитой катастрофы прошлого, а незавершённой, отложенной на десятилетия территориальной целостности — статуса Нагорного Карабаха и прилегающих районов как международно признанной, но долгое время фактически неподконтрольной центральному правительству территории, что в течение почти тридцати лет после первой карабахской войны 1990-х годов функционировало в азербайджанском коде как незаживающая,постоянно воспроизводимая в публичном дискурсе рана, симметричная по интенсивности, хотя и принципиально иная по историческому содержанию, армянской.

Существенный элемент азербайджанского кода — тюркская идентичность и особые, декларируемые обеими сторонами как «одна нация в двух государствах», отношения с Турцией. Эта формула — не просто дипломатическая любезность, а работающий знак, транслирующий вовне, в том числе армянской стороне, сообщение о глубине союзнических гарантий, выходящих за рамки формальных договоров. Армянский код, отягощённый исторической памятью именно об османском участии в событиях 1915 года (см. 13.1), не может прочитать этот сигнал нейтрально: та же формула, призванная демонстрировать силу и легитимность азербайджанской позиции для собственной и турецкой аудитории, для армянской аудитории функционирует как индекс (в пирсовском смысле, см. 1.2) исторически укоренённой, длящейся угрозы.

Ислам в азербайджанском коде при этом играет менее выраженную конфессионально-мобилизационную роль, чем можно было бы ожидать по формальной религиозной принадлежности. Постсоветский Азербайджан — светское по конституции государство, и риторика конфликта на официальном уровне выстраивается по преимуществу вокруг территориальной целостности и норм международного права, а не вокруг религиозного противостояния. Это расхождение между формальной религиозной принадлежностью и фактическим модусом

легитимации важно удержать в поле зрения, чтобы не свести пару, вопреки заголовку главы, к упрощённой формуле «христиане против мусульман»: под формальной конфессиональной меткой скрывается гораздо более специфический, исторически обусловленный код, чем предполагает обобщённое цивилизационное описание.

13.3. Зоны сбоя: символ безопасности против символа целостности; жертва прошлого против жертвы настоящего

Применённая к этой паре, матрица семиотической пары (см. 8.2) даёт по меньшей мере три устойчивые зоны аберрантного декодирования. Первая: армянский акцент на физических гарантиях безопасности (статус, коридоры, международное присутствие) систематически прочитывается азербайджанской стороной как маскировка нежелания признать территориальную целостность в её международно-правовом, вестфальском понимании; азербайджанский акцент на безусловном суверенитете над всей признанной территорией симметрично прочитывается армянской стороной не как юридическая позиция, а как повторение исторического паттерна, в котором формальная легальность становится инструментом физического вытеснения меньшинства, — каждая сторона, используя словарь международного права, вкладывает в него разное, исторически нагруженное означаемое, тип сбоя, структурно родственный уже разобранному в главе 11.2 конфликту толкований«расширения НАТО».

Вторая зона — конкуренция статусов жертвы. Армянский код организован вокруг признанной (пусть не универсально) историками катастрофы прошлого; азербайджанский — вокруг ощущения незавершённой, длящейся несправедливости настоящего, включая опыт вынужденного перемещения собственного населения в ходе конфликтов 1990-х и последующих годов. Попытка любой внешней стороны признать боль одной из сторон нередко декодируется другой не как акт эмпатии, а как выбор в пользу оппонента. Это тип сбоя, для которого предшествующие главы книги не давали точного аналога и который стоит зафиксировать как самостоятельный: конкуренцию не интерпретаций одного и того же знака, а конкуренцию самого права первенства на статус пострадавшей стороны.

Третья зона — прочтение внешних союзов. Турецко-азербайджанский альянс задуман отправителями как знак силы и легитимности; российское историческое присутствие в регионе воспринимается частью армянского общества как гарантия, а частью — по опыту последних лет — как гарантия ненадёжная. Обе конфигурации демонстрируют, что сама категория «третьей стороны» в этой паре не является семиотически нейтральной: любое внешнее участие моментально прочитывается обеими сторонами сквозь призму собственного исторического нарратива, а не как непредвзятое посредничество.

13.4. Эпизоды и цена непонимания

Провал Мадридских принципов, разрабатывавшихся Минской группой ОБСЕ на протяжении более чем полутора десятилетий, — показательный эпизод именно семиотического, а не только содержательного порядка:последовательное поэтапное урегулирование, предлагавшее компромиссную формулу (возврат территорий в обмен на промежуточный статус с последующим референдумом), неоднократно оказывалось на грани принятия и неоднократно срывалось в том числе потому, что формулировки, приемлемые для одной внутренней аудитории, оказывались немедленно и категорически неприемлемыми для другой именно на уровне символа, а не содержания, — судьба, структурно родственная урокам главы 12.3 о хрупкости унифицированных переговорных рамок, навязываемых извне без учёта параллельного прочтения. Вторая карабахская война 2020 года и последовавшее в 2023 году восстановление полного азербайджанского контроля над регионом обнажили и цену долгого взаимного аберрантного декодирования: десятилетия переговоров, в течение которых обе стороны, по свидетельствам участников процесса, регулярно интерпретировали компромиссные предложения посредников не как основу для сближения, а как испытание на прочность собственной непреклонности, — практика, зеркальная описанному в главе 9.3 механизму, при котором уступка, сделанная под давлением, обесценивается самим фактом давления. Цена этого затянувшегося сбоя не сводится к военным потерям: она включает исход армянского населения из Нагорного Карабаха в 2023 году, ставший для армянского кода очередным, укладывающимся в уже существующую историческую рамку эпизодом вынужденного перемещения, — обстоятельство, которое, по всей вероятности, на десятилетия вперёд предопределит структуру армянского прочтения любых будущих азербайджанских сигналов, независимо от их конкретного содержания, ровно тем же образом, каким память 1979–1981 годов продолжает структурировать иранское прочтение американских сигналов (см. 9.5).

13.5. Христианское и мусульманское воззрение: где религия действительно кодирует непонимание, а где — служит его удобным ярлыком

Раздел 13.2 уже предупреждал против прямого сведения этой пары к формуле «христиане против мусульман» — азербайджанский код, как было показано, легитимирует себя по преимуществу светским, международно-правовым языком, а не религиозным. Тем не менее было бы методологически нечестно и обратное упрощение — вовсе вынести религиозное воззрение за скобки. Точнее будет сказать так: конфессиональная принадлежность в этой паре работает не как прямой генератор конфликта, а как рамка психологического самопрочтения — то, что Гирц называл бы насыщенным контекстом (см. 3.3), сквозь который каждая сторона осмысляет собственную уязвимость и собственное право на защиту.

Для армянского самосознания статус христианского народа, принявшего эту веру государственно раньше, чем большинство европейских монархий (в начале IV века, см. 13.1), встроен в код не как актуальная богословская позиция, а как исторический маркер непрерывности: пережить полтора тысячелетия в статусе христианского анклава на стыке персидской, османской и позднее советской орбит — само по себе означаемое, работающее как индекс уязвимости и оправданной настороженности (в пирсовском смысле, см. 1.2) в отношении соседних,преимущественно мусульманских по формальной принадлежности государств, вне зависимости от того, насколько секулярна политика этих государств в действительности. Для азербайджанского самосознания, напротив, характерно чтение конфликта не через конфессиональную, а через постколониальную и национально-государственную рамку — тюркский мир, отстаивающий территориальную целостность против того,что воспринимается как остаточная имперская несправедливость XX века. Расхождение здесь именно в том, какая рамка вообще признаётся релевантной: одна сторона склонна прочитывать конфликт (хотя бы частично) сквозь длинную конфессиональную историю, другая — принципиально отказывается признавать конфессиональное прочтение адекватным происходящему и воспринимает его навязывание как попытку внешнего наблюдателя упростить сложный территориально- правовой спор до узнаваемого, но неточного цивилизационного клише.

Этот зазор в самой релевантности религиозной рамки — самостоятельная, пятая по счёту (после трёх зон 13.3 и содержательного расхождения 13.1–13.2) зона аберрантного декодирования: внешний наблюдатель, использующий конфессиональный код по умолчанию (в духе упрощённого прочтения киплинговской строки из 3.5), рискует не понять ни одну из сторон корректно — ни армянскую, для которой религия есть исторический, а не актуально-политический маркер идентичности, ни азербайджанскую, для которой религиозное прочтение конфликта есть, по существу, чужой, навязанный код, отвлекающий от собственно территориальной и правовой сути спора.

Показательный урок для метода книги в целом: там, где внешний аналитик добавляет конфессиональное измерение раньше, чем это делают сами стороны конфликта, он рискует не столько описать чужой код, сколько спроецировать собственный шаблон цивилизационного противостояния — ровно та ошибка, против которой предостерегает глава 8.4.

Глава 14. Россия — Армения: союзники, обвиняющие друг друга в предательстве

Все пары, разобранные в главах 8–12, объединяет одна структурная черта: стороны либо изначально были соперниками или чужаками друг для друга (США–Иран, США–Китай, Израиль–арабский мир), либо со

временем стали воспринимать друг друга как структурных оппонентов (Армения–Азербайджан). Настоящая глава обращается к принципиально иному типу случая — паре формальных союзников, связанных договором о коллективной безопасности (ОДКБ), долгой историей политической, военной и экономической интеграции, а с российской стороны — устойчивым историческим нарративом покровительства, восходящим к присоединению Восточной Армении к Российской империи в начале XIX века. Именно потому, что это пара союзников, а не соперников, взаимные обвинения в «предательстве», прозвучавшие с обеих сторон в 2020-е годы, представляют для монографии особый интерес: слово «предательство» предполагает существование общего, разделяемого кода лояльности, который был нарушен, — но, как показывает разбор ниже, стороны с самого начала вкладывали в понятие союзнического обязательства заметно разное содержание, и обвинение в предательстве в этом смысле — не констатация разрыва общего кода, а симптом того, что общего кода в действительности никогда не было в том объёме, в каком предполагала каждая сторона.

