BeauReve

(Прекрасный сон)

ПОСТРАДАМУС

Сказка, слово, трактат и центурии

…всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит.
Евангелие от Матфея, 12:25

2026

От автора..................................................................................................... 5

КНИГА ПЕРВАЯ. ЗАКОЛДОВАННОЕ ТОВАРИЩЕСТВО............ 6

I. Три слова............................................................................................... 7

II. Земля и газ........................................................................................... 8

III. Шлагбаум с откатом............................................................................ 9

IV. Три терема........................................................................................ 11

V. Без меня народ неполный.................................................................... 13

VI. Заколдованный круг.......................................................................... 14

VII. Фамильная модель........................................................................... 16

VIII. Три пути......................................................................................... 16

КНИГА ВТОРАЯ. СЛОВО О ДОРОГЕ.................................... 20

Пролог. Спор.......................................................................................... 21

Зачин...................................................................................................... 21

1. Река.................................................................................................... 22

2. Зимник................................................................................................ 22

3. Волок.................................................................................................. 23

4. Сволочь.............................................................................................. 24

5. Мыт.................................................................................................... 25

6. Шлагбаум........................................................................................... 26

7. Дорога и дорога́................................................................................... 27

8. Дураки и дороги.................................................................................. 27

9. Бобр.................................................................................................... 28

10. Касторка........................................................................................... 29

11. Вечный двигатель.............................................................................. 30

12. Ничья земля...................................................................................... 30

13. Товарищ............................................................................................ 31

Эпилог. Затор......................................................................................... 32

КНИГА ТРЕТЬЯ. ПОСТРАДАМУС, ИЛИ ШЛАГБАУМ КАК ФИЛОСОФСКИЙ ПРИНЦИП    34

Часть первая. Кто такой Пострадамус.................................................... 35

Определение........................................................................................... 35

Имя, или Пять постов.............................................................................. 36

Великий комбинатор как первый Пострадамус......................................... 37

Часть вторая. Человек при чужом добре................................................. 38

Родословная должности.......................................................................... 38

Чем бы ни управлять............................................................................... 39

Откат, распил, занос и унос..................................................................... 40

Ода целевому взносу............................................................................... 40

Что стало бы со Швондером.................................................................... 43

Отчего управдом недалёк........................................................................ 44

Отчего его выбирают.............................................................................. 45

Справедливости ради.............................................................................. 46

Портрет, или Семь примет Пострадамуса................................................ 46

Часть третья. От управдома до царя и обратно...................................... 48

Управдом метит в цари........................................................................... 48

Цари, похожие на управдомов................................................................. 49

Старуха, или От корыта до корыта.......................................................... 50

Четыре «не», или Правило меры.............................................................. 51

Часть четвёртая. Шлагбаум..................................................................... 53

Шлагбаум как запрет.............................................................................. 53

Закон первый, или закон пульта.............................................................. 54

Закон второй, или закон портрета............................................................ 55

Закон третий, или закон меры.................................................................. 55

Закон четвёртый, или закон Ньютона и зеркала........................................ 56

Закон пятый, или закон котла.................................................................. 57

Закон шестой, или закон круга................................................................ 57

Закон седьмой, или закон бумеранга........................................................ 58

Общая теория шлагбаума........................................................................ 59

Формула Пострадамуса........................................................................... 61

Закон писаный, или Право проезда.......................................................... 61

Вопрос Кассия........................................................................................ 62

Часть пятая. Ссора и развилка................................................................ 64

Анатомия ссоры на ровном месте............................................................ 64

Развилка, или Камень на распутье........................................................... 68

Заключение. Закон сохранения дороги..................................................... 69

Краткий свод для занятых....................................................................... 70

От трактата к центуриям......................................................................... 71

КНИГА ЧЕТВЁРТАЯ. ЦЕНТУРИИ ПОСТРАДАМУСА............... 72

От издателя................................................................................................ 73

Катрены..................................................................................................... 74

Катрены о письме..................................................................................... 86

ПРИЛОЖЕНИЕ. ГАЛЕРЕЯ УПРАВДОМОВ............................. 90

Словесность........................................................................................... 91

Кино....................................................................................................... 92

Замашки, изъяны, приговор..................................................................... 93

Что из этого следует............................................................................... 96

 

Эта книга выросла из одного шлагбаума. Идёт она от сказки к закону, и с каждым шагом в ней прибавляется ясности.

Товарищество в ней садовое, но это только размер. Тот же склад души встречается в домовом комитете, в конторе и на троне: черты управдома нетрудно найти и у государя. Поэтому читать её можно, не зная ни места, ни лиц.

Первая книга написана как сказка. В «Заколдованном товариществе» действуют феи, и всё, что там сказано, сказано намёком.

Вторая книга называется «Слово о дороге». В ней дюжина дорожных слов и ещё одно, от реки до товарища, с басней в начале и в конце. Людей в ней нет, говорят сами слова.

Третья книга есть трактат в пяти частях. В нём герой получает имя, Пострадамус, а с именем определение и родословную. Выясняется, где он водится, куда метит, по каким законам его главный труд, шлагбаум, обращается против него самого и как он заводит ссору на ровном месте.

В четвёртой книге, в центуриях, те же законы показаны в действии, катрен за катреном. Проза объясняет, стихи подтверждают. В приложении собрана галерея предшественников героя, и каждому вынесен приговор.

Живых людей в книге нет. Есть феи, слова, литературные герои, цари и должности. Речь идёт о типе, а тип, в отличие от людей, бессмертен и встречается повсеместно. Кто узнает в нём себя, делает это добровольно.

Книга первая. Заколдованное товарищество

Сказочный фельетон

 

 

Пропал Калабуховский дом.
Михаил Булгаков, «Собачье сердце»

Какое сказочное свинство!
Евгений Шварц, «Золушка»

I. Три слова

Я чту Уголовный кодекс.
Илья Ильф и Евгений Петров, «Золотой телёнок»

В некотором царстве, в некотором садовом государстве, за тридевять заборов, стояло товарищество, и не простое, заслуженное. Лет тридцать пять назад участки здесь получали актёры, режиссёры, художники, люди с именами и биографиями. Землю давали не за красивые глаза, а за заслуги. А заслуги, как известно, в юности не выдают. Поэтому и садоводы подобрались взрослые, солидные, с аплодисментами за плечами.

Где именно стоит это товарищество, называть не будем. Не из страха, просто незачем. Таких товариществ нынче по всей стране не счесть. Подставьте любое название, и сказка подойдёт. Может быть, она и про ваше.

Сажали яблони, спорили о Станиславском над грядками, чинили общую дорогу вскладчину. Председатели служили на общественных началах, то есть бесплатно, и, что удивительно, успевали больше, чем иные потом за большие деньги. Называлось всё это скромно: садоводческое некоммерческое товарищество. Три слова, и каждое что-то значило.

Но однажды в товарищество залетели феи. Не добрые, из тех, что превращают тыкву в карету, а другие, из тех, что превращают членские взносы в оклады.

Первым заклинанием феи отменили слово «некоммерческое». Формально оно, конечно, осталось на печати и в уставе. Но жизнь встала на рельсы такого бодрого монетаризма, что позавидовал бы иной торговый центр. Взносы, сборы, целевые, нецелевые, срочные, неотложные. Деньги текли в казну фей ручейком, потом речкой, а затем разлились половодьем.

«Злые языки», а в заколдованных местах других не держат, подсчитали, что более девяти десятых взносов уходит феям на оклады. За деятельность, которую те же «языки» называли имитацией бурной.

И тут феи проявили неожиданную гибкость. Спорить они не стали. Вздохнули, потупили волшебные палочки и признали, что да, нехорошо. Раньше, мол, правления укладывались в обычные взносы, уложимся и мы. Отказываемся от зарплаты!

Товарищество возликовало. Пенсионеры пересчитывали сэкономленные рубли, в чатах, откуда ещё не всех удалили, звучало робкое «ура». Казалось, справедливость восторжествовала.

II. Земля и газ

Не будут брать – отключим газ!
Управдом, «Бриллиантовая рука»

Но в сказках нет ничего опаснее злой феи, которая вдруг подобрела. Оклад, как выяснилось, был лишь приманкой, прикрытием, маскировкой, камуфляжем. Такую приманку не жалко бросить, лишь бы все смотрели на неё и не замечали главного.

А главным была земля.

Кто сидит в правлении, тот знает всё. Какой участок пустует, какой вот-вот опустеет, чья хозяйка слегла, чьи наследники живут за границей и приезжать не собираются. Какие клочки общей земли плохо лежат, а какие лежат совсем уж неприлично. Такое знание дороже любого оклада. Гоголевский Чичиков скупал мёртвые души, а наши феи присматриваются к дремлющим соткам. Товар другой, арифметика та же. Управдом Бунша из «Ивана Васильевича», случайно оказавшись на царском троне, с лёгким сердцем отдал шведам Кемскую волость, потому что чужого не жалко. Наши феи устроены иначе. Общую землю они не раздают. Они прирезают её себе.

Родословная у наших фей, по слухам, почтенная. Не иначе как дочери лейтенанта Шмидта. Их названые братья когда-то поделили всю страну на участки по Сухаревской конвенции. Сёстрам достался фамильный талант к межеванию, только размах поскромнее, сотками вместо губерний.

И вот, по удивительному стечению обстоятельств, владения фей начали прирастать. Там прирезка, тут прикупка. Старушка, уставшая от сборов, соглашается продать участок за бесценок. Да и кому ещё продашь, если покупатель, так уж совпало, уже стоит у калитки с деньгами? Всё с бумагами и печатями, а Уголовный кодекс, как завещал великий комбинатор, здесь чтут свято. По закону, но не по-человечески.

А рядом, рукой подать, проходил газ. Подключить к нему товарищество было вполне возможно, но феи не спешили. Садоводы гадали почему, и вот что им нагадалось. Участок без газа стоит дёшево, а с газом дорого. Если сначала собрать побольше дешёвых участков, а газ провести потом, волшебство случится само собой. Тыквы превратятся в кареты, а сотки обернутся капиталами.

Зато газом феи охотно пугают. Совсем как управдом из «Бриллиантовой руки» в исполнении Нонны Мордюковой: «Не будут брать – отключим газ!» Только у Мордюковой газ хотя бы был, а феи грозятся отключить то, чего сами же принципиально не проводят. Не сдадите целевые, значит, не подключим. Никогда. Такого волшебства не знал даже Гайдай.

Конечно, это лишь догадка, не более чем предчувствие. Но когда видишь рисунок целиком, догадка начинает выглядеть подозрительно обоснованной. Иначе совсем непонятно, почему феи, отказавшись от зарплаты, не спешат отказаться от должностей. Оклады отменены, а феи, как тот же Бунша, требуют продолжения банкета. Бескорыстие вообще штука редкая, особенно при нынешних ценах на землю.

III. Шлагбаум с откатом

Не плюй в колодец – пригодится воды напиться.
Пословица

Но с землёй быстро не выйдет, а казна должна наполняться каждый месяц. И феи открыли ещё одну формулу обогащения, старую как мир. Имя ей сутяжничество.

Началось всё с малого, со шлагбаума.

Через товарищество испокон веку шла дорога. Причём не в товарищество, а сквозь него и дальше, к лесам, полям, озёрам и грибным местам. Сорок лет по ней ездили жители соседних деревень, дачники из окрестных посёлков, москвичи с корзинками. Никто никому не мешал, никто ни с кого не брал платы за проезд.

По старой традиции этих мест дороги здесь не перегораживали. Шлагбаум ставили только в чёрный час, когда в округу приходила чума или холера. Тогда на въездах опускали карантинные жерди, а когда напасть отступала, их убирали, и дорога снова становилась общей.

Поэтому, когда поперёк дороги опустился шлагбаум, старожилы сразу поняли, что пришла беда. И не ошиблись. Поветрие действительно поселилось в товариществе, только на этот раз не моровое, а в образе двух фей. Народ, знающий толк в старых сказках, так их и прозвал: одну Лихоманкой, другую Морокой.

Поселились они, можно сказать, на шее у товарищества. А кто сидит на шее, тот и становится головой. Этой головой феи вертели во все стороны, а живые соки из товарищества тянули исправно. Люди перестали дружить. В коллектив, который десятилетиями держался на общем деле и общей профессии, пришли вражда и сутяжничество.

Сам шлагбаум был выдающийся. Поставили его на первый же целевой взнос, и стоил он, по подсчётам «злых языков», вдвое дороже рыночной цены. Зато обладал прекрасным откатом. Влево, если смотреть от въезда, и вправо, если смотреть со стороны выезда. Про какой именно откат шла речь, садоводы спорят до сих пор.

И работал шлагбаум под стать своей цене. Откатившись однажды, он заедал, и железяка замирала. Перед ней по полчаса простаивали члены товарищества, пенсионеры с сумками и водители с рассадой. Шлагбаум был демократичен и не пускал никого, ни своих, ни чужих.

Но главная беда была не в заклинившей железке. Этот взнос оказался роковым, потому что открыл дорогу всем следующим.

Перекрыв проезд другим, феи вдруг обнаружили, что и товарищество само ездит по чужой земле. Часть проездов, как выяснилось, лежала на участках соседей, не состоявших в товариществе. Тридцать с лишним лет это никого не волновало. Но где один шлагбаум, там и другой, а где спор, там и суд.

И на общих собраниях завели новую песню о целевых взносах, крупных и регулярных. «Надо, Федя, надо», как объяснял Шурик в «Операции „Ы“». На юристов, на экспертизы, на отстаивание права членов товарищества ездить по дорогам, которые им не принадлежат. Юристы дороги, суды долги, а издержки растут вместе с аппетитом.

Так родилась вечная дань. Чем больше судов, тем больше взносов. Чем больше взносов, тем полноводнее финансовые потоки, текущие через руки фей. Кому, за какие консультации и каким путём уходят эти деньги, товарищам знать не положено. Документы, видимо, тоже частные.

А ведь правила общежития в этих местах всегда были простыми. Неважно, на чьей земле стоит колодец, кто его копал и что записано в кадастре. Колодец общий. Любой может из него напиться, но никто не имеет права в него плевать. И дорога общая, по тому же закону. Если по ней сорок лет ездят старики и дети, никто, даже законный владелец земли, не посмеет её перекрыть. Не нужно ни с кем судиться. Не нужно бросать в соседей камни, потому что брошенный камень возвращается бумерангом. Как аукнется, так и откликнется.