Оговорка, обязательная для этой главы больше, чем для любой другой в части III: описываемые события относятся к текущему, не завершённому и политически напряжённому периоду, оценки которого продолжают формироваться и оспариваться самими участниками. Монография, в соответствии с методом, заявленным в 8.4, не берётся судить, чья версия событий «более права», — задача главы в том, чтобы показать, как из различия кодов лояльности закономерно возникает ощущение взаимного предательства с обеих сторон одновременно, даже если ни одна из сторон сознательно не нарушала собственного понимания взятых на себя обязательств.

14.1. Российский код союза: покровительство, статусная лояльность, «старший брат»

Российский код в этой паре организован вокруг представления о союзе как о диффузном, исторически укоренённом отношении покровительства, а не о наборе дискретных, юридически исчерпывающих обязательств.Формула «старший брат» (или менее личное, но структурно то же самое «стратегический союзник в регионе») предполагает не столько выполнение конкретных пунктов договора при наступлении заранее оговорённых условий, сколько презумпцию общей исторической судьбы, взаимной верности и координации внешней политики как таковой — код, структурно родственный тому, что в главе 11.2 было названо статусным,персонализированным пониманием уважения и лояльности в отличие от процедурного.

Из этого кода вытекает специфическое прочтение любых шагов Армении по диверсификации внешней политики — сближения с Евросоюзом, риторики о переориентации, приостановки участия в мероприятиях ОДКБ. В российском коде такие шаги декодируются не как рутинная, суверенная корректировка внешнеполитического курса малой страны

(что было бы низкоконтекстным, процедурным прочтением), а как индекс (в пирсовском смысле, см. 1.2) более глубокого, ценностного разворота — отказа от общей исторической судьбы, то есть именно предательства в самом сильном смысле слова, поскольку речь идёт не о нарушении пункта договора, а о разрыве диффузной, статусной связи, которая в этом коде и есть подлинное содержание союза.

14.2. Армянский код союза: конкретное обязательство, проверяемое в момент кризиса

Армянский код, обращённый к тому же самому союзу, устроен иначе — и в этом смысле пара демонстрирует зеркальную инверсию по отношению к паре США–Россия (глава 11): там обе стороны были низкоконтекстны, но расходились в содержании понятий; здесь ровно одна из сторон (Армения) склонна прочитывать союз в более процедурном, проверяемом ключе, тогда как другая (Россия) — в более диффузном, статусном. Армянский код, не переставая признавать историческую и культурную близость, о которой говорит российская сторона, склонен операционализировать союзнические обязательства через конкретный правовой инструмент — Договор о коллективной безопасности, — который для армянской стороны имеет прежде всего инструментальную, а не только символическую функцию: он существует для того, чтобы быть применённым в момент военной угрозы, и его ценность проверяется именно в такой момент, а не в риторике братства между кризисами.

Это делает армянский код чувствительным именно к тому типу сигнала, который российский код склонен недооценивать, — к молчанию и несовершённому действию в критический момент (см. 6.4 о демонстрации сдержанности как полноценном сообщении). Отсутствие прямого военного вмешательства со стороны России и других членов ОДКБ во время эскалаций 2020 и 2022 годов и последующих кризисов декодируется армянской стороной не как нейтралитет или сохранение союзнических отношений в изменившихся приоритетах (что было бы прочтением, симметричным российскому пониманию диффузной лояльности, — мол, союз сохраняется, просто не требует военного ответа именно сейчас), а как невыполнение конкретного, проверяемого обязательства — то есть предательство в юридическом, контрактном смысле слова, структурно близком к тому пониманию нарушенного обещания, которое в главе 9.4 было показано на примере восприятия Ираном отменённых договорённостей.

14.3. Зоны сбоя: одно слово «предательство», два разных обвинительных акта

Матрица семиотической пары (см. 8.2) обнаруживает в этом случае зону сбоя особого рода: обе стороны используют один и тот же знак — слово «предательство» — но вкладывают в него содержание, определяемое разными кодами, и от этого обвинение оказывается вдвойне непродуктивным, поскольку ни одна из сторон не может даже опознать, в чём именно её обвиняют, в терминах собственного кода.

Первая зона: значение молчания. Российское невмешательство в кризисные моменты в российском коде может подразумеваться как неэскалационная сдержанность, совместимая с продолжающимся союзом (сохранение лояльности через недопущение более широкой войны), тогда как в армянском коде то же невмешательство прочитывается как нарушение конкретного обязательства защиты — тот же тип инверсии прочтения сдержанности, что в главе 6.4, но здесь применённый не к паре соперников, а к паре союзников, что делает сбой более болезненным: молчание союзника ранит иначе, чем молчание оппонента. Вторая зона: значение внешнеполитической диверсификации. Армянские шаги в сторону Евросоюза и других партнёров в армянском низкоконтекстном для данной ситуации прочтении — рутинная, суверенная корректировка политики малой страны перед лицом непосредственной военной угрозы, требующей поиска дополнительных гарантий; в российском высококонтекстном для данной пары прочтении — символ разрыва статусной связи, индекс окончательного цивилизационного выбора. Третья зона: адресат сигнала. Публичные заявления российских официальных лиц о «неблагодарности» и «предательстве» Армении рассчитаны отчасти на внутрироссийскую аудиторию и на другие страны постсоветского пространства как демонстрация цены выхода из орбиты влияния (динамика, структурно родственная той, что глава 15 разберёт как производство знаков для внутренней аудитории); симметрично, публичные заявления армянской стороны о ненадёжности российских гарантий безопасности адресованы отчасти собственному электорату, обосновывающему смену внешнеполитического курса, и отчасти — потенциальным новым партнёрам как демонстрация серьёзности переориентации.

14.4. Эпизоды

Вторая карабахская война 2020 года — первый из документально прослеживаемых эпизодов зоны сбоя: отсутствие прямого военного участия России на стороне Армении, при формальном сохранении действующего договора о коллективной безопасности, стало для значительной части армянского общества первым, наиболее травматичным сигналом расхождения кодов — притом что с точки зрения буквы договора (боевые действия велись на признанной азербайджанской территории Нагорного Карабаха, а не на международно признанной территории самой Армении) формальных договорных оснований для автоматического вмешательства ОДКБ, строго говоря, не существовало, что делает этот эпизод особенно показательным случаем расхождения между буквой обязательства и ожиданием диффузной защиты. Пограничные эскалации 2021–2022 годов, в ходе которых бои велись уже на признанной территории Армении, обострили расхождение кодов ещё сильнее: армянская сторона апеллировала к ОДКБ напрямую, ссылаясь на договорные основания, применимые уже без всяких оговорок, а реакция союзников по блоку — направление

ограниченной мониторинговой миссии вместо военного ответа — вновь была прочитана в Ереване как подтверждение контрактного невыполнения обязательств, тогда как в Москве представлялась (в публичной риторике) как соразмерная, неэскалационная реакция.

Кульминацией стал сентябрь 2023 года: молниеносная военная операция Азербайджана в Нагорном Карабахе, приведшая к исходу практически всего армянского населения региона, — притом что российские миротворческие силы, размещённые в регионе с 2020 года именно в качестве гаранта стабильности, не предотвратили эту операцию. Российская сторона впоследствии объясняла бездействие миротворческого контингента ограниченностью его мандата (наблюдательные, а не боевые функции) и ссылалась на изменившийся баланс приоритетов на фоне идущего с 2022 года конфликта на Украине, поглощавшего значительную часть военно-политического внимания и ресурсов; армянская сторона, со своей стороны, воспринимала эти объяснения не как снятие обязательства, а как его подтверждённое на практике невыполнение. Для армянской стороны произошедшее стало не просто очередным эпизодом, а предельным, не подлежащим более никакому альтернативному прочтению подтверждением исходного тезиса о контрактном предательстве — российское военное присутствие, задача которого декларировалась именно как обеспечение безопасности армянского населения региона, оказалось бессильным или не приведённым в действие именно в момент, для которого оно, по армянскому коду, и предназначалось. Последовавшие публичные заявления премьер-министра Армении Никола Пашиняна о недостаточности гарантий ОДКБ и фактическая приостановка активного участия Армении в структурах организации, с одной стороны, и заявления российских официальных лиц о непоследовательности и неблагодарности армянской внешней политики, с другой, представляют собой два синхронных, но не пересекающихся акта означивания: каждая сторона объявляет предательством нарушение именно своего кода лояльности, оставаясь в убеждении, что действовала в полном соответствии с изначальными условиями союза.