Но феи взмахнули палочками и заколдовали и дороги, и колодцы. Всё стало частным, всё обнесено, и вздохнуть нельзя без целевого взноса. Злые феи переиначили даже сказку: попьёшь из колодца без целевого взноса – козлёночком станешь. А взносы стали вечными, потому что вечными стали суды. Бумеранг феи, разумеется, тоже рассчитали. Прилетит он в товарищей, которым и дальше платить, и дальше ждать у шлагбаума, пока феи судятся со всем окрестным миром за их счёт.

А началось всё со шлагбаума. С откатом.

IV. Три терема

«Разорю!» «Не потерплю!»
М. Е. Салтыков-Щедрин, «История одного города»

Вторым заклинанием феи окончательно отменили слово «товарищество». Вместо товарищей завелись суды, угрозы, раздоры и списки. Списки особенно полюбились феям. Одни были для должников, другие для неблагонадёжных, третьи для тех, кого пора исключить. Совсем как в рязановском «Гараже», где кооператив целую ночь решал, кого вычеркнуть из списка. Только там список хотя бы обсуждали всем кооперативом, запертым в музее до утра.

Как правят списками, лучше всех знал Альбер Камю. Сначала он написал роман «Чума», а следом пьесу «Осадное положение». В ней Чума является в город собственной персоной, в мундире, с секретаршей и канцелярией, и город тут же оказывается на осадном положении. Главная мысль Камю проста и страшна: вместе с напастью приходит и поселяется страх. Он-то и становится настоящим управителем всего, до чего может дотянуться. Сама напасть может однажды отступить, а страх остаётся хозяйничать.

Управляет Чума у Камю не мечом и не огнём, а канцелярией. У её секретарши есть записная книжка со списком жителей. Достаточно вычеркнуть имя, и человека больше нет. Не нужно ни казней, ни приговоров, ни объяснений, хватит одного росчерка. Горожане очень скоро это понимают. Они перестают спорить, перестают спрашивать, перестают собираться вместе и стараются лишний раз не попадаться секретарше на глаза. Вычеркнули не всех, но боятся все. В этом и состоит метод: чтобы править городом, не обязательно вычёркивать каждого, достаточно, чтобы каждый знал, что может оказаться следующим.

Наши Лихоманка с Морокой Камю, может быть, и не читали, но метод освоили в совершенстве. Вычеркнуть из чата. Вычеркнуть из списка членов. Вычеркнуть из протокола. Росчерк лёгкий, а действует безотказно: один вычеркнутый учит молчать десятерых невычеркнутых.

Не случайно феи этой породы любят кричать. Громко, грубо, на всю округу. А в перерывах между криками угрожают: судами, исключением, всяческими напастями, но прежде всего Уголовным кодексом. Сами же они, подобно своему литературному предшественнику Остапу Бендеру, предпочитают четыреста сравнительно честных способов отъёма денег у населения.

Жили садоводы в трёх чатах, в трёх разных мессенджерах, как в трёх теремах. Туда феи вывешивали свои указы, другого глашатая в товариществе не водилось. Но стоило спросить, а куда, собственно, уходят деньги и почему до сих пор нет газа, как у фей тут же выяснялось, что чаты вовсе не общие. Это, оказывается, частные владения, и хозяйничает в них смотритель-администратор. Он, как любой помещик, волен выставить за ворота кого пожелает.

И выставлял. Критическое слово исчезало быстрее, чем его успевали прочитать, а если и успевали, феи выслушивали критику, как крыловский кот Васька, который слушает да ест. Следом исчезал и сам критик. Сначала из чата, потом из доброго имени, а там, глядишь, и из членов товарищества. Всё как у секретарши Чумы: один росчерк, и человека нет, а остальные притихли. Щедринский градоначальник Брудастый обходился органчиком в голове, игравшим две пьесы: «Разорю!» и «Не потерплю!». У фей репертуар обновлённый, но тоже из двух номеров: «Удалю!» и «Исключу!».

Делалось это, по уверениям фей, совершенно законно. Хотя в законе, по которому живут все садоводы страны, написано иное. Исключить из товарищества можно только за долги по взносам, только решением общего собрания и только после письменного предупреждения. За критику не исключают. За вопрос «куда ушли деньги» не исключают. Не исключают и за несогласие со стратегией правления. Но заколдованный закон, видимо, читается справа налево, как заклинание. А в уставе про человечность ничего не написано, феи проверяли.

V. Без меня народ неполный

…А без меня народ неполный.
Андрей Платонов, «Старый механик»

А ведь исключённый садовод вовсе не лишняя строчка в списке. Без него товарищество неполное, как, по Платонову, неполон без каждого народ. Да и государство, если уж на то пошло, тоже.

Выходила забавная картина. Указы правления висят в частных чатах, откуда удалены несогласные. Несогласные узнают об указах последними. А потом им объясняют, что их всех надлежащим образом известили. Где? Да в том самом чате, из которого их выставили.

А заслуженные садоводы тем временем старели. Аплодисменты стихли, гонорары сменились пенсиями, и пенсиями небогатыми. Каждый новый сбор бил по ним больнее, чем по феям любая критика. Ходить на собрания становилось тяжело, а спорить ещё тяжелее. У калитки же всё чаще появлялся вежливый покупатель.

Однажды товарищи всё-таки собрались с духом. Больше десятка человек подписали свиток с требованием, чтобы феи ушли в отставку, а товарищество выбрало себе новое правление. Свиток понесли Главной Фее в конце собрания, вежливо, с просьбой приобщить к протоколу. Главная Фея свиток отшвырнула. Видимо, решила, что чернила на нём тоже частные.

Самое обидное, что формальную лазейку феи знали заранее. Закон они читают очень внимательно, ровно настолько, чтобы через него перешагнуть. Требование, дескать, подано не по форме, не в срок и не той долей членов. Нужно не меньше пятой части членов, а тут едва набрался десяток с небольшим. А собрать пятую часть в товариществе, где соседи годами не здороваются, не легче, чем собрать рассыпанный по траве горох.

VI. Заколдованный круг

Жил – дрожал, и умирал – дрожал.
М. Е. Салтыков-Щедрин, «Премудрый пискарь»

Здесь бы сказке и повернуть к счастливому концу. Товарищи соберутся, выпрямят спины, наберут подписи не меньше чем пятой части членов, пошлют заказные письма. А если правление тридцать дней промолчит, созовут внеочередное собрание сами, как позволяет закон, и выберут себе честное правление. Так пишут в методичках. Так было бы в нормальной жизни.

Но жизнь в товариществе давно уже не нормальная. Она заколдованная.

Самое сильное заклинание фей было не про деньги и даже не про землю. Оно было про людей. Феи знали старое правило «разделяй и властвуй» и переписали его по-своему. Получилось «разделяй и взимай». Годами они сталкивали соседа с соседом, старожила с новичком, должника с платящим, тех, кто в чате, с теми, кого из чата выставили. Каждую распрю заводили тщательно, как часовой механизм, и каждая тикала ровно столько, сколько нужно.

И теперь любое общее собрание превращается в базар, достойный пера Зощенко. В его «Нервных людях» коммунальная квартира дралась из-за ёжика, здесь дерутся из-за сметы. Кричат все, слушают немногие, договориться не может никто. Заслуженные артисты, которые когда-то держали паузу в полном зале, теперь и пяти минут не выдерживают без крика. Их перебивают, им не дают слова, им тычут в лицо уставом. После каждого такого собрания одна половина расходится с давлением, другая – с обидой, а феи уносят новый целевой взнос.

Профессор Преображенский давно поставил диагноз: разруха сидит в головах, а вовсе не в клозетах. А если разруха в головах, перестаёт работать и всё остальное, и шлагбаум, и собрания, и общая дорога. Швондер со своим домкомом тоже, помнится, очень любил резолюции общего собрания.

Пошлёшь феям заказное письмо, и в ответ получишь новый суд. Оплаченный, само собой, из твоих же взносов. Начнёшь собирать подписи, и окажется, что половина соседей с тобой в ссоре, а другая половина боится попасть в список. Товарищи измучены и разобщены. Сил у них хватает только на то, чтобы по очереди стоять у шлагбаума.

Это и есть заколдованный круг. Разорвать его изнутри почти невозможно, как невозможно самому вытащить себя за волосы из болота. Это удалось только барону Мюнхгаузену, да и тот, говорят, привирал.

Да и в сказках, если припомнить, заколдованные никогда не расколдовывают себя сами. Спящую царевну будит королевич, пришедший издалека. Кая из ледяного плена вызволяет Герда, которая прошла полсвета. Царевну-лягушку спасает Иван-царевич, чужой в её болоте. И в «Драконе» Евгения Шварца горожан освобождает пришлый рыцарь Ланцелот. Помощь в сказках всегда приходит извне. Изнутри заколдованного царства её просто не видно.

Правда, тот же Ланцелот честно предупреждал, что после победы предстоит мелкая работа, ведь в каждом из горожан придётся убить своего дракона. Но это уже потом, когда будет повержен главный дракон.

VII. Фамильная модель

Может быть, тебе дать ещё ключ от квартиры, где деньги лежат?
Илья Ильф и Евгений Петров, «Двенадцать стульев»

Впрочем, у этой сказки есть обнадёживающая предыстория. Феи, оказывается, не вечны. И в чужих краях они уже бывали.

Одна из наших фей, сказывают, в прежней своей жизни была председателем дома. Дело было в городе, среди этажей и подъездов. И начинала она там, как ни удивительно, тоже со шлагбаума. Со сбора денег на шлагбаум и с его торжественной установки.

Каким был тот городской шлагбаум, подъёмным или с откатом, история умалчивает. Может быть, это была та же фамильная модель.

Сказывают и другое. В том доме бывший председатель больше появляться не желает. Жителям она, как говорится, стала не люба. А когда фея становится не люба всем подъездам сразу, волшебство перестаёт работать, и приходится переезжать. Вот и перебралась она за другой шлагбаум, в сельскую местность, подальше от прежних соседей. Так кочевали когда-то по уездам дети лейтенанта Шмидта, ведь в каждом новом городе можно начать с чистого листа. И с чистого целевого взноса.

Из этой городской истории следует простой вывод. Чары фей держатся, пока их видят только заколдованные.Стоило городскому дому посмотреть на свою фею все вместе, при свете дня, как ей стало неуютно. Значит, и здесь нужно не столько бороться с феями, сколько расширить круг тех, кто на них смотрит.

VIII. Три пути

Я пригласил вас, господа, с тем, чтобы сообщить вам пренеприятное известие: к нам едет ревизор.
Николай Гоголь, «Ревизор»

Кто же войдёт в этот круг? Сказка знает три пути.

Первым путём придёт добрый молодец с проверкой. Вместо меча-кладенца у него папка и полномочия. И ревизор он самый настоящий, не чета гоголевскому Хлестакову. Приедет, откроет ворота без пропуска, потому что проверяющих шлагбаумом не останавливают, и задаст простые вопросы. Сколько стоил шлагбаум и почему вдвое дороже рыночного? Куда ушли целевые взносы на суды и какие юристы их получили? Как и у кого прирастали участки фей? По какому праву исключали из товарищества за критику? Почему газ проходит рядом, а в товарищество не заходит? На такого молодца чары фей не действуют. Его нельзя удалить из чата, нельзя исключить из членов, нельзя засудить за его же деньги. А самое главное, он не устанет на третьем собрании, потому что на собрания не ходит. Он ходит по документам.

Вторым путём придёт другая фея, на этот раз добрая. Из тех, что не превращают ни взносы в оклады, ни тыквы в чужие капиталы. Из тех, что ведают в округе дорогами и газом и у которых на этот счёт, говорят, даже своя государственная программа имеется. Такая фея приведёт газ сразу и для всех, не дожидаясь, пока дешёвые участки перейдут в нужные руки. Такая фея напомнит, что сорокалетняя дорога общая, а колодец не для того, чтобы в него плевать. И без всякого волшебства, одним своим появлением, покажет товарищам, как выглядит настоящая доброта. Они, признаться, уже начали это забывать.

Третий путь проложит слово государево. Это вам не указ из частного чата, который висит, пока его не удалит администратор. Это слово настоящее, веское, с гербом. Оно отрецензирует недобрых фей по всем правилам жанра, да так, что им не только обдирать и тиранить товарищей больше не захочется, но и сама жизнь в здешней местности покажется неудобной. Прецедент, как мы помним, уже был. Однажды феям уже пришлось собирать чемоданы и переезжать за другой шлагбаум.

Правда, феи наверняка попробуют переехать снова. За третий шлагбаум, в третью местность, к новым доверчивым пенсионерам. Но государево слово тем и отличается от всех прочих, что шлагбаумом его не остановишь. Оно проезжает без пропуска. И доезжает, куда нужно.

Впрочем, народная мудрость на этот счёт давно всё сказала. Коготок увяз – всей птичке пропасть. А коготок у фей увяз основательно. Статей закона, которые могли пострадать от их волшебства, набирается немало. Разбираться в них должны большие специалисты, и они наверняка придут. Сколько верёвочке ни виться, а конец будет. Птичку, конечно, жалко, как вздыхал герой «Кавказской пленницы». Но не очень.

Есть и другая пословица: что русскому здорово, то немцу смерть. Национализма в ней нет ни капли. Немцем в старину звали не одного германца, а всякого «немого», того, кто не говорит на здешнем языке. Товарищи говорят на языке общего дела, общей дороги, общего колодца. На нём им хорошо и понятно. Феи же говорят и, что хуже, думают на другом, на языке монетаризма, где, как на планете Плюк из «Кин-дза-дза!», все слова свелись к «ку», а все ценности – к спичкам. Кто мыслит на таком языке в краю, где говорят на языке товарищества, тому здесь несдобровать.

А что же товарищи? И не только здешние, но и все садоводы страны, у которых свои шлагбаумы и свои феи? Им не нужно больше кричать на собраниях и доказывать правду тем, кто давно её знает и именно поэтому боится. Им нужно сделать всего одно усилие, последнее, на которое у них ещё хватит сил. Открыть калитку. Позвать тех, кто стоит за пределами заколдованного круга. Написать туда, где слово не удаляют, а читают. А когда проверка уедет, взяться за ту самую мелкую работу, о которой говорил Ланцелот, чтобы товарищество снова стало товариществом, а не Калабуховским домом.