14.5. Цена непонимания

Цена этого расхождения выходит за рамки одного региона и одного эпизода: она включает эрозию союза, который на протяжении почти двух столетий воспринимался — по крайней мере с российской стороны — как один из наиболее устойчивых во всём постсоветском пространстве, и информационное противостояние между историческими партнёрами, зеркально повторяющее динамику взаимного укрепления враждебных образов, описанную в главе 6.2 применительно к парам явных соперников. Показательно и тревожно именно то, что этот механизм здесь работает не между чужими друг другу кодами, требовавшими перевода с самого начала (как в главе 9, США–Иран), а между сторонами, которые сами

считали свой код общим, — что делает переход от предполагаемого взаимопонимания к взаимным обвинениям в предательстве психологически более резким и потенциально более разрушительным для долгосрочных отношений, чем постепенное, ожидаемое расхождение между изначально чуждыми друг другу знаковыми системами.

Глава 14a. Индия — Пакистан: контрольный кейс вне основной оси

Главы 9–14 объединены общей, хотя и не заявленной впрямую географической осью: пять из шести пар так или иначе связаны с Россией, Ираном или постсоветским пространством (см. 0.6a). Настоящая глава введена именно для того, чтобы проверить аппарат книги на паре, полностью независимой от этой оси, — притом на паре, чья история даёт материал по меньшей мере для трёх из пяти типов сбоя, разобранных в предыдущих главах: конкуренцию нарративов памяти (глава 13), дорогие сигналы и их прочтение (глава 6), а также случай, в котором формально общая переговорная рамка (Симлское соглашение) читается сторонами взаимоисключающим образом.

14a.1. Индийский код: секулярный государственный национализм, приоритет двусторонности, статус региональной державы

Индийский дипломатический код, сложившийся после 1947 года, организован вокруг нескольких устойчивых доминант. Первая — принцип исключительной двусторонности (bilateralism) в разрешении споров с Пакистаном, закреплённый Симлским соглашением 1972 года, заключённым после войны 1971 года, в результате которой Восточный Пакистан отделился и образовал независимую Бангладеш: в индийском прочтении этого соглашения любой спор, включая кашмирский, подлежит разрешению исключительно в двустороннем формате, без посредничества третьих сторон и без обращения к более ранним резолюциям Совета Безопасности ООН конца 1940-х годов, предусматривавшим плебисцит. Вторая доминанта — код региональной державы, стремящейся к статусу, соразмерному размеру страны и её ядерному потенциалу, обретённому официально в мае 1998 года; из этой доминанты вытекает системная настороженность по отношению к интернационализации любого двустороннего вопроса, воспринимаемой как умаление этого статуса. Третья — секулярный государственный национализм, в котором принадлежность Джамму и Кашмира Индии прочитывается как вопрос конституционного и территориального устройства государства, а не как вопрос, подлежащий пересмотру референдумом, — конвенция, прямо симметричная и одновременно прямо противоположная пакистанскому прочтению того же вопроса.

14a.2. Пакистанский код: доктрина «незавершённой независимости», интернационализация спора, статус паритета с Индией

Пакистанский код организован вокруг иного центрального означаемого: раздел 1947 года прочитывается не как завершённый акт государственного размежевания, а как процесс, оставшийся незавершённым именно в вопросе Кашмира, — региона с преимущественно мусульманским населением, чьё присоединение к Индии в 1947 году, по пакистанскому прочтению, произошло при обстоятельствах, не отражавших волеизъявления его жителей. Из этого вытекает устойчивое стремление к интернационализации спора — обращению к резолюциям ООН, посредничеству третьих сторон, международным форумам, — что в пакистанском коде не является отступлением от суверенитета, а, напротив, инструментом восстановления паритета с существенно более крупным по территории, населению и экономике соседом. Вторая доминанта пакистанского кода — императив стратегического паритета с Индией, в котором обретение ядерного оружия в мае 1998 года, произошедшее непосредственно вслед за индийскими испытаниями, прочитывалось внутриполитически не как эскалация, а как необходимое восстановление равновесия, без которого асимметрия конвенциональных вооружённых сил делала бы более крупного соседа существованием структурно угрожающим уже на уровне переговорной позиции как таковой.

14a.3. Зоны сбоя: двусторонность как принцип против интернационализация как принцип; ядерный сигнал как паритет против ядерного сигнала как эскалация

Матрица семиотической пары (см. 8.2) обнаруживает в этой паре зону сбоя, структурно родственную уже разобранной в главе 11.2 применительно к «расширению НАТО»: обе стороны пользуются общим формальным словарём международного права и двусторонних соглашений, но вкладывают в само понятие легитимной процедуры урегулирования взаимоисключающее содержание. Индийская сторона прочитывает любое обращение Пакистана к международным форумам как нарушение духа и буквы Симлского соглашения — то есть как недобросовестность, а не как легитимную дипломатическую практику; пакистанская сторона прочитывает индийский отказ от интернационализации не как принципиальную юридическую позицию, а как попытку воспользоваться асимметрией сил, чтобы закрыть вопрос явочным порядком, без учёта воли населения спорной территории. Зона сбоя здесь возникает не на уровне отдельного жеста, а на уровне самой рамки, внутри которой жесты интерпретируются: обе стороны согласны в том, что обсуждают Кашмир, но не согласны в том, какая процедура вообще является легитимной формой такого обсуждения, — расхождение на уровне, предшествующем содержательному спору как таковому.

Вторая зона сбоя — прочтение ядерного сигнала. Испытания мая 1998 года — сначала индийские (операция «Пхокхран-II»), затем, спустя две с

половиной недели, пакистанские (испытания на полигоне Чагай) — представляют собой хрестоматийный случай дорогого сигнала в шеллинговском смысле (см. 6.3), прочитанного асимметрично каждой из сторон и внешними наблюдателями: индийская сторона представляла испытания как утверждение статуса великой державы и как автономный, не адресованный конкретно Пакистану шаг в более широком контексте (в частности, на фоне отношений с Китаем); пакистанская сторона декодировала тот же сигнал почти исключительно в двусторонней логике — как прямую угрозу, требующую немедленного симметричного ответа под угрозой необратимого отставания в стратегическом равновесии. Асимметрия декодирования здесь показательна: то, что для одной стороны было по большей части символом статуса (в пирсовском смысле, см. 1.2), для другой было прочитано как индекс непосредственной военной угрозы, — структура сбоя, уже знакомая читателю по разбору военных учений в главе 1.4 и по «расширению НАТО» в главе 11.2, но здесь развернувшаяся в сжатые сроки одного месяца, а не десятилетий.

14a.4. Эпизоды: автобусная дипломатия и Каргил, Агра, Мумбаи

Последовательность событий февраля–мая 1999 года даёт, возможно, самый сжатый по времени пример резкого разрыва между декларируемым сближением и последовавшей эскалацией во всей книге. В феврале 1999 года премьер-министр Индии Атал Бихари Ваджпаи совершил символический автобусный визит в пакистанский Лахор,приведший к подписанию Лахорской декларации — документа, декларировавшего приверженность сторон мирному урегулированию, включая кашмирский вопрос, и воспринятого международными наблюдателями как значимый дорогой сигнал примирения, поскольку визит такого уровня был сопряжён с реальными внутриполитическими издержками для принимающей и приглашающей стороны. Уже в мае того же года индийская сторона обнаружила присутствие вооружённых формирований на контролируемых Индией высотах в районе Каргил в Кашмире — эпизод, приведший к открытому вооружённому конфликту. Пакистанская сторона на протяжении конфликта официально отрицала прямое участие регулярных вооружённых сил, представляя происходящее как действия местных боевиков, тогда как индийская и большая часть международного сообщества прочитывали масштаб и характер операции как свидетельствующие об участии регулярных пакистанских подразделений. Показательна для темы книги не столько военная, сколько семиотическая сторона эпизода: одна и та же зима 1998– 1999 годов вместила и максимально дорогой, публично засвидетельствованный сигнал примирения (автобусный визит), и практически одновременную с ним подготовку операции, полностью обесценившей этот сигнал в глазах индийской стороны, — обстоятельство, structurally сопоставимое с уже разобранным в главе 9.4 контрастом между официальной риторикой доброй воли и параллельно продолжающимся давлением.

Саммит в Агре в июле 2001 года между Ваджпаи и президентом Пакистана Первезом Мушаррафом, задуманный как попытка восстановить диалог после Каргила, завершился без подписания итогового коммюнике — по сообщениям участников и наблюдателей того времени, стороны не смогли согласовать даже формулировку, определяющую сам предмет спора: индийская сторона настаивала на языке, не предполагающем интернационализации или упоминания резолюций ООН; пакистанская сторона настаивала на формулировках, эксплицитно фиксирующих кашмирский вопрос как нерешённый в международно-правовом смысле. Провал саммита из-за неспособности согласовать формулировку, а не из- за содержательного расхождения по конкретным мерам, — случай, иллюстрирующий тезис главы 7.1 о том, что формулировка сама по себе есть предмет спора, а не нейтральная оболочка для содержания.

Ноябрьские события 2008 года в Мумбаи — серия скоординированных нападений, ответственность за которые Индия и большинство независимых расследований возложили на боевиков, связанных с базирующейся в Пакистане группировкой, — обнажили ещё одну зону сбоя, специфическую именно для этой пары и не разобранную впрямую в предыдущих главах: расхождение в самом понятии государственной ответственности за действия негосударственных акторов. Индийская сторона прочитывала (не)способность или (не)готовность пакистанского государства пресечь деятельность подобных группировок на своей территории как форму опосредованной государственной ответственности; пакистанская сторона настаивала на разграничении действий негосударственных акторов и политики государства как такового, отказываясь прочитывать теракт как сигнал, исходящий от пакистанского правительства в шеллинговском смысле (см. 6.1) — то есть как действие, за которое отправитель несёт репутационную и политическую ответственность. Это расхождение — не techническая деталь, а самостоятельная зона аберрантного декодирования: индийский код склонен видеть за любым подобным актом форму централизованного замысла (джервисовская illusion of centralized direction, см. 6.2), тогда как пакистанский код настаивает на существовании акторов, действующих вне и вопреки государственному контролю, — расхождение, воспроизводящееся после каждого подобного эпизода с почти неизменной структурой.