Есть у всех фей, и добрых, и злых, и у колдуний заодно, одна общая слабость. Все они любят жить красиво: в воздушных замках, в хрустальных дворцах, засыпать под стеклянным куполом, сквозь который видны звёзды. Строить их феи хотят на века, на крепком фундаменте. И потому, по какой-то своей волшебной логике, строят их на песке.

Песок – субстанция ненадёжная. Он хорош для песочных часов, которые отмеряют срок, и совсем не годится для фундамента. Ещё в Евангелии сказано, что дом, построенный на песке, стоит ровно до первого дождя, а потом падает, и падение его бывает великим. Но феям это невдомёк. Свои схемы они возводят так, будто строят на века: здесь прирезка, там шлагбаум, тут вечный суд, а сверху вечный целевой взнос. Только вечность у таких построек короткая. Городское царствование одной из наших фей тоже продлилось недолго.

А главное правило хрустальных дворцов знает любой ребёнок: кто живёт в стеклянном доме, не бросается камнями. Камни рикошетят, отскакивают и возвращаются бумерангом. Каждая разумная фея, если разум её не совсем покинул под напором злобы, должна бы это понимать. Но злые феи швыряют камни во все стороны: в критиков, в соседей, в стариков у шлагбаума, во всех, кого вычеркнули. И не замечают, что каждый брошенный камень уже ищет обратную дорогу.

И в один прекрасный день, прекрасный, понятное дело, для окружающих, хрустальный дворец злой феи осыплется звонкими осколками. Это не угроза и не пожелание, а простая констатация. Так устроены законы физики, философии и мироздания. Так устроены и законы волшебной сказки, а они строже любого устава. Сказка всегда кончается хорошо для тех, кто не поддался чарам, сколь бы злобным ни было колдовство. Злые чары держатся, пока в них верят. А песок, сколько его ни заговаривай, остаётся песком.

А что же феи? Может статься, кто-то из них узнает себя в этой сказке и даже обидится. И по привычке соберёт целевой взнос, чтобы судиться с автором. Только выйдет это как в известной притче о персонаже, у которого вдруг загорелся головной убор. Если же феи сказку не заметят и по заведённой у них традиции закроют другим рот, а себе глаза и уши, это станет их второй роковой ошибкой. Первой был шлагбаум. А вовремя сделанный правильный вывод ещё может оказаться путём к спасению.

Сказка ложь, да в ней намёк: добрым молодцам – адрес, а недобрым феям – срок. Срок устранения нарушений, разумеется. А кому намёк не понравится, тот может удалить его из чата.

Предписание из чата не удаляется.

30 сентября 2026 года

Книга вторая. Слово о дороге

Дюжина дорожных слов и ещё одно, главное.

С басней в начале и в конце

 

 

Пролог. Спор

Однажды поперёк Дороги,
Что сорок лет вела к грибным местам,
Встал новосёл – в полоску, важный, строгий –
И о себе поведал сам:

«Шлагбаум я, и роду непростого:
В немецком я зовусь „бревно, что бьёт“.
Я дорог! И за мной отныне слово,
Кто едет прямо, кто идёт в обход».

Дорога отвечала без обиды:
«Я старше твоего железа на века.
Я родом из реки. Видала виды,
Но не видала будки и замка.

Ты дорог? Верю. Я же тем и дорога́,
Что всех везу, а плата – пыль у сапога.
Но есть у нас присловье, гость мой милый:
„Дорого, да мило; дёшево, да гнило“.
А ты – на диво: дорого – и гнило.
С людей-то взяли за Дорогомилово,
А сам ты родом из Дешевогнилова.
Меж ними, люди говорят, овраг:
Туда и канул не один пятак».

Зачин

На этом месте Дорогу перебили: Шлагбаум засопел и загудел мотором, собираясь возразить делом. Что у него вышло, узнаем в конце. А Дорога так и не договорила. Между тем за фразой «Я родом из реки» стоит родословная длиною в тысячу лет, и бросать её на полуслове невежливо.

Доскажем за неё. В старину о важном говорили «словом»: слово о полку, слово о законе. Наше слово – о дороге, и составлено оно из слов в самом прямом смысле.

Их дюжина и ещё одно. Двенадцать простых, дорожных, стоят друг за другом, как верстовые столбы. Тринадцатое ждёт в конце пути, и ради него пройдены остальные. У каждого столба по четыре строки запева, чтобы не сбиться с шага.

Слова, в отличие от людей, ничего не забывают и ни от кого не зависят. Их нельзя ни удалить, ни исключить. Одни их истории принадлежат науке, другие народному преданию; где что, сказано честно, чтобы не обидеть ни науку, ни народ.

Людей в этом рассказе нет. Любые совпадения с живыми шлагбаумами случайны.

1. Река

В краю, где нынче дачи да заборы,
Дорогой испокон была река.
Она несла сквозь топи и сквозь боры
Ладью купца и лодку рыбака.

Сначала дороги здесь текли. Строить их не требовалось: край лесов и болот обо всём позаботился сам и проложил реки. По ним шли на ладьях, стругах и лодках с весны до поздней осени.

У реки было свойство, которое нынче назвали бы недоработкой: на ней негде поставить будку. Воду не огородишь, течение не запрёшь на ключ, пропуск к волне не приложишь. Кто спустил лодку, тот и в пути.

Отсюда пошло здешнее чувство дороги. Она ничья, а значит, общая, как воздух и дождь: ехать по ней можно, владеть ею нельзя. Заодно река преподала главное правило пути: дорога жива, пока по ней движутся. Стоячая вода называется иначе.

Правда, раз в год вода вставала сама, без всякого постановления. Об этом следующее слово.

2. Зимник

Зимой по льду её летели сани,
Весной вода несла плоты,
И не было ни сторожа, ни дани,
Ни будки у любой версты.

Зимой река не закрывалась на ремонт, а меняла ремесло. Лёд давал самую ровную дорогу в году: ни ухабов, ни грязи, ни пней. Санный путь по замёрзшей реке звали зимником, и содержался он, заметим, без единого взноса.

Вот почему сухопутные дороги так долго оставались у нас не дорогами, а направлениями. Зачем мостить, если настоящая дорога лежит рядом и дважды в год сама переодевается по сезону?

Зимник учит второму правилу: препятствие ещё не конец пути. Мороз остановил воду, а путь остался, только лодку сменили сани. Дорога вообще существо покладистое и умеет превращаться, если ей не мешать.

Но у всякой реки есть место, где она кончается, а нужная тебе ещё не началась. Там не помогут ни лодка, ни сани. Там начинается волок.

3. Волок

А там, где от реки и до реки
Сухая пролегала перемычка,
Тащили струг по брёвнам мужики,
И «волок» – этих мест былая кличка.

Волок – сухая перемычка между двумя реками. Судно вытаскивали на берег и волокли до другой воды: по брёвнам-каткам, на верёвках, конями и людьми. Удовольствие ниже среднего, зато за волоком открывалась новая река, а с ней другая сторона света.

Где волок, там всегда и волокита: слово того же корня, от «волочить». Дело волокут и не доволакивают; отсюда же проволочка. Рядом стоит тягомотина, сложенная из «тянуть» и «мотать»: тянут лямку и выматывают жилы.

Надрывать кишки, выматывать кишки, тянуть из последних сил: весь этот словарь составлен людьми, которые хоть раз впрягались в верёвку. Язык запомнил волок не как дорогу, а как мучение на дороге. До мытарств мы ещё дойдём, но первая тягомотина родилась здесь.

На волоках вырастали города. Соседний Волоколамск и есть Волок на Ламе: город до сих пор носит в имени память о том, как здесь тащили ладьи.

Волок был первым местом, где дорога прерывалась. А где путь прерван, путник беспомощен: ладью в карман не положишь. Он зависит от тех, у кого брёвна, лошади и верёвки.

Так вместе с первым разрывом дороги появился человек, который на этом разрыве стоит и никуда не торопится. О нём следующее слово, и слово это, предупреждаем, нехорошее.

4. Сволочь

«Ты чей же будешь? – спрашивал прохожий. –
Что три цены берёшь за перевоз?» –
«Я с волочи». – «На сволочь и похожий».
И ярлычок навек к нему прирос.

Наука объясняет это слово скучно: «сволочь» – от «сволокти», стащить в одно место. Сперва так звали сваленный в кучу хлам, потом всякий сброд. Корень, заметьте, тот же, что у «волока»: оба родом из «волочить».

Народ скучных объяснений не любит и рассказывает по-своему. Будто бы на волоке водились люди, которые ломили за перетаскивание тройную цену: не заплатишь – любуйся рекой с берега. Что было дальше, сказано в запеве.

Словари этого предания не подтверждают. Но и опровергать его никто не спешит, потому что подмечено в нём верно. Обидное слово приросло не к тому, кто тащил, а к тому, кто наживался на чужой остановке.

Язык в таких делах злопамятен. Он запомнил: беда не в том, что дорога прервалась. Беда, когда кто-то делает перерыв своим промыслом. Впрочем, у этого промысла было и приличное, казённое имя.

5. Мыт

На каждой переправе – будка с мытом:
За мост – монета, за паром – втройне.
С тех пор хожденье по рукам несытым
Зовут мытарством по родной стране.

Мыт – старинная плата за проезд и провоз. Брали его на заставах: у волоков, перевозов, городских ворот. Сборщика звали мытником, а в церковных книгах мытарём, и репутация у него там соответствующая.

От мытаря произошли «мытарства». Слово, которым мы зовём хождение по мукам, родилось из хождения по сборщикам. Мучение одних и доход других язык бережливо записал одним корнем.

Здесь придётся разочаровать тех, кто считает платную дорогу изобретением последних лет. Она стара, как волок. Брали за мост и за перевоз, за въезд в город и за выезд из него, с воза и с лодки. Купец, везущий товар через полстраны, платил столько раз, сколько встречал застав. К концу пути товар дорожал, а купец мрачнел.

Государство терпело это веками, пока не догадалось сосчитать. Вышло, как водится, что застава кормит главным образом саму заставу. В 1752 году граф Пётр Иванович Шувалов предложил Сенату простую вещь: сборщиков с дорог убрать.

20 декабря 1753 года императрица Елизавета Петровна подписала указ «Об уничтожении внутренних таможенных и мелочных сборов». Отменили внутреннюю пошлину и ещё шестнадцать сборов, всего семнадцать. Уже в следующем году внутренние таможни исчезли почти по всей стране.

Казну при этом не забыли: недостающее стали брать на границе и в портах, один раз вместо семнадцати. Расчёт был простой: страна, по которой можно ехать не останавливаясь, наторгует больше страны, по которой ехать нельзя.

По-настоящему новой, стало быть, была не платная дорога, а свободная. Она не подарок природы, а завоевание, причём оформленное высочайшим указом. Тем обиднее сдавать его без боя, да ещё и за собственные деньги. Императрица убрала семнадцать сборов, а нынешний шлагбаум вернул восемнадцатый, целевой.

Мытник ушёл в историю. Но его рабочий инструмент остался стоять у обочины и терпеливо дождался своего часа. Имя у инструмента иностранное.

6. Шлагбаум

Шлагбаум – немец: по-речному нем.
Ему простор – погибель, нам – здоровье.
И ржавчина, что ест его совсем,
Не враг дороге: так гласит присловье.

Слово немецкое, из двух половин: Schlag – «удар», Baum – «дерево». Дерево, которое бьёт. В русском языке оно известно с петровского времени; казаки, люди практические, переделали его в «шланбол».

В стихи шлагбаум попал быстро и сразу в дурную компанию. Пушкин в «Дорожных жалобах» перебирает, от чего можно погибнуть в пути, и рядом с чумой и морозом ставит:

Иль мне в лоб шлагбаум влепит
Непроворный инвалид.

Заметьте: уже тогда полосатое бревно числилось по ведомству дорожных бед, а не дорожных удобств.

Немцем, как уже сказано в сказке, звали в старину всякого «немого». Шлагбаум немец именно в этом смысле. Он знает два слова, «стой» и «плати». Языка дороги, на котором говорят «проезжай, добрый человек», он не понимает и учить не собирается.

Знакомая пословица о русском и немце читается здесь буквально. Простор, которым дорога жива, для бревна погибель: когда все едут, оно никому не нужно. Поэтому бревно всегда на стороне остановки.

Нынешний шлагбаум часто уже не бьёт сверху, а катается вбок, на ролике. В народе его зовут шлагбаум с откатом, и оба значения этого слова читателю уже известны.

Но самое любопытное в шлагбауме не имя и не походка, а цена.

7. Дорога и дорога́

Одно лишь ударенье их разводит:
Доро́га – путь, а дорога́ – цена.
Но путь тем дорог, что по нём проходят,
А не за то, что взяли с нас сполна.

На письме «дорога» и «дорога́» неразличимы; разводит их одно ударение. Корни у них разные, но язык зачем-то поставил их рядом, а язык зря ничего не делает.

Дорога дорога́ не тогда, когда за неё дорого берут. Она дорога́ тем, что идущему ничего не стоит. Вся её ценность в бесплатности, как у воды в реке.

Есть и другая пара: «дорого, да мило; дёшево, да гнило». Пословица честная: за хорошую вещь не жаль заплатить. Но жизнь богаче пословиц и освоила третий вариант: заплачено как за милое, а получено гнилое. Собирали всем миром как на дорогое, а стоит дешёвое.

И заедает оно по-особенному, с характером. Не слушается ни кнопки, ни пульта, ни сторожа и по полчаса держит перед собой людей, съехавшихся на общее собрание. Потом подъезжает начальство, что-то перенастраивает в электронике, и железка откатывает. Милостиво.

В Москве есть Дорогомилово. Шутники уверяют, что где-то должно быть и Дешевогнилово и что иные покупки оформляют по первому адресу, а забирают по второму. Разница между адресами при этом не пропадает. Она просто оседает не в общем кошельке.

Кто же соглашается на такой обмен? На этот счёт имеется расхожее присловье.

8. Дураки и дороги

Беда с бедой дружили много лет:
Дорога – в ямах, а дурак – без бед.
Но раз дурак дорогу перекрыл –
И сам застрял, и всех остановил.