14a.5. Цена непонимания

Цена этой последовательности сбоев частично поддаётся прямому учёту — четыре открытых военных конфликта с 1947 года (1947–48, 1965, 1971, 1999) и десятилетия эпизодической напряжённости вдоль линии контроля в Кашмире, — и частично не поддаётся: упущенные окна для урегулирования, из которых Лахор–Агра 1999–2001 годов остаётся наиболее задокументированным, демонстрируют структуру, знакомую читателю по главе 9.5 применительно к американо-иранской паре, — каждый новый

эпизод аберрантного декодирования пополняет историческую память обеих сторон новыми подтверждениями недоговороспособности партнёра, что делает последующий раунд контакта ещё более отягощённым предшествующим прочтением.

Особая методологическая ценность этой пары для книги в целом — именно в её независимости от доминирующей географической оси части III. Тот факт, что здесь воспроизводятся структурно узнаваемые типы сбоя — конкуренция легитимных процедур урегулирования (параллель к главе 11.2), асимметричное прочтение дорогого сигнала (параллель к главе 6.3 и к ядерным испытаниям как таковым), расхождение в атрибуции ответственности за действия негосударственных акторов (случай, не имеющий прямого аналога в предыдущих главах, но структурно совместимый с джервисовским аппаратом главы 6.2), — на паре, не связанной ни с одним из акторов глав 9–14, служит независимым подтверждением того, что предмет книги — не особенность отдельного геополитического ареала, а структурная черта международной коммуникации как таковой.

Часть IV. Когда хвост виляет собакой

Здесь стоит остановиться и явно проговорить, какого рода шаг делает книга дальше, — потому что это не просто продолжение, а смена регистра анализа. Части II–III работали с одной, хотя и не всегда формулируемой явно, презумпцией: за знаком стоит референт, то есть некоторое реальное, пусть и неверно прочитанное намерение, положение дел, состояние отношений. Аберрантное декодирование (глава 2) — это всегда ошибка в чтении чего-то, что действительно было отправителем иметься в виду. Именно эта презумпция и делает возможным протокол части II: реконструировать код — значит реконструировать способ, которым сторона добросовестно кодирует нечто существующее.

Часть IV ставит вопрос радикальнее не как уточнение, а как принципиально иной случай: что происходит с моделью «отправитель кодирует намерение → получатель декодирует намерение», если само намерение вторично по отношению к знаку — если знак не выражает состояние, а производит его? Это не более сложный частный случай аберрантного декодирования, а ситуация, в которой исходная модель коммуникации Якобсона (2.1), на которой держится вся книга, перестаёт быть применимой в буквальном смысле. Часть IV, соответственно,читается не как продолжение доказательства тезиса частей I–III, а как обозначение его границы: до какого предела аппарат книги работает и что начинается за этим пределом.

Глава 15. Производство знаков

До сих пор книга занималась ситуацией, в которой обе стороны — пусть и неверно — пытаются прочитать нечто реально существующее: подлинное намерение, подлинную расстановку сил, подлинную озабоченность партнёра. Даже в самых острых кейсах части III предполагалось, что за знаком стоит референт — нечто, о чём знак, вообще говоря, сообщает, пусть и на чужом, плохо читаемом языке. Часть IV поднимает вопрос радикальнее: что, если в некоторых, притом всё более частых случаях референта за знаком уже нет вовсе — если знак производится не для того, чтобы что-то сообщить о реальности, а для того, чтобы создать реальность, точнее, её эффект?

15.1. Жан Бодрийяр: симулякр и знак, потерявший референт

Французский философ Жан Бодрийяр описал этот сдвиг через понятие симулякра — знака, который больше не отсылает ни к какой предшествующей реальности, а замещает её собой, становясь «реальнее реального» (гиперреальностью). Бодрийяр выделял стадии, через которые знак постепенно отрывается от референта: сначала знак верно отражает некую базовую реальность; затем маскирует и искажает эту реальность; затем маскирует уже отсутствие всякой реальности за собой; и, наконец, вовсе перестаёт иметь какое-либо отношение к реальности, становясь чистым симулякром самого себя.

Самая знаменитая и самая провокационная демонстрация этого тезиса — эссе Бодрийяра «Войны в Заливе не было» (1991), название которого регулярно и намеренно понимают буквально, хотя суть его в другом: Бодрийяр не отрицал военные действия и жертвы, а утверждал, что медийная репрезентация войны 1991 года — стерильные кадры «хирургических» точечных ударов, снятые с носовых камер ракет, транслируемые почти в реальном времени CNN, — для абсолютного большинства мировой аудитории и была войной, вытеснив собой ту войну,которую вели и от которой страдали конкретные люди на земле. Аудитория читала не события, а их симулякр — производство знаков, чья связь с референтом становилась всё более опосредованной, номинальной, почти декоративной. Задолго до Бодрийяра ту же логику довёл до практического совершенства светлейший князь Григорий Потёмкин, устроивший для Екатерины II в 1787 году показательное путешествие по вновь присоединённой Новороссии: легенда о нарисованных фасадах «потёмкинских деревень», которую сами историки давно и убедительно оспаривают как позднейший политический миф, по иронии судьбы иллюстрирует собственный тезис лучше любого подлинного факта — сама живучесть этой легенды свидетельствует, что публика интуитивно узнаёт в ней архетипическую модель управляемого зрелища, знака, сконструированного вместо реальности и ради неё предъявленного.

15.2. «Wag the Dog»: сигнал вовне, адресованный на самом деле внутрь

Название этой части книги отсылает к американскому фильму Барри Левинсона «Хвост виляет собакой» (Wag the Dog, 1997), в котором политтехнолог и голливудский продюсер фабрикуют для телевидения несуществующую войну, чтобы отвлечь избирателей от предвыборного скандала президента. Фильм вышел за считанные месяцы до реального скандала Билла Клинтона и последовавших военных ударов по Судану и Афганистану в августе 1998 года — совпадение, которое немедленно и надолго закрепило за картиной статус пророчества и стало едва ли не хрестоматийным кейсом в самой литературе по международным отношениям, вне зависимости от того, насколько справедливы были конкретные обвинения в адрес тогдашней администрации.

Ценность фильма для монографии — не в сюжетном совпадении, а в точной формулировке структуры, которую часть IV делает предметом систематического анализа: сигнал, формально адресованный внешнему миру или противнику (демонстрация силы, военная акция, дипломатический жест), в действительности рассчитан прежде всего на внутреннюю аудиторию — избирателей, партийную элиту, общественное мнение — и его успех измеряется не эффектом, произведённым на адресата вовне, а эффектом, произведённым на зрителя внутри.Классическая модель коммуникации Якобсона (см. 2.1), в которой отправитель кодирует сообщение для конкретного получателя, здесь ломается радикальнее, чем в случае простого аберрантного декодирования: адресат сообщения раздваивается, и подлинным получателем оказывается вовсе не тот, кому сообщение формально направлено. Значительная часть демонстративных военных операций, публичных дипломатических разрывов и торжественных отказов от переговоров на протяжении новейшей истории поддаётся такому двойному прочтению — не потому, что внешний конфликт непременно фиктивен, а потому, что его семиотическая функция для внутренней аудитории зачастую существеннее, чем его инструментальная функция во взаимодействии с внешним адресатом.

15.3. Медиа и внутренняя аудитория как настоящий адресат «внешнего» жеста

Обобщая, можно сформулировать методологическое следствие: аналитик, применяющий протокол части II к любому геополитическому сигналу, обязан систематически задаваться вопросом не только «что это сообщает противнику», но и «кому в действительности адресован эффект этого сообщения» — вопрос, который классическая теория сигнализирования (см. 6.1–6.3), сосредоточенная на диадическом взаимодействии двух государств, долгое время оставляла на периферии, но который в эпоху круглосуточных новостных циклов и социальных медиа становится едва ли не центральным.

Показателен в этом смысле жанр дипломатии, сложившийся на границе реальной политики и постановочного зрелища, — саммит как медиасобытие: встреча Дональда Трампа и Ким Чен Ына в Сингапуре в 2018 году, спроектированная обеими сторонами с отчётливым вниманием к кадру, хронометражу рукопожатия и композиции совместной фотографии, стала предметом анализа именно как медиатекст, чья ценность для каждой из внутренних аудиторий (для американской — образ президента-миротворца, для северокорейской — образ лидера, добившегося равного статуса с сильнейшей державой мира) была не менее, а по мнению ряда аналитиков и более значима, чем содержание достигнутых договорённостей, которые, как показали последующие годы, оказались во многом декларативными. Симметричный, зеркальный пример даёт и практика демонстративных военных парадов и учений,вирально распространяемых государственными медиа для внутреннего потребления вне прямой связи с их военной целесообразностью, — а также случаи прямой фабрикации визуального ряда, документально зафиксированные, в частности, в северокорейской государственной прессе, неоднократно уличавшейся независимыми аналитиками в цифровой ретуши фотографий военных учений для придания им большей внушительности. Именно эта категория случаев — где производство знака уже не просто искажает референт, а вовсе обходится без него, — становится предметом следующей, завершающей теоретическую часть книги главы.