«Две беды: дураки и дороги». Фразу принято приписывать Гоголю, для солидности. Исследователи установили, что в обиход она вошла только в конце 1980-х, причём с эстрады. Прижилась мгновенно, будто была всегда: значит, попала в больное место.

Обычно эти две беды живут порознь и друг другу не мешают. Дорога плоха сама по себе, дурак глуп сам по себе, и каждый терпит своё.

Третья беда выходит, когда первая ложится поперёк второй. Человек, не умеющий починить дорогу, берётся её перегородить, и получается у него, надо признать, гораздо лучше. Плохая дорога становится ещё и запертой, а к ухабам прибавляется очередь.

Справедливости ради: перегораживают не только по глупости. Бывает, по расчёту. А есть и третья порода строителей: те, кто перекрывает течение просто потому, что так устроен. Не по злобе и не по плану, а по зову природы. У них четыре лапы и плоский хвост.

9. Бобр

Река сносила хатки раз за разом.
Бобры упорны: строили опять.
И одолели. Встала, как под сглазом,
Вода – и перестала протекать.

Бобр – строитель без диплома, лицензии и согласований. Проектов он не заказывает, собраний не проводит. Он не спрашивает, чья река и кому она нужна ниже по течению. Он слышит шум воды и идёт его унимать: текущее должно быть остановлено.

Большую реку бобру не одолеть. Течение размывает хатки, и работу приходится начинать заново, что бобра нисколько не смущает. На малой же речке упорство побеждает. Запруда за запрудой, год за годом, и вот уже не река, а стоячий разлив: ряска, тина, комары.

Зоологи, честно скажем, бобра скорее похвалят. Но здесь он служит притчей и на зоологов не в обиде. Притча простая: чтобы погубить дорогу, злодей не нужен. Достаточно трудолюбия, приложенного поперёк течения.

Бобр искренне строит своё царство и искренне не понимает, почему в нём нечем дышать. У этого зверя есть второе имя, латинское, и с ним связана ещё одна поучительная история.

10. Касторка

Касторка лечит, если пить по ложке.
Стаканом выпьешь – свет тебе не мил.
Порядка тоже надобно немножко:
Кто лил ведром – больного уморил.

По-латыни и по-французски бобр – castor. В Европе его веками добывали ради меха и ради бобровой струи, которую аптекари ценили как лекарство. Лечились так усердно, что зверя едва не извели совсем.

Имя же его досталось средству иного рода. Касторовое масло жмут из семян клещевины, и бобр тут ни при чём. По одной из версий, масло назвали «касторовым» потому, что оно заменило в аптеках бобровую струю. Родство, стало быть, только по имени, зато какое выразительное.

Касторка – лекарство. В малой дозе она помогает. Стоит переборщить, и лечение кончается конфузом, от которого бегут, не разбирая дороги.

С «порядком» и «охраной» то же самое. Ложка порядка общему делу полезна. Но когда порядок льют стаканами (шлагбаум, пропуск, список, взнос, суд), организм отвечает единственным доступным ему способом: всё живое спешно его покидает.

И тут слова неожиданно смыкаются. В словаре Фасмера записано рязанское слово «мыт», и значит оно не пошлину, а ровно то, чем кончается касторка. Это другое слово, простой тёзка. Но язык и здесь не удержался и поставил рядом то, что берут на заставе, и то, чем дело кончается.

Теперь о тех, кто льёт порядок стаканами: об устроителях шлагбаумов, пропусков и списков. Им такое лечение выгодно. Каждая новая мера требует нового взноса, а каждый взнос оправдывает следующую меру.

Так у лекарей появляется работа на годы вперёд: больному всё хуже, значит, касторки нужно всё больше. Получается машина, которая крутится сама собой. Физика такие машины запрещает, а здесь она работает и о запрете не знает. О ней следующее слово.

11. Вечный двигатель

Сам запер, сам пугает, сам спасает –
И сам же за спасение берёт.
Вот двигатель: стоит, а всё качает.
Кому в карман – про то молчит народ.

Наука утверждает, что вечный двигатель невозможен: энергию нельзя получить из ничего. Шлагбаум с наукой не знаком и потому её опровергает. Сам он стоит, часто даже не откатывается, а пользу своим хозяевам приносит исправно: качает деньги.

Устроен насос так. Перекрыв проезд чужим, хозяева бревна обнаруживают, что и сами ездят по чужой земле. Значит, перекрыть могут и им: закон бумеранга. Разумный человек в этом месте убрал бы бревно и извинился.

Но страх можно не устранять, а продавать. Товарищам объявляют: нам грозит ответное перекрытие, нужны юристы, экспертизы, суды, нужен взнос. Угроза, которую сами же и создали, превращается в товар, причём ходовой.

Полный цикл, без посредников. Топливом служит страх стариков, и топливо это возобновляемое. Так испуг после собственной пакости становится и оружием, и доходом.

Между тем угрозы могло и не быть. Кто в этих краях решился бы перекрыть дорогу старикам, детям, грибникам, рыбакам и охотникам, если бы первым не перекрыл её сам сторож? Веками здесь не плевали ни против ветра, ни в общий колодец.

Машина работает, пока никто не спросит, на чём она стоит. А стоит она иногда на удивительном месте.

12. Ничья земля

Поставлен сторожить чужой порог,
А сам стоит, где встать никак не мог.
Ничьей земли на свете не бывает:
Хозяин помнит. Он лишь выжидает.

Случается со шлагбаумами юридический анекдот. Бревно, поставленное охранять границу, само оказывается за границей: не на своей земле, а на чужой. Тогда его нельзя принять на баланс.

Положение у него философское. Оно куплено на общие деньги, но обществу не принадлежит. Оно стоит, но его как бы нет. Оно повисло в воздухе вместе со сметой. Сторож чужих рубежей оказался нарушителем рубежа, и задержать его некому, кроме него самого.

«Ничья земля» – выражение обманчивое. Ничейной земли не бывает: у каждой сотки есть хозяин, и рано или поздно он приходит, обычно с бумагами. Ничьей бывает только дорога, в том высоком смысле, с которого мы начали: ничья, потому что общая.

Перегородившие перепутали два этих «ничьё». Общую дорогу они сочли бесхозной и присвоили. Чужую землю сочли общей и заняли. Ошибиться дважды на одном месте надо уметь.

Дюжина слов позади. Чтобы распутать эту путаницу, осталось одно, тринадцатое. Оно написано на вывеске, и его давно никто не читает.

13. Товарищ

Товарищ – тот, с кем делят путь и кладь,
И хлеб, и риск, и где заночевать.
Забором обзаводятся соседи.
Товарищи – в пути, в одной беседе.

Тринадцать зовут чёртовой дюжиной, и слава у этого числа дурная. Но чёртовой дюжина бывает тогда, когда тринадцатый лишний. Здесь наоборот: двенадцать слов были о дороге, а тринадцатое о тех, кто по ней идёт. Без него первые двенадцать ни к чему.

«Товарищ» – слово дорожное. Словарь Фасмера выводит его из тюркского: tavar – «имущество, товар», и eş – «спутник». Товарищ, выходит, спутник при товаре: тот, с кем вместе везут добро одной дорогой, деля путь, расходы и опасности.

Товарищ – не сосед по забору, а спутник по дороге. Товарищество – люди одного пути. В уставах об этом не пишут, но слово помнит.

Вот почему шлагбаум бьёт не по проезду, а по самому слову. Общая дорога держала общность: по ней ходили друг к другу, её вместе чинили, на ней здоровались. Перегороди её, и товарищи превращаются в очередь.

Очередь не разговаривает. Она смотрит на бревно и гадает: откатит или не откатит, пустят или не пустят, попадём или не попадём. Люди, у которых был путь, получают взамен ожидание.

Вместе с дорогой вдаль закрывается дорога вперёд, в будущее. Тому, кто стоит, некуда идти и во времени. Жизнь сжимается до одного вопроса: откатится ли железка.

Дороги создаются, чтобы по ним ехать, а не стоять перед бревном. Это знала река. Это знал зимник. Это по-своему знал даже волок: он тащил, а не держал.

Слова помнят, как было. Осталось вспомнить нам. А чем кончился спор Шлагбаума с Дорогой, досказать недолго.

Эпилог. Затор

А был он откатной: на ролике катался
Налево и направо поперёк пути.
«Откат хорош!» – народ вокруг шептался, –
«Да сам-то он не хочет отойти».

Вот и теперь: сопел, гудел мотором,
Хотел отъехать гордо, напоказ, –
И стал. Ни вбок, ни вспять. И пред затором
Застыли все – кто в первый, кто в сто первый раз.

Стоит старик с рассадой, внук с корзиной,
Свои, чужие – все теперь равны,
И позабыли в очереди длинной,
Куда и ехали. Умы полны
Одним: «Откатит? Не откатит? Скоро?»
И путь, что вёл вперёд, за лес, за край,
Стоит и ждёт у этого забора.
Хоть до утра перед бревном гадай.

Мораль

Кто путь закрыл другим – закрыл себе:
И путь к соседу, и пути грядущих.
Нет будущего в запертой избе
И нет пути, где брус важней идущих.

А прочее доскажет вам река:
Она течёт. И подождёт пока.

Книга третья. Пострадамус, или Шлагбаум как философский принцип

Трактат в пяти частях

с одой целевому взносу

Определение

Знал бы, где упасть, соломки бы подостлал.
Пословица

Нострадамус предвидел и потому не страдал. Пострадамус, его дальний и неудачливый родственник, не предвидит и потому страдает. Сначала страдают от него, потом он сам; порядок этот неизменен, как смена времён года.

Определим точно. Пострадамус – это тот, кто не способен предугадать, просчитать и предвидеть последствия собственных действий. Он замахивается на большое, а большое рушится прямо на него, потому что многого он не продумал.

Пострадамус вовсе не простак. Это хитрая бестия в одежде добродетели. Всё, что он делает, делается ради вашего блага, совершенно бескорыстно и только для вас: ваша безопасность, ваш порядок, ваш покой. Счёт приходит позже, и приходит он вам. В счёте значатся затраты, взносы и поборы.

Отчего же хитрец не предвидит? Оттого, что хитрость есть ум на короткую дистанцию. Пострадамус точно считает ближнюю выгоду и совсем не видит дальнего следствия. Он заставляет страдать других и потому страдает сам, а узнаёт об этом последним, с искренним изумлением человека, наступившего на грабли, которые сам положил.

В строгой форме определение таково: Пострадамус есть деятель, у которого горизонт выгоды короче горизонта последствий. Выгоду он видит на один ход, а последствия приходят на третьем.

Этим он отличается от соседей по пороку. Ни жадность, ни грубость, ни любовь к запретам Пострадамусом ещё не делают: они только поставляют поводы. Жадный, который считает до конца, называется дельцом. Запретитель, который знает меру, называется сторожем. Пострадамусом человека делает одно: разрыв между тем, что он начал, и тем, что он способен досмотреть до конца.

Имя, или Пять постов

Имя героя составлено с умыслом, и главное в нём слово «пост». Значений у этого слова несколько, и к Пострадамусу подходят все.

Пост сторожевой. На посту стоят: у ворот, у будки, у шлагбаума. Это его место.

Пост служебный. Пост занимают и с поста уходят, причём занимают охотнее. Это его чин.

Пост церковный, то есть воздержание. Из всех постов это единственный, которого он не держит; о мере речь впереди.

Пост в общем чате. Свои он пишет, чужие удаляет.

И пост латинский, приставка со значением «после». От неё постскриптум, приписка после письма, и постфактум, суждение после события. Это его способ думать.

Нострадамус предвидит. Пострадамус объясняет постфактум. Объясняет он охотно и подробно: кто подвёл, кто помешал и какая стояла погода. Беда в том, что постфактум можно только подводить итоги. Итогом бывает крах, фиаско, катастрофа или, если повезло, маленькая беда, но махать руками в любом случае поздно. Народ говорит об этом на разные лады. После драки кулаками не машут. Русский человек задним умом крепок. Поздно пить боржоми, когда почки отвалились.

Греки знали эту пару задолго до нас. У титана Прометея, чьё имя значит «думающий наперёд», был брат Эпиметей, «думающий после». Прометей предупреждал брата не брать у богов подарков. Эпиметей взял Пандору вместе с её ящиком, а подумал потом. Что было в ящике, известно.

Есть в имени и второй слой. По-латыни nostra damus значит «даём своё», и над этим шутили ещё современники провидца. Пострадамус своего не даёт. Он берёт чужое, а объяснения даёт после. И слышится в его имени ещё одно слово, самое простое: пострадать. О нём вся остальная книга.

В этой книге он служит при шлагбауме садового товарищества. Но это лишь одно из мест его службы. Сам тип гораздо старше шлагбаума, и русская словесность знает его в лицо.

Великий комбинатор как первый Пострадамус

Лучший пример даёт вовсе не управдом, а Остап Бендер со своими четырьмястами сравнительно честными способами. Он хотел миллион, Рио-де-Жанейро и белые штаны. Миллион он добыл, а дальше не просчитал одного: что будет на границе. На границе его обобрали до нитки, и великому комбинатору осталось, по его же слову, переквалифицироваться в управдомы.

Для Бендера управдом был падением. Сегодня сказали бы: дауншифтинг. Человек метил в графы Монте-Кристо, а приземлился между домовой книгой и ключами от чердака.

Прошло шестьдесят лет, сменилась формация, и лестница перевернулась. При социализме управдом был нижней ступенькой, на которую падают с высоты мечты. При диком капитализме, который пришёл следом, он стал верхней, к которой мечта карабкается. Дом за это время оброс взносами, сметами, землёй, трубой и шлагбаумом. Сегодня Бендеру не пришлось бы переходить границу по льду. Четыреста первый способ, целевой взнос, ждал бы его в правлении.

Родословная должности

Управдом в этой книге понимается широко. Это всякий, кто поставлен управлять чужим имуществом и чужими людьми. Рискует он не своим, отвечает не своим, а ключ держит свой. В одну строку: власть своя, ставка чужая. Экономисты зовут это задачей о хозяине и управителе: один нанял другого беречь добро, а у нанятого завёлся собственный интерес. Должность меняла название с каждой эпохой, и главные её имена стоит перечислить.

Бурмистр. У Тургенева бурмистр Софрон встречает барина поклонами и умилением, а деревней на деле владеет сам. Мужик говорит о нём коротко: «Собака, а не человек». Запомним это определение: оно ещё встретится на табличке.

Приказчик. У Островского купец Большов затеял ложное банкротство и переписал добро на приказчика Подхалюзина. Приказчик добро принял, а хозяина оставил в долговой яме. Большов хитрил на один ход и второго хода не увидел. Это Пострадамус в чистом виде.

Городничий. На церковь при богоугодном заведении была отпущена сумма; церковь, по словам городничего, начала строиться, но сгорела. Перед нами первый в русской литературе целевой взнос. Ревизора же городничий проглядел: он не предвидел именно того, чего боялся.

Градоначальник. У Щедрина Угрюм-Бурчеев решил прекратить течение реки и перегородил её плотиной. Река постояла и пошла прежним руслом. Трактату о шлагбауме остаётся снять шляпу перед предшественником.

Дворник. Это младший управдом. В старом Петербурге он на ночь запирал ворота, отпирал их запоздавшему жильцу по звонку и сообщал в участок обо всём подозрительном. Шлагбаум, как видим, изобретён давно, только раньше он носил бороду и фартук. Заметим и другое: концессия о бриллиантах мадам Петуховой родилась в дворницкой, у дворника Тихона.

Председатель домкома. Швондер любил собрания, резолюции и хоровое пение. Калабуховский дом при нём пропал, как и предсказывал профессор.

Завхоз и председатель жилтоварищества. Завхоз Альхен, голубой воришка, крал и стыдился, стыдился и крал. Председатель Босой взял у незнакомца пачку денег, не поинтересовавшись, какая за незнакомцем сила. Зицпредседатель Фунт занимал должность, которая состояла в том, чтобы сидеть за других.

Управдом. У Гайдая управдом Плющ служила под табличкой «Управдом – друг человека». Бриллианты, заметим, опять неподалёку: у Ильфа и Петрова они в стуле, у Гайдая в гипсе. Где управляют чужим, там всегда что-нибудь зашито. О другом управдоме, Бунше, речь впереди: он пошёл дальше всех.

Правление. В рязановском «Гараже» правление кооператива решает, кого из пайщиков вычеркнуть, и собрание не может разойтись до утра. Дальше идут председатель товарищества, управляющая компания и хозяин пульта. В народе всё это вместе зовётся синдромом вахтёра.

Чем бы ни управлять

Перечень должностей выдаёт главное свойство типа: ему всё равно, чем управлять. Деревня, город, домком, гараж, касса взаимопомощи и садовое товарищество годятся одинаково. Специальности у управдома нет, есть призвание. Инженер без завода тоскует, врач без больных скучает, а управдом без дома тотчас находит себе другой дом.

Дело в том, что управляет он не вещами, а потоками. Через всякое общее хозяйство что-нибудь течёт: взносы, вода, газ, справки, машины через ворота. Искусство должности состоит в том, чтобы сесть на поток в самом узком месте; об узком месте ниже есть отдельный закон. Дальше применяются три приёма, старые, как мельничное дело. Поток можно пережать, и тогда за проход начнут просить. Можно придержать, и тогда оценят то, что вчера шло само. А можно отвести в сторону небольшой ручеёк. Большая вода убыли не заметит, ручейку же много не надо: он впадает в один двор.

Доход от такого сидения называется рентой: платят не за труд, а за место. Отсюда первая формула должности: власть управдома измеряется не тем, что он сделал, а тем, что без него не пройдёт.

Откат, распил, занос и унос

Наука эта обходится тремя глаголами, взятыми у честного труда: катить, пилить и носить. Откат есть та часть уплаченного, которая катится обратно к тому, кто платил чужими. Распил есть смета, поделённая до начала работ. Занос есть то, что приносят в кабинет, чтобы поток пошёл куда надо.

Четвёртое слово, унос, самое старое и самое демократичное. Уносят с работы все, кто при чём-нибудь состоит, и каждый по чину: кто скрепку, кто дырокол, а кто и такими порциями, что нужен грузовик. Городничий, напомним, бранил квартального не за то, что берёт, а за то, что берёт не по чину. При прежней формации уносивших звали несунами и рисовали в стенгазете. При нынешней рисовать перестали.

Закон этого хозяйства вывел Жванецкий: что охраняешь, то и имеешь. Управдом дополнил его обратной теоремой: что имеем, то и охраняем. Первая половина объясняет, откуда берётся добро. Вторая объясняет, откуда берутся шлагбаум, будка и список: своё надо стеречь. Так сторож при общем делается хозяином, а хозяева общего становятся посетителями.

Сирил Паркинсон прибавил к этому наблюдение о росте: контора при потоке растёт сама, сколько бы дела у неё ни было, и кормится тем, что считает.

Есть и пятый способ. В кодексах он не значится, потому что утверждается голосованием, и прежние четыре перед ним бледнеют. Выше он назван четыреста первым. Ему полагается ода.

Ода целевому взносу

На взятие оного общим собранием

О ты, чьё звонкое названье
Не сходит с уст правленья, взнос!
Тебя рождает на собранье
Лес рук – и кончен весь вопрос.
Тебя не требуют – приносят,
И даже те, кого не спросят,
Несут, вздыхая, но несут.
Ты доброволен поневоле,
Ты принудителен по воле,
И это волей масс зовут.

Ты чист перед любым законом:
Ты утверждён, внесён, учтён,
Скреплён печатью и поклоном
И в протокол перенесён.
Тебя не судят, не карают,
Тебя с трибуны одобряют,
В тебе не сыщется изъян.
Но есть изнанка у медали:
Что целевым путём собрали,
Нецелевым плывёт в туман.

Твой брат нецелевой – преступник:
О нём написана статья.
Он вор, растратчик и отступник,
Его удел – одна скамья.
А ты – законное начало,
Тебя собрание венчало,
Тебе и слава, и хвала.
Но вот загадка для науки:
Одни вас принимают руки,
И грань меж вами так мала.

Ещё не высохли чернила,
А мытарь ходит вдоль рядов:
Рука, что голос подарила,
Несёт и плод своих трудов.
Несёт и старый, и недужный,
Несёт за брус, ему ненужный,
И тот, кто вовсе не просил.
Так по рублю – полмиллиона
Растёт из тихого поклона,
Из пенсий, из последних сил.

Твердили встарь, что цель святая
Оправдывает средства. Что ж!
У нас наука не такая:
Сначала средства соберёшь,
А цель сама придёт к порогу:
То брус поставить на дорогу,
То суд за этот самый брус,
То стряпчим плату за старанье,
То сбор на новое собранье.
И так растёт за грузом груз.

И вот ты собран. Честь по чести
Тебя вручают в руки тем,
Кто при печати и при месте,
Кто сам решит, куда и с чем.
А там управятся и сами:
Недаром в чине, между нами,
Управа первой, следом дом.
Закон, известно, то же дышло:
Куда свернули, там и вышло,
А отчитаются потом.

Так славься, взнос! Ты чист и светел,
Пока лежишь и не течёшь.
А потечёшь – кто путь отметил?
Где цель, где мимо – не поймёшь.
Пиит не судит: он лишь славит,
Он смет не пишет и не правит,
Его забота – громкий стих.
А правильно ли управляли,
Туда ль несли, на то ли брали,
Решат в инстанциях иных.

Примечание. У целевого взноса есть обратная сторона, нецелевое использование. Слова почти одинаковы, а судьба у них разная. Первое утверждают поднятием рук, и наказания за него не бывает: оно принудительно и добровольно сразу. За второе, когда оно оборачивается растратой, закон спрашивает строго. Разделяет их одно действие, расход, и совершают его уже без собрания.

Что стало бы со Швондером

Представим его судьбу после перемены формации. По годам он до неё не дожил бы, но тип не стареет.

Швондер не пропал бы. Домком он переименовал бы в правление, уплотнение назвал бы оптимизацией, а резолюцию целевым взносом. Хор заменил бы общий чат, с тем преимуществом, что из чата можно удалить того, кто поёт не в лад. Собрания он любил бы по-прежнему, только научился бы переставлять пункты повестки. Шариков, некогда заведовавший подотделом очистки, сел бы в будку при шлагбауме: работа знакомая, не пускать.

Калабуховский дом пропал бы во второй раз, теперь уже с исполнительным листом.

Отчего управдом недалёк

Галерея в конце книги насчитывает три с лишним десятка управителей, от гоголевского городничего до правления гаражного кооператива. Люди это разные, а недалёки почти все. Случаем этого не объяснить: причина сидит в самой должности. Причин семь.

Чужой счёт. Считать последствия учит убыток, а убыток управдома падает на других. Кто не платит за свои ошибки, тот на них не учится. Городничий трёх губернаторов обманул и ни разу не заплатил сам; оттого и принял за важного человека, по его же слову, сосульку и тряпку. В страховом деле это зовут моральным риском: застрахованный за чужой счёт ездит смелее.

Короткий горизонт. Мир управдома кончается забором. Что за забором, того нет, пока оно не въехало в ворота. Отсюда слепота к чужой силе. Босой не спросил, кто стоит за незнакомцем. Тарантьев с Мухояровым не посчитали Штольца. Товарищ Саахов не спросил невесту.

Дешёвая власть. Запрещать легче, чем строить, и ума для этого не нужно. Должность, на которой хватает одного слова, ума не упражняет. Органчик обходился двумя.

Отбор по охоте. В управдомы идёт не тот, кто умеет, а тот, кто хочет. Умеющий занят: он лечит, строит, сажает яблони. На собрание он приходит усталым и голосует за того, кто согласен взять хлопоты на себя. Через год выясняется, что вместе с хлопотами тот взял и ключ. Шурочку из «Служебного романа» когда-то выдвинули на общественную работу и с тех пор не могут задвинуть обратно.

Тишина. Вокруг управдома скоро остаются одни согласные: несогласных он удалил. Зеркало, которое только кивает, ничего не показывает. Профессор Преображенский говорил, что Швондер и есть самый главный дурак: он не понимает, что Шариков для него опаснее, чем для профессора. Самому Швондеру сказать это было некому.

Вывеска. Кто действует ради общего блага, тот от проверки свободен: благо ведь общее. Благая цель служит пропуском, с которым не досматривают. Победоносиков не сомневался, что будущее его ждёт. Машина времени его не взяла.

Чин выше роста. Должность растёт быстрее человека. Лоуренс Питер вывел отсюда целый принцип: всякий поднимается до той ступени, на которой перестаёт справляться, и на ней остаётся. Что из этого выходит, показано в следующей части, на управдоме, попавшем в цари.

Сложим. Платит не он, видит до забора, думать не обязан, выбран по охоте, окружён согласными, прикрыт вывеской и сидит выше своего роста. Любой из семи причин хватило бы, чтобы проглядеть последствия. У Пострадамуса сходятся все.

Исключения есть, и они поучительны. Бурмистр Софрон считает на два хода и остаётся цел. Зицпредседатель Фунт предвидит всё, включая собственную отсидку: это его ремесло. Надзиратель Очумелов, прежде чем судить, узнаёт, чья собака. Недалёкость, стало быть, не приговор должности, а её профессиональная болезнь. Болеют ею не все.

Отчего его выбирают

Остаётся вопрос, без которого портрет неполон. Пострадамуса никто не назначает: за него поднимают руки. Отчего?

Оттого, что сопротивление стоит своих денег, а выгода от него общая. Кто возразит на собрании, потратит вечер, нервы и доброе соседство. Дорогу же, если её отстоят, получат все поровну, включая молчавших. При таком счёте каждому выгодно, чтобы возразил другой. Экономисты называют это задачей безбилетника; на собрании она выглядит как лес рук.

К арифметике прибавляются возраст и усталость. Взнос легче заплатить, чем оспорить, особенно когда платить потом, а спорить сейчас. Так большинство раз за разом покупает себе тишину, и цена её растёт с каждым собранием.

Народ в этой истории не жертва и не герой. Он пайщик, который сдал управление в аренду и забыл спросить отчёт. Пострадамус вырастает ровно на ту высоту, на какую ему позволяет молчание зала.

Справедливости ради

Книга написана не против управдомов. Хороший управдом незаметен, как исправный водопровод: о нём вспоминают, только когда его нет. Пострадамус есть лишь одно из воплощений управляющего, то самое, в котором власть над чужим добром соединилась с неумением считать последствия.

Надо назвать и довод, который есть у всякого шлагбаума. Общая земля принадлежит тем, кто за неё платит. Чужие колёса разбивают дорогу, которую чинят не чужие, а калитку без замка стерегут только совесть и собака. Довод честный, и ответы на него давно придуманы: знак, калитка, сторож, который знает жильцов в лицо, счёт за ремонт тому, кто разбил. Пострадамус начинается не с довода, а с выбора. Из всех ответов он берёт тот, что запирает и своих, и чужих, а потом удивляется счёту.

О нём и пойдёт речь дальше: сначала по приметам, потом по закону и под конец по случаям.

Портрет, или Семь примет Пострадамуса

Управдом – друг человека.
Табличка из кинокомедии «Бриллиантовая рука»

Причины названы, остаются приметы. Словесность описала их давно, и не только на должностных лицах. Унтер Пришибеев разгонял народ, запрещал петь и жечь огонь и до конца не понял, за что его судят, хотя должности у него не было никакой. Управдом Плющ грозила отключить газ и служила под табличкой о дружбе с человеком. Другом человека, как известно, зовут собаку; сторожит она здесь, правда, не жильцов, а от жильцов. Друг этот человеку не близкий, зато недалёкий. Тургеневский мужик, как помним, сказал то же короче.

Управдом в этом ряду не должность, а склад души. Меняются вывески, дома и столетия, склад остаётся. Узнают его по семи приметам, и о каждой примете ниже написан свой закон.

Примета первая: амбиция. Ему нужна не дорога, а кнопка от дороги. Дело для него средство, а должность цель. Об этом закон пульта.

Примета вторая: вывеска. Пострадамус всегда при добродетели. Вывеску он пишет сам. Портрет за него пишут его дела, и сходства между ними мало. Об этом закон портрета.

Примета третья: замах. Он берётся за большое, не примерив его к себе, и не умеет остановиться. Об этом закон меры.

Примета четвёртая: нахрап. Довод ему заменяет напор, вместо напора идёт громкость, а громкость легко переходит в хабальство. Он идёт напролом и плюёт против ветра, после чего обижается на погоду. Об этом закон Ньютона и зеркала.