Глава 16. Знак без референта

Глава 15 показала, что знак может производиться прежде всего ради внутренней аудитории, оставаясь при этом привязанным к реальному, пусть и второстепенному по значению внешнему референту. Настоящая,заключительная аналитическая глава книги доводит логику до предела: рассматривает случаи, в которых сам референт — либо отсутствует изначально, либо оказывается несущественным для функционирования знака, который начинает жить и воздействовать на политику совершенно независимо от того, соответствует ли он какому-либо факту.

16.1. Постправда и дезинформация как намеренная порча кода

Если аберрантное декодирование (глава 2) — это добросовестная, непреднамеренная ошибка прочтения, возникающая из несовпадения кодов, то дезинформация — это сознательное, целенаправленное конструирование знака заведомо в расчёте на определённое (как правило, ложное) декодирование получателем. Здесь семиотика смыкается с историей манипуляции, дающей богатую коллекцию задокументированных случаев.

Тонкинский инцидент августа 1964 года — хрестоматийный пример знака, чья связь с референтом оказалась в лучшем случае сомнительной уже в момент подачи. Доклады о втором нападении северовьетнамских катеров

на американские эсминцы стали формальным основанием для резолюции Конгресса, санкционировавшей полномасштабное военное участие США во Вьетнаме. Впоследствии, по рассекреченным материалам и признаниям участников, эти доклады оказались основаны на противоречивых, неполных и, вероятно, ошибочно интерпретированных гидроакустических данных. Но политическое решение, однажды принятое на основании знака, продолжало действовать десятилетие — независимо от последующего пересмотра его референциальной достоверности.

Другой, более поздний и не менее показательный случай — выступление государственного секретаря Колина Пауэлла в Совете Безопасности ООН в феврале 2003 года. Демонстрация пробирки с имитацией биологического агента и спутниковых снимков предполагаемых объектов по производству оружия массового поражения в Ираке сработала как классический «дорогой сигнал» в шеллинговском смысле (см. 6.3): издержки публичного выступления высокопоставленного и лично уважаемого дипломата перед мировой аудиторией должны были удостоверять достоверность содержания. Последующее отсутствие обнаруженного оружия сделало этот эпизод хрестоматийным примером того, как безупречная семиотическая форма сигнала — дороговизна, публичность, авторитет отправителя — способна создавать убедительность независимо от фактической точности референта; сам Пауэлл впоследствии называл это выступление пятном на своей репутации.

16.2. Когда обе стороны производят знаки, не читая их

Наиболее тревожная, по оценке монографии, конфигурация возникает не тогда, когда одна сторона обманывает другую (случай 16.1, при всей его серьёзности, остаётся асимметричным и в принципе разоблачимым), а тогда, когда обе стороны одновременно, симметрично переходят в режим производства знаков для собственной аудитории, переставая при этом добросовестно читать сигналы, поступающие от оппонента, — состояние, при котором классическая модель аберрантного декодирования (глава 2), предполагающая, что обе стороны честно, пусть и по-разному, стараются понять друг друга, перестаёт описывать происходящее.

Кинематограф уловил эту конфигурацию точнее многих академических текстов. В сатирической картине Армандо Ианнуччи «Смерть Сталина» (2017) вся верхушка советского руководства после смерти вождя одновременно производит ритуальные знаки скорби, лояльности и преемственности, прекрасно понимая их пустоту и ровно поэтому продолжая их воспроизводить с утроенным рвением, — каждый участник знает, что знак не имеет референта, но коллективная фикция референта необходима для функционирования самой системы власти; тот, кто перестаёт участвовать в производстве знака, немедленно демаскируется как враг системы, а не как более честный наблюдатель. Стэнли Кубрик

задолго до Бодрийяра построил на той же логике «Доктора Стрейнджлава» (1964): военная машина обеих сверхдержав в фильме продолжает функционировать по собственной внутренней, безупречно последовательной знаковой логике (код операционных процедур, код субординации, код взаимно гарантированного уничтожения) даже тогда, когда эта логика полностью оторвалась от какой-либо рациональной привязки к предотвращению катастрофы, которую она была призвана обслуживать, — фильм как исследование того, что происходит, когда сам код, а не отдельный знак, теряет референт. Документальный по духу аналог этой темы — необъявленная война символов вокруг «зелёных человечков» в Крыму в 2014 году: военнослужащие без опознавательных знаков одновременно были и не были российской армией — форма без нашивок функционировала как знак, сознательно сконструированный так, чтобы допускать официальное отрицание при полном фактическом присутствии, ситуация, в которой сама категория «референта, стоящего за знаком», оказывается предметом переговоров, а не предшествующим им фактом.

16.3. Риск: мир, где хвост окончательно виляет собакой

Завершая аналитическую часть книги, стоит зафиксировать риск, ради описания которого была введена вся терминология части IV. Пока знак, даже произведённый ради внутренней аудитории или содержащий элемент манипуляции, сохраняет хотя бы отдалённую, восстановимую связь с референтом, остаётся возможность — пусть трудная, пусть требующая усилий — эту связь реконструировать, разоблачить подмену, вернуться от симулякра к факту: именно этой возможностью пользовалась классическая журналистика, разведывательная аналитика,историческая наука. Риск, однако, состоит в постепенном, но системном ослаблении самого этого механизма реконструкции — по мере того как технологии производства убедительных знаков (от простой ретуши северокорейских фотографий до синтетических видео и звука, неотличимых от подлинных записей средствами обычного восприятия) дешевеют и распространяются быстрее, чем развиваются инструменты верификации, стороны получают всё более мощные средства для производства знаков, изначально не предназначенных быть верифицируемыми, — не искажённых сообщений о реальности, а сообщений, для которых вопрос о референте попросту не предусмотрен архитектурой их изготовления.

В пределе, к которому эта глава подводит читателя не как к состоявшемуся факту, а как к предупреждению, — мир, в котором большинство участников геополитического взаимодействия одновременно производят знаки прежде всего для собственных аудиторий и одновременно перестают всерьёз читать знаки, поступающие от оппонента, поскольку не верят в их референциальность, — конфигурация, при которой сам аппарат книги, выстроенный вокруг

идеи (пусть аберрантного, но добросовестного) декодирования, начинает давать сбой не из-за несовпадения кодов, а из-за исчезновения общей презумпции, что за знаком вообще стоит что-то, подлежащее прочтению.

Это наблюдение обязывает монографию обратить критический инструментарий и на саму себя, а не только на объект исследования. Весь аппарат части II — реконструкция кода, матрица семиотической пары, протокол разбора кейса — молчаливо предполагает, что источники, на которых строится реконструкция (мемуары, декларации, самоописания культуры, см. 8.1), сами являются добросовестными, пусть и культурно окрашенными свидетельствами, а не продуктами того же самого производства симулякров, которое описывает эта глава. Если государственный деятель, чьи мемуары служат материалом для реконструкции национального кода, сам сочинял их с расчётом на определённый эффект у определённой аудитории — а именно это и предсказывает часть IV (главы 15–16), — то аналитик рискует принять уже произведённый, вторичный знак за первичное свидетельство о коде, воспроизводя тем самым симулякр под видом источниковедческой строгости. Единственная последовательная защита от этого риска — не отказ от метода, а его удвоенная осторожность на этапе 8.1:систематическая проверка каждого источника не только на культурную специфичность, но и на то, не является ли он сам произведённым для внешнего эффекта знаком, — требование, которое эта книга формулирует как открытый, не до конца разрешённый методологический долг перед собственным читателем, а не как решённую задачу.

Заключение. Семиотическая грамотность как навык дипломатии

Этот открытый методологический долг — не повод для отчаяния, а часть ответа на вопрос, поставленный ещё в разделе 0.4: можно ли научиться читать чужой код. Заключение возвращается к нему не как к теоретическому, а как к практически насущному. Можно ли — и каким образом — поддерживать семиотическую грамотность как ресурс дипломатии в условиях, когда сама привычка добросовестно читать чужой знак становится не просто трудной, но местами политически невыгодной задачей?

Можно ли научиться читать чужой код

Книга началась с болгарского кивка и кошки, увидевшей во вилянии хвоста не дружелюбие, а угрозу. Эти образы выбраны не для красоты — они с наглядностью, недостижимой для абстрактного определения, показывают: то, что кажется наблюдателю прямым восприятием факта, почти всегда оказывается интерпретацией через код, который сам наблюдатель не осознаёт как код. Пройдя через семнадцать глав — от Соссюра и Пирса до Бодрийяра, от Гадамера до Расёмона, от Карибского

кризиса до карабахской войны 2020 года и ядерных испытаний 1998 года на индийско-пакистанской границе, от Аверроэса, тщетно бьющегося над словом «трагедия», до пробирки в зале Совета Безопасности, — монография накопила достаточно материала, чтобы вернуться к вопросу из раздела 0.4 и ответить на него без излишней робости, но и без ложного оптимизма.