Примета пятая: безапелляционность. Он прав всегда и во всём. Сомнение он считает слабостью, вопрос нападением, а спросившего врагом. Об этом закон котла.

Примета шестая: слепота к чужой силе. Он поднимает хвост на незнакомую собаку, не узнав ни её породы, ни её веса, ни её напора. Дальнейшее известно: поджав тот же хвост, он сидит под верандой и тихо скулит, зализывая раны и страхи. Об этом закон круга.

Примета седьмая: ни тени рефлексии. Он не оглядывается и потому не видит, что летит обратно. Виноваты у него всегда другие: соседи, погода, критики. Об этом закон бумеранга.

Самочувствие Пострадамуса при этом превосходно. До последней минуты он уверен, что весь в шоколаде. Потом выясняется, что масса и вправду того же цвета, но вкус у неё другой. И запах.

Для наглядности сведём родственников в таблицу.

	Нострадамус	Пострадамус
Смотрит	вперёд	назад, и с изумлением
Перед делом	считает	уверен
Чужую силу	измеряет заранее	узнаёт на себе
Вопрос	ценит	удаляет
Ошибку	исправляет	повторяет громче
В итоге получает	опыт	судьбу

Водится Пострадамус в четырёх размерах: домовый, садовый, служебный и державный. Устроены они одинаково и различаются только ценой ошибки. Законы ниже выведены на садовом: он нагляднее. Но сначала стоит взглянуть на крайние размеры, державный и домовый. Между ними ходит лестница, и ходят по ней в обе стороны.

Управдом метит в цари

У всякого, кто сидит на ручейке, есть мечта о реке. Булгаков довёл эту мечту до предела: его управдом Бунша попадает прямо на трон Ивана Грозного.

На троне управдому неловко. Знаний мало, академий он не кончал, опыта нет. Спесь при нём, а стати нет; чин есть, а чести к чину не выдали. У Булгакова он природный князь, который справками доказал, что отец его кучер Пантелей: так было нужнее для службы. Видно всё и по руке. В пьесе он подписывает царский указ словом «Управдом» и прикладывает печать жакта. В фильме Гайдая поправляется и выводит: «и. о. царя». Должность выросла до державы, а человек остался в размере домовой книги.

Затем является шведский посол и просит Кемскую волость. В фильме управдом отвечает не задумываясь: «Да пусть забирают на здоровье!» Дьяк ахает: «Как же так, кормилец?» А отстаивает волость вор Милославский. Он кричит на царя: «Казённые земли разбазариваешь?! Так никаких волостей не напасёшься!» – и объясняет послу, что такие вопросы с кондачка не решаются.

Дьяк оказался рачительнее царя, а вор хозяйственнее управдома: вор хотя бы знает вещам цену. Управдом легко раздаёт чужое, потому что своего в таком размере никогда не имел. Волость для него строка в описи.

В пьесе, к слову, волость отдаёт сам Милославский, а управдом сидит рядом на троне, и отдают от его имени: «Забирайте, забирайте, царь согласен». Управдом на царстве, стало быть, либо раздаёт сам, либо не замечает, как раздают за него. Третьего исхода ни пьеса, ни фильм не предлагают.

Цари, похожие на управдомов

Иван Васильевич поменял профессию дважды: из управдомов в цари и обратно. В комедии обратная дорога заняла минуту. В истории она бывает длиннее, но ведёт туда же.

Опыт читается и в другую сторону. Если управдом на троне остаётся управдомом, то и природный царь может править по-управдомовски. Признаки те же: обидеть соседа, поставить сторожа, не заплатить подрядчику, наказать то, что не слушается. Это и есть Пострадамус державного размера. Вот несколько царствований, взятых из сказки и из истории.

Царь Салтан. Жену он выбрал, подслушав разговор под чужим окном, а домом управлял издалека, через гонцов. Гонца напоили, грамоту подменили, и царский приказ «ждать царёва возвращенья» превратился в приказ бросить царицу с сыном в море. Салтан не злодей. Он управитель, который ни разу не проверил, что делают его именем. Хотел богатыря к исходу сентября, получил пустой дом на много лет.

Царь Дадон. Смолоду он смело обижал соседей, а под старость захотел покоя. Соседи, разумеется, вспомнили всё. Тогда Дадон завёл сторожа, золотого петушка на спице, чтобы царствовать, лёжа на боку. Мудрецу за петушка он обещал исполнить первую его волю как свою. Когда пришло время платить, царь сказал: «Но всему же есть граница» – и ударил подрядчика жезлом по лбу. Границу он, как видим, знал, только для чужих желаний. Сторож слетел со спицы и клюнул хозяина в темя.

Царь Ксеркс. Он навёл мост через Геллеспонт, и буря этот мост разметала. Строителям царь велел отрубить головы, а морю дать триста ударов бичом и бросить в него оковы. Так поступает всякий управитель, у которого сломался шлагбаум: виноваты подрядчик и погода. Поход, начатый поркой моря, кончился поражением.

Царь Пирр. Он побеждал римлян так дорого, что сам сказал: ещё одна такая победа, и мы погибли. С тех пор победы, после которых победителю нечем жить, носят его имя. Кончил он в уличном бою в Аргосе. Старуха смотрела с крыши, как царь теснит её сына, и бросила в него черепицу. Державного Пострадамуса свалил предмет домового хозяйства.

Император Павел. Этот правил империей в точности как домом. Он запретил круглые шляпы, фраки и жилеты, а заодно слова «гражданин» и «отечество». Для собственной безопасности он выстроил замок со рвами и подъёмными мостами и прожил в нём сорок дней. Заговорщики пришли не через ров, а из его же гвардии. Ров стережёт от чужих. От своих, обиженных запретами, рвов не бывает.

Был и обратный пример. Придворные уверяли короля Кнуда, что ему покорно само море. Кнуд, по легенде, велел поставить трон у воды и приказал приливу остановиться. Прилив замочил ему ноги. «Помните, – сказал король, – не всё во власти королей». Ксеркс море высек, Кнуд его измерил. Первый остался Пострадамусом, второй ушёл с берега Нострадамусом.

Все названные родились на троне. Поучительнее случай, когда до царства дослужились из дома, с самого низа, и прошли лестницу в оба конца. Такой случай в словесности один, и описал его Пушкин.

Старуха, или От корыта до корыта

Главной управительницей дома в русской словесности остаётся старуха из «Сказки о рыбаке и рыбке». Должности у неё нет. Она управляет домом и стариком, и этого хватает на всё.

Хозяйство её устроено по правилам, читателю уже известным. К морю она не ходит: ходит старик. Просит тоже старик, и рискует он, а получает она. С рыбкой, от которой идёт всё добро, она незнакома и силы её не знает. Это управление чужим в самом чистом виде: чужими руками, из чужого моря, за чужой счёт.

Карьера её идёт четырьмя ступенями: новое корыто, изба, столбовое дворянство, царство. На каждой делается то, что положено типу. Став дворянкой, она бьёт слуг и отправляет мужа на конюшню. Став царицей, велит гнать его взашей. Того, кто носит ей добро, она с каждым разом ценит меньше. Народ объяснил случившееся пословицей: не садись не в свои сани. Сказал он это, правда, старику: до старухи народ не допускали.

При этом её предупреждали, и не один раз. Перед первой просьбой море слегка разыгралось. Перед второй помутилось. Перед третьей было неспокойно, перед четвёртой почернело, а к пятой на нём стояла чёрная буря. Пять показаний одного прибора, и все в одну сторону. Нострадамусу хватило бы второго. Старуха на море не смотрела вовсе: смотреть на море было делом старика.

Что же её сбило? Не жадность сама по себе: изба и дворянство сошли ей с рук. Сбила пятая просьба, особенная. Старуха захотела стать владычицей морскою, и чтобы рыбка служила ей и была у неё на посылках. Она пожелала взять в собственность сам источник. Пока она просила у потока, поток давал. Когда она вздумала сесть на поток и распоряжаться им, рыбка ничего не сказала, плеснула хвостом и ушла в глубокое море. Дальше в сказке одна строка: землянка, порог и разбитое корыто.

Бендер упал из миллионеров в управдомы. Бунша поднялся из управдомов в цари и вернулся. Старуха прошла лестницу целиком, от корыта до трона и обратно к корыту, и потому она в этой книге главная. У неё было всё, что перечислено в приметах: амбиция, замах, нахрап, слепота к чужой силе и ни тени рефлексии. Не было одного: чувства меры. Вместе с мерой уходят равновесие и баланс. Остаётся алчность, а она останавливаться не умеет.

Четыре «не», или Правило меры

Из сказки следует совет, годный Пострадамусу любого размера, включая управдомовский. Он состоит из четырёх «не» и взят из простой физиологии.

Не откусывай больше, чем сможешь прожевать.
Не жуй больше, чем сможешь проглотить.
Не глотай больше, чем сможешь переварить.
Не переваривай больше, чем сможешь вывести вон.

На пути всякого куска четыре узких места: рот, горло, желудок и та прямая ненасытная кишка, которой всё кончается. О чужих узких местах Пострадамус думает охотно: на них он ставит шлагбаумы. О своих он не думает. Между тем затор возможен в каждом из четырёх, и где затор, там конфуз. Диагнозы разные, и каждому, как принято в медицине, полагается имя первого больного.

Пахомов обхват. Затор во рту: откушено больше, чем можно прожевать. У Толстого мужику Пахому обещали столько земли, сколько он обойдёт за день. Он обошёл очень много, вернулся к закату и упал мёртвым. Земли ему понадобилось три аршина. Болезнь землемерная и встречается всюду, где прирезают.

Ком Мидаса. Затор в горле: взято, а проглотить нельзя. Царь Мидас выпросил себе дар превращать в золото всё, чего коснётся, и превратил в золото собственный обед. Золота стало сколько угодно, есть стало нечего. Болезнь тех, у кого всё обращается в доход.

Московское несварение. Затор в желудке: проглочено, но не усвоено. Наполеон проглотил Москву, просидел в ней месяц с небольшим и ушёл голодным. Сюда же относится миллион Бендера: добыт, проглочен и отнят на первой границе. Болезнь победителей. Пирр страдал ею в хронической форме.

Плюшкин затор. Затор в самом конце: всё вошло, ничего не выходит. У Плюшкина хлеб гнил в амбарах, мука окаменела так, что её рубили топором, а хозяин подбирал на дороге старую подошву. Хозяйство, в которое всё втекает и из которого ничего не вытекает, перестаёт быть хозяйством. Гоголь назвал больного прорехой на человечестве.

Лечатся все четыре одинаково и дёшево: меньшим куском. Больные, однако, лечиться не любят и предпочитают следующий кусок.

Отсюда и положительное правило меры. Кусок примеряют не к аппетиту, а к самому узкому из четырёх мест: хозяйство выдерживает столько, сколько способно вывести.

Старуха переболела всеми четырьмя разом: откусила море, не прожевав царства. В третьем законе это будет сказано по-учёному. А по-домашнему выходит так: всё бы хорошо, да меры не знали. От этого и пострадали.

Частная и общая теория шлагбаума в семи законах, с универсальной формулой, законом писаным и одним вопросом.

Главный труд Пострадамуса – шлагбаум. В нём, как в капле воды, виден весь метод: перегородить, собрать, не подумать. Поэтому шлагбаум заслуживает изучения как философский принцип. Железка в нём самое неинтересное.

Эта часть излагает принцип в семи частных законах и одном универсальном, сверяет их с законом писаным и задаёт один вопрос.

Шлагбаум как запрет

Тащить и не пущать.
Г. И. Успенский, «Будка»

Поднимемся ступенью выше. Оттуда видно, что шлагбаум вовсе не бревно и даже не власть. Это запрет в чистом виде. Словарь его состоит из одного слова, и слово это «нельзя».

Запрет сам по себе не зло. Красный свет, перила над обрывом, замок на трансформаторной будке продлевают жизнь. Всё дело в том, кого запрет бережёт. Перила берегут идущего. Шлагбаум бережёт сидящего.

Отсюда признак, по которому можно проверить всякую преграду. Полезная стоит вдоль пути и служит тому, кто идёт. Её снимают, когда минует опасность: так убирали карантинную жердь, едва уходила чума. Вредная стоит поперёк, служит тому, кто её поставил, и опасность себе находит сама.

Есть у запрета и соблазн: он дёшев. Чтобы проложить дорогу, нужны годы, деньги и согласие. Чтобы её перекрыть, хватает бревна и одного человека. Оттого охотников запрещать всегда больше, чем охотников строить.

Беда начинается на краях. Один край обозначили парижские студенты в мае 1968 года, написав на стене: «Запрещается запрещать». Лозунг весёлый, но жить по нему нельзя: такая свобода кончается у первого обрыва без перил.

Другой край называется немецким словом, родным братом шлагбаума: Ordnung, порядок. Порядок хорош, пока служит людям. Когда люди начинают служить порядку, каждое «нельзя» требует следующего. За шлагбаумом идёт аусвайс, за аусвайсом список, за списком забор, а на заборе со временем появляется колючая проволока. Чем кончается порядок, доведённый до абсолюта, двадцатый век показал так, что шутить об этом трактат не станет.

Между краями лежит всё, что называется нормальной жизнью. Держится она на мере: дорога в ней правило, запрет исключение. Пострадамус перепутал одно с другим. Он начал с единственного «нельзя» и не заметил, как оно сделалось способом управления.

Семь законов описывают, что из этого выходит. После каждого сказано, как из этого выйти.

Закон первый, или закон пульта

Формулировка. Кто держит пульт, тот власть; кто платил за шлагбаум, тот очередь.

Доказательство. Шлагбаум не открывается сам, а иногда не открывается вовсе. Картина известная: человек подъезжает к собственному дому и полчаса стоит перед полосатой железкой. Кнопка не слушается, сторож разводит руками. Потом приезжает тот, у кого полномочия, что-то нажимает, и железяка откатывает. Милостиво. Преграда поперёк дороги даёт простейшую модель власти: один решает, остальные ждут.

Тонкость в том, откуда бревно берётся. Правление выбирают затем, чтобы оно чинило дорогу. Взнос на шлагбаум утверждает общее собрание, по всей демократической форме, а кнопка достаётся правлению. Деньги, стало быть, общие, а власть частная. С этой минуты избиратель просит у избранного разрешения проехать домой.

Следствие. Демократия, оплатившая собственный шлагбаум, вправе стоять перед ним в порядке живой очереди.

Выход. Лао-цзы считал лучшим того правителя, о котором народ знает только одно: что он есть. Власть, которой доверяют, обходится без бревна. Шлагбаум у неё открыт, а пульт лежит в ящике стола.

Закон второй, или закон портрета

На зеркало неча пенять, коли рожа крива.
Пословица, эпиграф к «Ревизору» Н. В. Гоголя

Формулировка. Каков шлагбаум, таково и правление.

Доказательство. Всякая власть оставляет автопортрет. Фараоны оставили пирамиды, императоры триумфальные арки. Пострадамус оставляет шлагбаум, и сходство выходит поразительное.

Шлагбаум куплен дорого, а работает дёшево. Он заедает и не слушается ни кнопки, ни сторожа. Он стоит на чужой земле и потому не числится на балансе: его как бы нет, хотя проехать нельзя. Откат у него, как мы помним, в обе стороны.

Теперь перечитайте этот абзац, заменив слово «шлагбаум» словом «управление». Править ничего не придётся.

Следствие. Шлагбаум служит и портретом, и пророчеством. В день установки будущее правления уже написано полосатой краской поперёк дороги. Прочесть его может всякий, кроме заказчика.

Выход. Портрет можно переписать. Кто убрал бревно, оставит по себе другую память: о людях, умевших исправлять ошибки. Такие портреты висят дольше.

Закон третий, или закон меры

Est modus in rebus. Есть мера в вещах.
Гораций

Формулировка. Всё бы хорошо, да меры не знают.

Доказательство. На храме в Дельфах было написано: «Ничего сверх меры». Надпись пережила храм, что кое-что говорит о её авторах.

Парацельс учил, что всё есть яд и всё лекарство, а дело решает доза. Гегель возвёл меру в закон: количество, перейдя границу, становится другим качеством. Вода греется, греется и вдруг кипит. Взнос растёт, растёт и вдруг оказывается побором. Порядок крепнет, крепнет и вдруг становится осадным положением.

Словесность знает это и без философии. Старуху мы уже проводили от корыта до моря и обратно. Лягушка у Крылова тянулась за волом, пока не лопнула. Икару отец ясно сказал, на какой высоте лететь.

Особо поучителен Тришка. Он обрезал рукава, чтобы залатать локти, а потом фалды, чтобы надставить рукава. Кто собирает взнос на суд из-за шлагбаума, поставленного на прошлый взнос, шьёт по той же выкройке.

Следствие. Брать умеют многие. Беда Пострадамуса в том, что он не умеет остановиться. У его машины нет ни тормозов, ни заднего хода, и разбивается она о препятствие, которое сама построила. Где потеряна мера, там теряется равновесие, а за ним и баланс, особенно финансовый. Физика исключений для должностей не делает.

Выход. Остановиться. Это единственное действие, для которого не нужны ни взнос, ни собрание, ни суд. Мера возвращается в тот день, когда отменяют первое лишнее «нельзя».

Закон четвёртый, или закон Ньютона и зеркала

Формулировка. Действие равно противодействию, а угол падения равен углу отражения.

Доказательство. Первое установил Ньютон, второе известно из оптики. Вместе выходит простая вещь: где преграда, там сопротивление, и как ударил, так и вернётся, под тем же углом.

Ксеркса, высекшего море, читатель помнит. Море отнеслось к наказанию спокойно, а царь остался в истории человеком, который воевал с течением.

Унтер-офицерская вдова у Гоголя, как известно, сама себя высекла. Городничий это выдумал, а Пострадамус проделывает на деле: всякая его мера против других оборачивается мерой против него.

Следствие. Кто перегородил дорогу соседям, вправе ожидать, что соседи вспомнят, по чьей земле ездит он сам. Мести в этом нет, одна оптика.

Выход. Закон работает в обе стороны. Кто убрал преграду, встречает ответную любезность: открытая дорога возвращается открытой дорогой.

Закон пятый, или закон котла

Народ безмолвствует.
А. С. Пушкин, «Борис Годунов»

Формулировка. Кто заклёпывает клапан, готовит взрыв.

Доказательство. С конца семнадцатого века, когда Дени Папен придумал предохранительный клапан, инженеры знают: пар надо выпускать. Котёл без клапана работает превосходно, но недолго.

В общественной жизни клапаном служит слово. Вопрос на собрании, реплика в чате, бумага с подписями выходят со свистом, зато безопасно. Пострадамус свиста не выносит. Он удаляет из чата, не принимает бумагу, вычёркивает из списка и радуется тишине.

Он не знает, что тишина в котле называется давлением. А давление сплачивает. Чем сильнее сжимают вещество, тем ближе критическая масса; чем усерднее притесняют несогласных поодиночке, тем скорее они находят друг друга. Исключения и удаления задуманы, чтобы разобщить. Работают они как служба знакомств.

Китайский полководец Сунь-цзы советовал: окружая войско, оставь ему выход и не тесни того, кто доведён до крайности. Пострадамус Сунь-цзы не читал.

Следствие. Цензура есть самый дорогой способ узнать о себе правду. Её всё равно скажут, только громче, позже и не там.

Выход. Открыть клапан: вернуть удалённых, принять бумагу, выслушать вопрос. Свист будет громкий, но недолгий. Пар, которому дали выйти, ещё никого не взорвал.

Закон шестой, или закон круга

Бросая в воду камешки, смотри на круги, ими образуемые; иначе такое бросание будет пустою забавою.
Козьма Прутков

Формулировка. Что не решается внутри круга, решается за его пределами.

Доказательство. Английский стратег Лиддел Гарт всю жизнь доказывал, что побеждает идущий в обход, а ломящийся в лоб проигрывает. Спор, запертый в тесной комнате, выигрывает хозяин ключей. Значит, спор надо вынести туда, где ключей у него нет.

Бумагу не приняли и к протоколу не приобщили? Она пойдёт туда, где бумаги принимают по описи. Голос глушат в тесном чате? За стенами чата слушателей больше, и удалить их оттуда нельзя.

Принято думать, что всё решается на земле. Но землю контролирует море, море контролирует небо, а небо контролирует космос. Расширяя круги, доходишь до того, в котором у задачи есть решение.

Здесь же действует закон крыла. Самолёт взлетает против ветра: чем сильнее встречный поток, тем больше подъёмная сила. Давление, от которого один сгибается, другого поднимает.

Что до сора, который не велено выносить из избы, то выносит его обыкновенно сам хозяин. Когда запирают все двери, сор выходит в окно.

Следствие. Зачем наживать противника там, где его не было? Сделать оппонента из тихого и дальнего соседа, не зная ни его терпения, ни его ресурсов, способен только Пострадамус.

Выход. Решить дело в своём кругу, пока оно из него не вышло. Так дешевле всего: в малом кругу хватает разговора, в большом понадобятся бумаги, а в самом большом решать будут уже без вас.

Закон седьмой, или закон бумеранга

Формулировка. Бумеранг возвращается всегда. Неизвестно только, когда и в кого из стоящих рядом.

Доказательство. Лидийский царь Крёз спросил оракула, идти ли войной на персов. Оракул ответил, что, начав войну, он разрушит великое царство. Крёз обрадовался, начал и разрушил. Своё.

О Пирровых победах сказано выше. Выигранный суд, оплаченный взносами всех соседей, принадлежит к тому же роду.

Царя Дадона клюнул в темя его собственный сторож. Эту сказку Пострадамусу следует держать на столе вместо справочника.

Следствие. Кто нагадил другим, пусть не спрашивает, по ком прилетит. Бумеранг не мстит и не судит. Он возвращается, как возвращается всё брошенное.

Кары за каждый бросок закон не обещает. Он говорит о счёте за всю игру: отдельный бумеранг может и заблудиться, но тот, кто бросает всю жизнь, рано или поздно окажется на пути одного из них.

Выход. От бумеранга не уклоняются, его не бросают. А брошенный можно встретить одним способом: отменить то, ради чего бросали. Кто сам отменил своё решение, тому возвращать нечего.

Общая теория шлагбаума

Где тонко, там и рвётся.
Пословица

Семь законов выведены на материале маленького сообщества. Но шлагбаум не знает масштаба: бревно поперёк просёлка и замок на проливе устроены одинаково. Частную теорию пора обобщить, а науке дать имя: шлагбаумология.

Закон горлышка. Сила шлагбаума равна узости места. Сила хозяина тут ни при чём. Мир устроен как бутылка: широкое море и узкое горло. Через один Ормузский пролив идёт, по расхожим оценкам, около пятой части мировой нефти. По другую сторону Аравии лежит Баб-эль-Мандебский пролив, дорога к Суэцу; имя его переводят как «Врата слёз», и для шлагбаума лучшего названия не придумать. Кто встал в таком горле, говорит с остальным миром на равных, какой бы у мира ни был флот и какой бы ни был банк.

В 2021 году один контейнеровоз встал поперёк Суэцкого канала и на шесть дней сделался шлагбаумом мировой торговли, причём без всякого умысла. А мудрость эта стара. Две с половиной тысячи лет назад небольшой греческий отряд несколько дней держал в Фермопильском проходе армию того самого Ксеркса, который сёк море. Узкое место уравнивает слабого с сильным. Это знали задолго до технологий и финансов, и ни технологии, ни финансы этого не отменили.

Закон дальнего следствия. Запрет бьёт в одном месте, а болит в другом. Перекрыли воду, а пропал дизель. Закрыли пролив, а хлеб подорожал на другом конце света. Поставили бревно у въезда, а между соседями исчезло «здравствуйте». Потому запрещающий никогда не видит всей цены: счёт приходит по другому адресу.

Парадокс сторожа. Шлагбаум запирает обе стороны сразу. Стена защищает того, кто за ней, а бревно поперёк дороги останавливает и поставившего: дорога у них одна. Кто перекрыл пролив, первым остаётся без торговли. Сторож при шлагбауме сидит взаперти вместе с теми, кого сторожит.

Универсальный закон шлагбаума. Всякая преграда, поставленная поперёк потока, обращается против поставившего. Речь о преграде в строгом смысле слова, о той, что бережёт сидящего: перила и шлюзы под закон не подпадают. Число непредвиденных последствий равно остановленному потоку, умноженному на время и делённому на число обходных путей:

P = (Q × T) / N

Здесь P означает последствия, которых не предвидел хозяин бревна; измеряются они в пострадамусах. Q есть поток: всё, что шло по дороге, будь то вода, топливо, хлеб, люди или слова. T есть время, пока преграда стоит, а N число объездов.

Из формулы следуют три вещи. Чем больше поток, тем дороже бревно. Время работает против хозяина: каждый лишний день умножает счёт. И главное: когда объездов нет, знаменатель равен нулю, а последствия бесконечны. Вот почему единственную дорогу нельзя перекрывать никому и никогда. Исключение одно, карантин; но его ставят от общей беды, для всех и на время.

Закон верен для просёлка и для пролива, для домового чата и для мирового рынка. Шлагбаум является в нём сразу в четырёх лицах. Как образ он показывает правление. Как символ означает запрет. Как формула считает ущерб. Как предсказание сообщает хозяину его будущее в самый день установки.

Отсюда и опасность шлагбаума для человечества. Мир держится на потоках, и чем он связнее, тем дороже ему любое бревно.

Цивилизация есть искусство прокладывать дороги. Шлагбаум есть искусство обратное.

Формула Пострадамуса

Не по чину берёшь!
Н. В. Гоголь, «Ревизор»

Все законы, частные и общий, укладываются в четыре слова. Русский язык позаботился, чтобы они запоминались:

Кто зарывается, тот нарывается.

У слова «нарываться» два значения, и оба верны. Первое идёт от нарыва, который зреет внутри, пока снаружи спокойно. Товарищество, где стали сутяжничать и судиться, уже нарывает, хотя взносы ещё собираются.

Второе значение – нарваться: на встречный иск, на встречную проверку, на встречную неприятность. Кто ради укрепления власти открывает новые фронты с дальними и тихими соседями, ставит на кон авторитет, покой, должность и репутацию.

Жадных на свете много, глупых ещё больше, и далеко не всякий из них Пострадамус. Пострадамуса отличает неспособность увидеть следствие в причине. Всякий нарушитель закона, будь то закон физики, диалектики или просто писаный, уже пострадал, только ещё не знает об этом.

Иллюзий питать не следует: идущего напролом остановить трудно. Но и незачем. Достаточно отойти в сторону и не загораживать ему стену. Шею он сломает себе сам. Да ещё и лоб разобьёт.

Закон писаный, или Право проезда

Никто не вправе ограничивать доступ правообладателей земельных участков, расположенных в границах территории садоводства или огородничества, к таким земельным участкам.
Федеральный закон № 217-ФЗ, статья 24, часть 5

До сих пор трактат ссылался на Ньютона, Гегеля и Козьму Пруткова. Пора вспомнить, что есть ещё закон писаный, и он на редкость немногословен.

Внутри садового товарищества проход и проезд к своему участку по общей земле свободен и бесплатен. Так сказано в той же части той же статьи, и оговорок там нет: ни про должников, ни про несогласных, ни про тех, кто задаёт вопросы. Проезд домой – право, а не милость хозяина пульта.

А за воротами, на чужой земле? И там закон тупика не оставляет. Гражданский кодекс (статья 274) даёт собственнику право требовать у соседа проезда через его участок. Не договорились – проезд установит суд, а сосед получит соразмерную плату. Худшее, что грозит на чужой земле, называется не тупиком, а счётом за проезд.

Теперь сложим. Сосед не может запереть товарищество насовсем: закон не велит. Товарищество не может запереть своего: закон не велит тем более. Чего же тогда бояться и на что собирать?

Страх нужен для другого. Испуганный платит не считая, и потому страх служит лучшим сборщиком взносов.Сначала ставят шлагбаум на чужой земле и ссорятся с её хозяином. Потом пугают своих местью соседа. Потом собирают на суды, которых без шлагбаума не было бы. Вечный двигатель, запрещённый физикой и уже знакомый читателю, прекрасно работает в бухгалтерии.

От прочих законов трактата писаный отличается одним: за ним стоит не бумеранг, а суд. Говорит же он то же, что и они. Дорогу можно делить, чинить и оплачивать в складчину. Запирать её нельзя.