Да, чужой код можно научиться читать. Но не так, как учат иностранный алфавит — за фиксированное число уроков и с гарантией результата на выходе. Реконструкция кода, как показала глава 8, требует триангуляции источников, постоянной проверки собственных допущений на риск проекции и готовности признать: часть смысла, как учит лотмановская идея непереводимости (см. 3.1), восстановлению не подлежит в принципе. Лучшее, на что вправе рассчитывать даже опытнейший аналитик, — не полное совпадение прочтения с прочтением носителя культуры, а последовательное, дисциплинированное сужение зоны аберрантного декодирования: не устранение зазора между кодами, а его картографирование. В этом смысле аналитик работает так же, как Аверроэс: тот тоже не смог до конца перевести чужой мир на язык своего, но оставил труд, ставший мостом для многих последующих поколений читателей Аристотеля.

Не менее важно и обратное признание, которое книга старалась провести последовательно через всю часть III. Разбор американо-российской пары (глава 11) показал, что даже структурно родственные, обманчиво похожие коды скрывают зазоры не меньшей глубины, чем коды, разделённые тысячелетиями различной государственной традиции; а контрольный кейс Индии и Пакистана (глава 14a) показал, что тот же тип структурного сбоя воспроизводится и вне доминирующей географической оси предыдущих глав. А требование главы 8.4 — применять один и тот же критический аппарат к собственному коду не менее строго, чем к чужому, — остаётся, пожалуй, самым трудным элементом всей методологии: собственный код по определению ощущается не как код, а как здравый смысл.

Случаи состоявшегося понимания

Было бы нечестно, изложив семнадцать глав неудач декодирования, умолчать о том, что добросовестное межкодовое прочтение иногда действительно случается. Случается оно не только в институционализированном посредничестве (глава 9.4, 12.3), но и в виде прямого, успешного контакта между сторонами разных кодов. Такие случаи заслуживают отдельного внимания хотя бы потому, что их структура — зеркальное отражение структуры сбоя, разобранной на протяжении всей книги: изучение успеха здесь не менее поучительно, чем изучение провала.

«Дипломатия пинг-понга» 1971 года, кратко упомянутая в главе 7.2, — редкий пример сознательно сконструированного, малозатратного и при этом безошибочно прочитанного сигнала. Обмен спортивными делегациями позволял обеим сторонам — американской и китайской — послать сигнал о готовности к сближению, не беря на себя формальных обязательств и не рискуя политическим капиталом в случае неудачи прочтения. Сигнал был декодирован в точности так, как задумывался, и в итоге открыл дорогу визиту Никсона годом позже.

Рейкьявикский саммит 1986 года между Рейганом и Горбачёвым — случай не менее показательный, хотя и завершившийся формальной неудачей. За два дня переговоров стороны подошли ближе, чем когда-либо прежде, к соглашению о полной ликвидации ядерного оружия. По независимым свидетельствам участников с обеих сторон, ключевым фактором такого сближения стал переход от формализованного, заранее заготовленного языка предыдущих раундов к прямому, спонтанному диалогу двух лидеров — живому контакту, способному на короткое время преодолеть даже устоявшиеся коды дипломатических бюрократий. Показательно и то, из-за чего в итоге сорвалась сделка: не из-за непонимания, а из-за принципиального расхождения интересов вокруг программы СОИ — то есть из-за содержания, а не из-за кода. Не всякий провал переговоров есть провал семиотический, и этот эпизод хорошо разводит две причины неудачи.

Кэмп-дэвидские соглашения 1978 года между Египтом и Израилем при посредничестве администрации Картера — пример, уже затронутый в главе 12.3, заслуживает быть названным здесь ещё раз как история успеха. Тринадцать дней уединённых переговоров физически изолировали делегации от давления собственных внутренних аудиторий и позволили вести диалог, свободный от необходимости немедленно транслировать каждый шаг вовне. Это было временное, искусственно сконструированное пространство, в котором логика кулуарной договорённости — обычно рискованная в высококонтекстных культурах чести, см. 12.1 — оказалась признана легитимной заранее и с обеих сторон, что и позволило ей сработать.

Общий знаменатель всех трёх случаев: успешное понимание было не счастливой случайностью, а результатом сознательной семиотической инженерии — выбора канала, формата и степени публичности, соответствующих кодам обеих сторон одновременно, а не кода лишь одной из них.

Переводчик кодов как недостающая фигура дипломатии

Из этого вытекает практическое предложение, которым книга завершает свою аргументацию. Дипломатическая практика традиционно выделяет для перевода узкую, техническую функцию — переводчика слов, отвечающего за точность передачи лексики и синтаксиса с одного языка

на другой. Материал, накопленный в частях II и III монографии — от эпизода с переводчиком Картера в Варшаве (глава 2) до многослойной инженерии «письма двух sorry» на Хайнане (глава 10) и институционализированного посредничества на Ближнем Востоке (глава 12), — показывает, что этой узкой функции категорически недостаточно там, где на кону стоит не лексика, а прагматика: не то, что было сказано, а то, что было в действительности сообщено и как это будет декодировано на другом конце.

Переводчик кодов, о котором книга говорит как о недостающей фигуре современной дипломатии, — специалист, компетентный не столько в языке, сколько в семиотике обеих сторон одновременно. Он способен распознать, что «дзэнсё симасу» не есть обещание, что пауза не есть пустота, что демонстрация силы и демонстрация сдержанности — равноправные, требующие равного внимания сообщения (см. 6.4), что за формулировкой, сознательно оставленной двусмысленной, может стоять не небрежность, а тонкий инженерный расчёт (см. 7.1). Отдельные эпизоды книги — сингапурский и оманский каналы в главе 9, работа посредников в главе 12 — показывают, что подобная функция интуитивно нащупывается дипломатической практикой снова и снова, но остаётся институционально не признанной: она зависит от личного таланта отдельных дипломатов, а не от передаваемого, тренируемого метода. Именно этот пробел часть II книги, вводя матрицу семиотической пары и единый протокол разбора, пыталась хотя бы отчасти восполнить.

От непонимания к сосуществованию знаковых систем

Финальный тезис монографии сознательно избегает утопической ноты. Задача семиотики геополитики — не в том, чтобы обещать мир, в котором государства однажды полностью, без остатка научатся понимать друг друга. Часть IV книги, разобравшая знак, оторвавшийся от референта, и риск взаимного производства симулякров вместо честного декодирования, ясно показала: сама эта возможность структурно ограничена, а порой и намеренно подрывается самими участниками процесса. Реалистичная цель скромнее — и, возможно, именно поэтому достижимее: не устранение непонимания как такового, а переход от непонимания непризнанного, маскирующегося под «естественное», самоочевидное восприятие фактов, к непониманию осознанному, картографированному, учтённому в самой архитектуре дипломатического взаимодействия.

Кошка и собака в начале книги не научились понимать друг друга — этология не отменяется методологическим трактатом. Но опытный владелец обоих животных, знающий оба кода, способен предвидеть момент возможного столкновения и вмешаться прежде, чем виляющий хвост встретится с выгнутой спиной. Ровно на эту скромную, но незаменимую роль и претендует семиотика геополитики как дисциплина и как навык: не переписать грамматику наций, а знать обе грамматики

достаточно хорошо, чтобы предупреждать катастрофы перевода прежде, чем они произойдут. Мир не станет от этого единым семиотическим пространством. Но он может стать пространством, в котором множественность кодов признана, закартографирована и — впервые — управляема.

Справочный аппарат Приложение А. Глоссарий терминов

Аберрантное декодирование (Эко) — интерпретация сообщения получателем в соответствии с кодом, отличным от кода отправителя; структурно нормальный, а не патологический результат коммуникации между сторонами с несовпадающими кодами. Глава 2.

Аудиенц-издержки (audience costs) — внутриполитические издержки, которые понесёт правитель, если не выполнит публично данное обещание; один из механизмов, делающих сигнал «дорогим» и потому достоверным. Глава 6.3.

Высокий контекст / низкий контекст (Холл) — оппозиция коммуникативных культур по тому, какая доля смысла возлагается на эксплицитное сообщение (низкий контекст), а какая — на общий контекст, статус, невербальные сигналы (высокий контекст). Глава 4.

Герменевтика подозрения / герменевтика веры (l’école du soupçon, Рикёр) — два режима прочтения текста: как маскировки более глубокого, скрытого содержания (подозрение) либо как того, чем он кажется на поверхности (вера, восстановление смысла). Глава 5.4.

Герменевтический круг — принцип, согласно которому понимание части текста требует предварительного понимания целого, а понимание целого складывается из понимания частей; описывает структуру понимания, а не устранимую логическую ошибку. Глава 5.2.

Горизонт / слияние горизонтов (Horizont / Horizontverschmelzung, Гадамер) — совокупность видимого и мыслимого интерпретатору с его исторической позиции; подлинное понимание чужой культуры происходит не через отказ от собственного горизонта, а через его продуктивное столкновение и частичное срастание с чужим. Глава 5.3.

Гуаньси (guānxi, 关系) — китайская сеть личных отношений и взаимных обязательств, в которой доверие предшествует сделке. Глава 10.1.

Дистанциация (distanciation, Рикёр) — отрыв смысла зафиксированного в письме текста от первоначального намерения автора, порождающий самостоятельную интерпретативную жизнь текста. Глава 5.4.

Дистанция власти / избегание неопределённости (Хофстеде) — два измерения культурных различий: степень принятия обществом неравномерного распределения власти и степень терпимости к двусмысленности. Глава 4.5.

Дорогой сигнал / дешёвые слова (costly signal / cheap talk) — различение в теории игр между сигналами, сопряжёнными с реальными издержками для отправителя (и потому информативными), и заявлениями, не влекущими издержек. Глава 6.3.

Знак — двусторонняя единица означающего и означаемого (Соссюр) либо, шире, любая сущность, замещающая нечто для интерпретатора (Пирс). Глава 1.

Икона, индекс, символ (Пирс) — три типа связи знака с объектом: по сходству, по физической смежности/причинности, по чистой конвенции. Глава 1.2.

Код — система конвенций, по которой означающие сопоставляются с означаемыми внутри сообщества; может не совпадать у отправителя и получателя сообщения. Глава 2.

Коннотация и миф (Барт) — вторичный, идеологически нагруженный уровень значения знака, маскирующийся под естественную, самоочевидную данность. Глава 3.2.

Конструктивная двусмысленность (constructive ambiguity) — намеренное конструирование формулировки, допускающей несколько прочтений, ради одновременного удовлетворения несовместимых требований разных аудиторий. Глава 7.1.

Лицо (miànzi, 面子) — социальный капитал достоинства и репутации в китайской коммуникативной культуре; публичное принуждение к уступке разрушает лицо и потому саму возможность договорённости. Глава 10.1.

Матрица семиотической пары — центральный аналитический инструмент книги: трёхчастная структура «код А / код Б / зоны аберрантного декодирования», применяемая единообразно во всех главах части III. Глава 8.2.

Означающее / означаемое (Соссюр) — две неразрывные стороны знака: воспринимаемый образ и вызываемое им понятие; связь между ними произвольна и конвенциональна. Глава 1.1.

Переводчик кодов — фигура, недостающая, по тезису книги, современной дипломатии: специалист, компетентный не в языке, а в семиотике обеих сторон одновременно. Заключение.

Понимание / объяснение (Verstehen / Erklären, Дильтей) — различение метода наук о духе, направленного на постижение смысла изнутри, и метода естественных наук, устанавливающего внешние каузальные закономерности. Глава 5.1.

Предпонимание / предрассудок (Vorverständnis / Vorurteil, Гадамер) — исходная историческая позиция интерпретатора, без которой понимание в принципе невозможно; не помеха объективности, подлежащая устранению, а условие возможности понимания как такового. Глава 5.3.

Проксемика (Холл) — изучение того, как культура структурирует и означивает физическую дистанцию между людьми. Глава 7.4.

Расёмона эффект — ситуация, в которой несколько наблюдателей одного события дают взаимоисключающие, но каждый по-своему добросовестные версии произошедшего; названа по фильму Акиры Куросавы. Глава 3.6.

Семиосфера (Лотман) — целостное семиотическое пространство культуры с собственными центром, периферией и границей, на которой происходит неизбежно частичный перевод чужих текстов. Глава 3.1.

Семиотический ориентализм — риск систематической экзотизации высококонтекстных культур как принципиально непостижимых при одновременном допущении, что код аналитика — нейтральная точка отсчёта. Глава 8.4.

Семиозис — непрерывный процесс производства и интерпретации знаков; центральный тезис книги гласит, что геополитика есть семиозис. Введение, 0.4.

Сигнализирование (signaling) — сознательная, стратегическая передача информации о намерениях в условиях, где прямому заявлению нельзя доверять просто потому, что оно ничего не стоит произнести. Глава 6.1.

Симулякр (Бодрийяр) — знак, утративший связь с предшествующей реальностью и замещающий её собой. Глава 15.1.

Таароф (ta’ārof) — иранская система ритуальной вежливости, в которой буквальное значение сказанного систематически расходится с подразумеваемым. Глава 9.2.

Триангуляция источников — методологическое требование сочетать при реконструкции кода не менее трёх типов источников: научную литературу, самоописание культуры и эмпирический анализ документированных эпизодов. Глава 8.1.

Фокальная точка (Schelling point) — решение, к которому стороны приходят не через явное согласование, а потому что оно интуитивно, конвенционально выделяется как «естественное». Глава 6.1.

Хань-сюй (hánxù, 含蓄) — китайский коммуникативный идеал сдержанности, при котором сообщение намеренно оставляется частично невысказанным. Глава 10.1.

Хронемика (Холл) — изучение того, как культура структурирует и означивает время. Глава 7.3.

«Хвост виляет собакой» — метафора ситуации, в которой знак отрывается от референта и производится не для передачи существующего намерения, а для создания эффекта, зачастую в первую очередь для внутренней аудитории. Введение, 0.5; часть IV.

Приложение Б. Сводная таблица семиотических пар

США — Иран. Тип отношения: соперники, контрастные коды. Код А (кратко): низкий контекст — прямота, публичность, «сделка», короткая память. Код Б (кратко): высокий контекст — неявность, достоинство,тысячелетняя память, недоверие к жестам доброй воли. Главные зоны сбоя: жест доброй воли ↔ слабость; сдержанность ↔ согласие; давление ↔ атака на достоинство. Глава 9.

США — Китай. Тип отношения: соперники и партнёры одновременно. Код А: низкий контекст — эксплицитность, публичный трофей уступки. Код Б: высокий контекст — hánxù, лицо (miànzi), гуаньси, стратегическая неявность. Главные зоны сбоя: молчание как двойное прочтение (несогласие / согласие); публичное давление ↔ потеря лица; буква обязательства ↔ дух отношений. Глава 10.

США — Россия. Тип отношения: соперники, структурно близкие коды. Код А: низкий контекст — процедурное «уважение», рутинная уступка. Код Б: низкий контекст с высококонтекстными вкраплениями — статусное «уважение», травматичная уступка, сферы влияния. Главные зоны сбоя: расширение НАТО как символ vs как индекс; уступка как рутина vs как унижение; делимость мира на сферы интересов. Глава 11.

Израиль — арабский мир. Тип отношения: соперники, оба высококонтекстны. Код А: честь, свидетель, публичное засвидетельствование. Код Б: честь, достоинство, неразменность территории и святынь. Главные зоны сбоя: публичность vs кулуарность договорённости; неразменность символической территории; конкурирующие топонимы. Глава 12.

Армения — Азербайджан. Тип отношения: соперники, конкуренция травм. Код А: память о геноциде, диаспора, статус выжившей нации. Код Б: незавершённая целостность, тюркская идентичность, союз с Турцией как знак. Главные зоны сбоя: символ безопасности vs символ целостности; конкуренция статусов жертвы; прочтение внешних союзов; разная релевантность конфессиональной рамки. Глава 13.

Россия — Армения. Тип отношения: формальные союзники. Код А: диффузная, статусная лояльность («старший брат»). Код Б: конкретное, проверяемое обязательство (ОДКБ). Главные зоны сбоя: молчание как нейтралитет vs как невыполнение обязательства; диверсификация как рутина vs как измена; одно слово «предательство» с разным содержанием. Глава 14.

Индия — Пакистан. Тип отношения: соперники, контрольный кейс вне основной оси. Код А (Индия): секулярный государственный национализм, приоритет двусторонности, статус региональной державы. Код Б (Пакистан): доктрина «незавершённой независимости», интернационализация спора, статус паритета. Главные зоны сбоя:двусторонность как принцип vs интернационализация как принцип; ядерный сигнал как паритет vs ядерный сигнал как эскалация; атрибуция ответственности за действия негосударственных акторов. Глава 14a.

Приложение В. Хронология эпизодов геополитического непонимания

1829 — Гибель Грибоедова в Тегеране; алмаз «Шах» как искупительный знак. Глава 9.4. 1847–1947 — Раздел Британской Индии и начало кашмирского спора (1947). Глава 14a. 1889 — Публикация «Баллады о Востоке и Западе» Р. Киплинга. Глава 3.5. 1922 — Публикация рассказа Р. Акутагавы «В чаще». Глава 3.6. 1950 — Выход фильма «Расёмон» А. Куросавы. Глава 3.6. 1954 — Женевская конференция; предполагаемый отказ Дж. Ф. Даллеса пожать руку Чжоу Эньлаю (оспаривается). Глава 7.2. 1956 — Фраза Н. Хрущёва «Мы вас похороним». Глава 2.2. 1962 — Карибский кризис. Главы 0.1, 6.1. 1964 — Дилогия А. Кайятта «Супружеская жизнь». Глава 3.7. 1964 — Тонкинский инцидент. Глава 16.1. 1965, 1971 — Индо- пакистанские войны; отделение Бангладеш (1971). Глава 14a. 1969 — Переговоры Никсон — Сато о текстильном экспорте. Глава 4.3. 1971 — «Дипломатия пинг-понга». Главы 7.2, Заключение. 1972 — Симлское соглашение между Индией и Пакистаном. Глава 14a. 1972 — Визит Никсона в Китай; рукопожатие с Чжоу Эньлаем. Глава 7.2. 1977 — Ошибка переводчика Дж. Картера в Варшаве. Глава 2.2. 1978 — Кэмп-дэвидские соглашения. Главы 12.3, Заключение. 1979–1981 — Кризис с заложниками в Тегеране. Глава 9.4. 1983 — Учения НАТО Able Archer 83. Глава 1.2. 1986 — Рейкьявикский саммит Рейган — Горбачёв. Заключение. 1986 — Миссия Р. Макфарлейна в Тегеран. Глава 9.4. 1990 — Переговоры об объединении Германии; устные заверения о нерасширении НАТО (оспариваются). Глава 11.3. 1991 — Война в Заливе; сдержанность Израиля под ударами «Скад». Глава 6.4. 1991 — Эссе Ж. Бодрийяра «Войны в Заливе не было». Глава 15.1. 1994 — Завершение первой карабахской войны. Глава 13.2. 1997 — Выход фильма «Хвост виляет собакой» Б. Левинсона. Глава 15.2. 1998 — Удары США по Судану и Афганистану на фоне скандала Клинтона. Глава 15.2. 1998 — Ядерные испытания Индии и Пакистана (Пхокхран-II, Чагай-I). Глава 14a.3. 1999 — Лахорская декларация и Каргильская война. Глава 14a.4. 2001 — Инцидент на Хайнане; «письмо двух sorry». Глава 10.4. 2001 — Саммит в

Агре между Индией и Пакистаном. Глава 14a.4. 2003 — Выступление К. Пауэлла в Совете Безопасности ООН. Глава 16.1. 2007 — Мюнхенская речь В. Путина. Глава 11.3. 2008 — Нападения в Мумбаи. Глава 14a.4. 2014 — «Зелёные человечки» в Крыму; начало украинского кризиса. Главы 16.2, 11.3. 2015 — Ядерное соглашение с Ираном (СВПД). Глава 9.4. 2017 — Выход фильма «Смерть Сталина» А. Ианнуччи. Глава 16.2. 2018 — Сингапурский саммит Трамп — Ким Чен Ын. Глава 15.3. 2020 — Вторая карабахская война. Главы 13.4, 14.4. 2021–2022 — Пограничные эскалации на армяно- азербайджанской границе. Глава 14.4. 2023 — Восстановление контроля Азербайджана над Нагорным Карабахом; исход армянского населения. Главы 13.4, 14.4.

Библиография

Теоретические источники

Barthes, R. Mythologies. Paris: Éditions du Seuil, 1957. Baudrillard, J. Simulacres et Simulation. Paris: Galilée, 1981. Baudrillard, J. La Guerre du Golfe n’a pas eu lieu. Paris: Galilée, 1991. Eco, U. A Theory of Semiotics. Bloomington: Indiana University Press, 1976. Gadamer, H.-G. Wahrheit und Methode: Grundzüge einer philosophischen Hermeneutik. Tübingen: J. C. B. Mohr, 1960. Geertz, C. The Interpretation of Cultures. New York: Basic Books, 1973. Hall, E. T. The Silent Language. New York: Doubleday, 1959. Hall, E. T. Beyond Culture. New York: Anchor Books, 1976. Hofstede, G. Culture’s Consequences: International Differences in Work-Related Values. Beverly Hills: Sage, 1980. Jakobson, R. «Linguistics and Poetics» // Style in Language / ed. T. Sebeok. Cambridge, MA: MIT Press, 1960. Jervis, R. Perception and Misperception in International Politics. Princeton: Princeton University Press, 1976. Дильтей, В. Введение в науки о духе // Собрание сочинений в 6 т. Т. 1. М.: Дом интеллектуальной книги, 2000. Лотман, Ю. М. Внутри мыслящих миров: Человек — текст — семиосфера — история. М.: Языки русской культуры, 1996. Said, E. Orientalism. New York: Pantheon Books, 1978. Ricœur, P. De l’interprétation: Essai sur Freud. Paris: Éditions du Seuil, 1965. Saussure, F. de. Cours de linguistique générale. Lausanne — Paris: Payot, 1916 (посмертное издание Ш. Балли и А. Сеше). Schelling, T. The Strategy of Conflict. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1960. Schleiermacher, F. Hermeneutik und Kritik. Berlin: Reimer, 1838 (посмертное издание по лекционным записям). Пирс, Ч. С. Избранные философские произведения. М.: Логос, 2000.

Историческая и мемуарная литература (частичный перечень; расширяется по мере доработки)

Ganguly, S. Conflict Unending: India–Pakistan Tensions since 1947. New York: Columbia University Press, 2001. Kissinger, H. On China. New York: Penguin Press, 2011. Nixon, R. RN: The Memoirs of Richard Nixon. New York: Grosset & Dunlap, 1978.

Фильмография

Расёмон (羅生門) / реж. А. Куросава. Япония: Daiei Film, 1950. Жан-Марк, или Супружеская жизнь (Jean-Marc ou La Vie conjugale) / реж. А. Кайятт. Франция: 1964. Франсуаза, или Супружеская жизнь (Françoise ou La Vie conjugale) / реж. А. Кайятт. Франция: 1964. Хвост виляет собакой (Wag the Dog) / реж. Б.

Левинсон. США: New Line Cinema, 1997. Доктор Стрейнджлав (Dr. Strangelove) / реж. С. Кубрик. США — Великобритания: Columbia Pictures, 1964. Смерть Сталина (The Death of Stalin) / реж. А. Ианнуччи. Великобритания — Франция, 2017.

Художественные и поэтические источники

Акутагава, Р. «В чаще» (藪の中), 1922. Kipling, R. «The Ballad of East and West», 1889. Тютчев, Ф. И. «Silentium!», 1830.

Приложение Г. Карта источниковой достоверности

Три уровня достоверности присваиваются каждому историческому эпизоду, использованному в частях III–IV книги.

Уровень А — документально подтверждено. Подтверждается архивными материалами, стенограммами или независимо конвергентными историографическими источниками. Примеры: Карибский кризис; инцидент EP-3 и «письмо двух sorry»; ядерное соглашение 2015 г.; индийско-пакистанские ядерные испытания 1998 г.

Уровень Б — общепринято, но не архивно. Широко принятая версия событий, опирающаяся на мемуары участников и современные СМИ, без прямого архивного подтверждения всех деталей. Примеры: переговоры Никсон — Сато; «мокусацу»; мюнхенская речь 2007 г.; саммит в Агре 2001 г.

Уровень В — легенда или спорный источник. Автор сам маркирует эпизод как оспариваемый, недостоверный или основанный преимущественно на журналистском пересказе. Примеры: болгарский кивок (0.2); рукопожатие Даллеса (7.2); торт Макфарлейна (9.4); «потёмкинские деревни» (15.1).

Полное наполнение этой карты по всем эпизодам хронологии (Приложение В) — задача следующего этапа работы, требующая верификации через поиск по каждому пункту, включая эпизоды новой главы 14a.

Именной указатель

Аверроэс (Ибн Рушд) — 3.1, Заключение · Акутагава, Рюноскэ — 3.6 · Бодрийяр, Жан — 0.5, 15.1 · Барт, Ролан — 3.2 · Борхес, Хорхе Луис — 3.1 · Ваджпаи, Атал Бихари — 14a.4 · Гадамер, Ганс-Георг — 5.3 · Гирц, Клиффорд— 3.3, 3.7 · Горбачёв, Михаил — Заключение · Грибоедов, Александр — 9.4 · Даллес, Джон Фостер — 7.2 · Дильтей, Вильгельм — 5.1 · Джервис, Роберт — 6.2 · Добрынин, Анатолий — 0.1 · Иануччи, Армандо — 16.2 · Кайятт, Андре — 3.7 · Картер, Джимми — 2.2, 12.3 · Кеннеди, Джон Ф. — 6.1 · Кеннеди, Роберт — 0.1 · Киплинг, Редьярд — 3.5 · Крез — 7.1 · Кубрик, Стэнли — 16.2 · Куросава, Акира — 3.6 · Лотман, Юрий — 3.1 · Макфарлейн, Роберт — 9.4 · Монтескьё, Шарль де — 3.1 · Мушарраф, Первез — 14a.4 · Никсон, Ричард — 4.3, 7.2 ·

Пауэлл, Колин — 16.1 · Пашинян, Никол — 14.4, 14.5 · Пирс, Чарльз Сандерс — 1.2 · Путин, Владимир — 11.3 · Рейган, Рональд — 9.4, Заключение · Рикёр, Поль — 5.4 · Саид, Эдвард — 8.4 · Сато, Эйсаку — 4.3 · Соссюр, Фердинанд де — 1.1 · Судзуки, Кантаро — 2.2 · Тютчев, Фёдор — 7.2 · Хофстеде, Герт — 4.5 · Холл, Эдвард — 4.1 · Хрущёв, Никита — 2.2, 6.1 · Чжоу Эньлай — 7.2 · Шеллинг, Томас — 6.1 · Шлейермахер, Фридрих — 5.1 · Эко, Умберто — 2.2 · Якобсон, Роман — 2.1

Указатель охватывает основные теоретические фигуры и ключевых исторических участников описанных эпизодов; не включает второстепенных упоминаний и коллективных акторов (правительства, ведомства).

Рабочий план второй редакции

Библиография второй редакции организована по главам (а не только по типу источника), с указанием для каждого исторического эпизода части III–IV минимум одного документального или историографического источника, отличного от мемуарной литературы соответствующей стороны, — требование, прямо вытекающее из критерия конвергентного подтверждения (8.4). Эпизоды, для которых на момент подготовки второй редакции такой источник не найден или носит спорный характер (см. Приложение Г — карта источниковой достоверности), маркируются в основном тексте пометкой «легенда» или «историки расходятся» уже на уровне первого упоминания, а не только в комментарии. Задача включает также постатейную библиографию по главе 14a (Индия — Пакистан), добавленной во второй редакции, и явное позиционирование метода книги относительно смежной литературы по конструктивизму в международных отношениях и семиотике культуры, как отмечено в сопроводительной рецензии.