Вопрос Кассия

Кому живётся весело, вольготно на Руси?
Н. А. Некрасов

Римский судья Луций Кассий в каждом деле спрашивал одно: cui bono, кому это выгодно? Зададим его вопрос шлагбауму.

Со шлагбаума всё началось; он и был роковой ошибкой. Денег на него собрали много, работает он плохо. Стоит он на чужой земле, и принять его на баланс нельзя. Его придётся переносить, сносить или отменять, и на это понадобится новый взнос.

Беды от него плодятся. Перекрытый проезд рождает спор, спор рождает суд, суд рождает издержки, издержки рождают взнос. Взнос ложится на всех, включая тех, кто шлагбаума не просил. Суды идут один за другим, и товарищество оплачивает их, не понимая, что платит за последствия собственной покупки. Угрозы, от которой его защищают, до шлагбаума не существовало.

Итак, тем, кто платил, шлагбаум принёс очередь, расходы и вражду с соседями. Но трата, бесполезная для всех, редко бывает бесполезна для каждого. То же относится к страху: бесполезный для тех, кого пугают, он бывает полезен тому, кто пугает.

Кому она полезна, трактат не сообщает. Он лишь напоминает, что Кассий, задав свой вопрос, обычно получал ответ.

Анатомия ссоры на ровном месте

Типологический разбор: Управитель, Дальний сосед и Казна.

Ровное место

«Ничего не предвещало», говорят в народе, когда беда пришла сама. О ссоре на ровном месте так сказать нельзя: её приносят.

От обычной ссоры она отличается тем, что причины у неё нет, а есть только повод, и повод этот изготовлен. У Крылова Волк перебирает вины Ягнёнка, пока не доходит до честной: виноват тем, что хочется кушать. У Гоголя два соседа жили душа в душу, пока один не назвал другого гусаком; тяжба заняла остаток их жизни. У Свифта две державы воюют из-за того, с какого конца разбивать яйцо.

Признак у всех трёх один: предмет спора меньше самого спора. Это долг, которого нет в книгах, участки, которых нет в реестре, обида, которой никто не наносил.

Лестница

Ссора на ровном месте идёт вниз по семи ступеням, и порядок их не меняется.

1.        Назначают виноватого. Выбирают того, кто дальше и тише: он не приедет. Дальнего принимают за недалёкого. Ошибка в одну приставку обходится дороже всех прочих.

2.        Бросают перчатку. Прилюдно и без предупреждения, чтобы тихо поднять было нельзя.

3.        Перчатку поднимают. Этого в расчёте не было: чужую силу не измерили.

4.        Бумаги множатся. На одну приходит тринадцать, и адреса у них всё выше.

5.        Казна тает. Общих денег на тяжбу тратить нельзя, поэтому собирают особые, с каждого двора. У Диккенса тяжба Джарндисов кончилась сама собой в тот день, когда издержки съели всё наследство.

6.        Изнуряются обе стороны. У Ушинского два козлика сошлись на бревне над ручьём, и в воду упали оба. От килкеннийских котов, по преданию, остались одни хвосты.

7.        Рушится Управитель, а с ним и то, чем он управлял. К этой ступени он уже не может повернуть назад: слишком много вложено. Чем дороже ошибка, тем труднее её признать. Итог записан давно: дом, разделившийся сам в себе, не устоит.

Письмо

На одной из ступеней приходит письмо. Оно не казённое, и устроено всегда одинаково.

•          В нём сказано, кто начал. Без упрёка, для ясности.

•          В нём открыт ларец: показано, что приготовлено и куда пойдёт.

•          Сказано, что у пишущего есть силы дойти до конца и нет желания.

•          Напомнено, чьи деньги сгорят в тяжбе.

•          Предложено простое: вернуть всё на ровное место.

•          Назначен срок, и молчание заранее сочтено ответом.

•          Приписано: мир не означает признания вины.

У такого письма две руки. В одной ветвь, в другой колчан. Честность его в том и состоит, что видны обе: это не угроза, а цена, названная до сделки.

Но здесь же его слабое место. Пострадамус из двух рук видит одну, ту, что с колчаном. Вопрос он считает нападением, и предложение мира для него тот же вопрос. Поэтому одно и то же письмо разумному читается как выход, а Пострадамусу как вызов.

Почему Пострадамус не мирится

Причин три, и все они из его портрета.

Мир для него означает признание ошибки, а он не ошибается.

Потрачено уже много, и остановиться значит признать, что потрачено зря.

Платит не он. Тяжба за чужой счёт может длиться вечно: у казны, в отличие от Управителя, нет самолюбия, но нет и голоса.

Молчание

Письмо назначило срок и заранее сочло молчание ответом. А молчат по-разному.

Старое правило гласит: молчание – знак согласия. Но словесность знает и другие молчания. Народ у Пушкина безмолвствует, и это давление: о нём закон котла. Молчалин у Грибоедова молчит, и это расчёт. Пострадамус молчит в ответ на предложение мира, и это надменность. Он не согласен и не возражает. Он не снисходит.

Такое молчание кажется ему сильным ходом: кто не отвечает, тот будто бы ничего и не должен. На деле это прежний отказ считать. Ему предлагают сократить ссору, убавить напряжение и разойтись, а он не отвечает, потому что не видит, чем кончится неответ. Кончается же просто: молчание читают как решение, и ларец открывают.

Образец оставил Людовик Шестнадцатый. В день, когда взяли Бастилию, он записал в дневнике одно слово: «Ничего». Ночью ему доложили о случившемся. «Это бунт?» – спросил король. «Нет, государь, – ответили ему, – это революция».

Хрустальный дом

Напролом Пострадамус идёт уверенно и никого на пути не видит. Удивительнее всего при этом размер его целей. В масштабах вселенной они крошечные: пяток соток, прирезанных к своему. Риск же, на который он ради них идёт, велик. Чтобы прибавить себе грядку, он запирает пожарный проезд и ставит под огонь всю округу с домами и лесом. Пословица помнит, что Москва сгорела от копеечной свечи. Запертый проезд есть та же свеча, только поставленная заранее.

К соседям он относится как к делянке, на которой растёт его собственная капитализация. Император Тиберий, сам не образец кротости, наставлял наместников: хороший пастух овец стрижёт, а шкуры с них не дерёт. До Тиберия Пострадамус не дорос. Он задирается и придирается, пока делянка не вспомнит, что состоит из людей. Тогда выходит то, что королю назвали революцией, а в товариществе зовут проще: перевыборами.

Сам он при этом живёт в том хрустальном дворце, о котором рассказано в сказке. У его дома тоже есть забор, смета и проезд, и всё это видно насквозь. Камни он бросает во все стороны и о рикошете не думает, хотя четвёртый закон предупреждал: угол падения равен углу отражения.

Чаще, впрочем, обходится без революций. Просто приходит пожарный инспектор. Ксеркс сёк море плетьми. Инспектор сечёт бумагой: штрафом, предписанием, повесткой, а при особом усердии высеченного и ордером. Унтер-офицерская вдова, как помним, высекла себя сама. Здесь то же самое, только с печатью.

Чем это кончается

Концов у этой истории три, и все давно записаны.

У Эзопа лев и вепрь сошлись у источника в зной и бились, пока не увидели над собой коршунов. Тогда они решили, что лучше быть друзьями, чем кормом, и напились по очереди.

У Киплинга в большую засуху объявляют водяное перемирие: у водопоя никто никого не трогает, потому что вода нужна всем.

У Шекспира два дома тоже помирились, но уже над гробами.

Разница между концами только во времени.

Мирятся все. Вопрос в том, до или после.

Между ветвью и колчаном выбирают один раз, и считать последствия надо до выбора, а не после. Сначала расчёт, потом ссора. А лучше её вовсе не начинать, особенно если она высосана из пальца. Тогда никто не пострадает, и Пострадамусом никому быть не придётся.

А можно было иначе: тихо, мирно и без травм. Мир полезен для нервов, для воздуха в посёлке и, как теперь говорят, для личностного роста. Худой мир лучше доброй ссоры, а здесь и мир предлагали не худой.

Развилка, или Камень на распутье

Errare humanum est, perseverare diabolicum. Ошибаться свойственно человеку, упорствовать в ошибке – дьяволу.
Латинское изречение

Трактат, который только ставит диагноз, был бы жалобой. Трактат, который только высмеивает, был бы местью. Этот не хочет быть ни тем, ни другим и потому кончает, как сказка: камнем на распутье. Дорог от камня две.

Первая дорога – разговор. Признать ошибку, пока её не назвали другие: признанная обходится вдвое дешевле доказанной. Исправить её: открыть шлагбаум, вернуть людей в чаты, принять бумагу и ответить на неё, показать смету. Выслушать критиков: критик – бесплатный ревизор, он делает работу, за которую пришлось бы платить, и делает её с увлечением. Учесть пожелания общества, среди которого живёшь, и поправить рисунок собственного поведения. Помириться с соседями, пока вместо них не пришли их юристы.

На этой дороге всё кончается хорошо. У всех, и у самого идущего в том числе: должность, доброе имя и покой остаются при нём. Так поступает тот, кто хочет предвидеть смысл и следствия своих действий и править успешно. Иначе говоря, Нострадамус.

Вторая дорога – диктат. Отвергнуть диалог, не слушать мудрых советов, идти напролом в глухую бетонную стену. Стена от этого не страдает. На этой дороге всё будет так, как предсказано в семи законах, и в том же порядке: очередь, портрет, потеря меры, отдача, взрыв, сор из избы, бумеранг. В конце ждут фиаско, крах и звание Пострадамуса, которое, в отличие от должности, перевыборами не снимается.

Выбор свободен. Камень на распутье никому не грозит, он только сообщает, куда ведут дороги. Пострадамус потому и страдает сам, что заставляет страдать других. Кончится второе, кончится и первое.

У отмены есть свойство, какого нет ни у одного запрета: она не возвращается бумерангом.

Ошибку, исправленную вовремя, называют опытом. Ошибку, на которой настаивают, называют судьбой.

Не нужно насиловать действительность: она сильнее, и времени у неё больше. А отменив лишнее, можно жить себе, как жили до шлагбаума: тихо, мирно и припеваючи. Ехать не останавливаясь, здороваться при встрече, чинить общую дорогу сообща. Способ старый, проверенный и, что редкость, дешёвый.

Заключение. Закон сохранения дороги

Дорогу на замок не запереть,
И потому в краю давно считалось:
По ней дано нам ехать – не владеть.
Она, как и река, на всех досталась.

Всё построенное поперёк рушится. Берлинская стена простояла двадцать восемь лет и разошлась на сувениры. Заставы сняли, мытников распустили. Внутренние таможни, как сказано в «Слове о дороге», отменила Елизавета Петровна указом 1753 года. Шлагбаумы ржавеют, дороги остаются.

Причина проста. Дорога есть доверие, проложенное по земле: её строят затем, чтобы к тебе могли приехать. Шлагбаум есть недоверие, поставленное поперёк. Доверие копят годами, недоверие ставят за один день, и всё же первое всякий раз переживает второе. Жить людям нужно, а стоять в очереди нет.

Есть мудрость старше всех законов этого трактата: дом, разделившийся сам в себе, не устоит. Сказано это о царствах, но управдому стоило бы повесить эти слова над столом, потому что дом и есть его должность. «Разделяй и властвуй» годится для чужой страны. В своём доме тот, кто разделяет, властвует над развалинами. Поделив жильцов на своих и чужих, на плативших молча и спросивших вслух, он пилит балку, на которой держится и его собственный кабинет.

Слово «товарищество» означает союз, и другого смысла у него нет. Булат Окуджава в «Старинной студенческой песне» звал друзей взяться за руки, а тому, кто поднимет меч на их союз, сулил худшую из кар. Трактат вносит в песню одно уточнение: меч не обязателен, хватает и шлагбаума. Кару же назначать незачем. Как показано выше, её привозят себе сами, за собственный счёт и с доставкой к воротам.

Дорогу нельзя уничтожить. Её можно только на время перекрыть, и время это всегда короче, чем кажется тому, у кого пульт.

Краткий свод для занятых

Определение. У Пострадамуса горизонт выгоды короче, чем горизонт последствий.

Должность. Власть своя, а ставка чужая.

1.        Кто держит пульт, тот власть; кто платил, тот очередь.

2.        Каков шлагбаум, таково и правление.

3.        Всё бы хорошо, да меры не знают.

4.        Как ударил, так и вернётся, под тем же углом.

5.        Тишина в котле называется давлением.

6.        Что не решается в круге, решается за кругом.

7.        Бумеранг возвращается всегда.

Универсальный закон. P = (Q × T) / N: чем больше поток, чем дольше он перекрыт и чем меньше объездов, тем тяжелее последствия.

Формула. Кто зарывается, тот нарывается.

Правило меры. Не откусывай больше, чем сможешь прожевать.

Вопрос. Кому выгодно?

Закон писаный. Никто не вправе ограничивать собственнику доступ к его участку.

Развилка. Разговор: признать, исправить, выслушать, открыть. Или диктат: смотри семь законов.

Главная мудрость. Дом, разделившийся сам в себе, не устоит.

Итог. Кто предвидит, тот Нострадамус. Кто идёт напролом, тот Пострадамус.

От трактата к центуриям

Законы изложены, камень на распутье поставлен. Остаётся проверить теорию опытом.

Трактат утверждал: у Пострадамуса всё делается ради общего блага, а счёт приходит потом. Центурии показывают это раз за разом, и каждый раз одной строкой: хотели одного, вышло другое. Трактат написан о Пострадамусе. Центурии, если верить издателю, написаны им самим.

Книга четвёртая. Центурии Пострадамуса

Пророчества, сбывшиеся прежде, чем были записаны

Центурия первая и пока единственная

Мишель Нострадамус писал свои катрены темно, чтобы их нельзя было проверить раньше срока. Его дальний родственник Пострадамус пошёл дальше: он пишет ясно, но только о том, что уже произошло. Оттого все его пророчества сбываются, и сбываются в точности. Издатель ручается за каждое: ни одно не было записано прежде, чем исполнилось.

Центурии положено содержать сто катренов. В этой их пятьдесят восемь, больше половины. Остальные сорок два провидец обещал досочинить, как только узнает, чем кончилось.

Под каждым катреном издатель приписал, как оно сбылось. Приписки однообразны, и вины издателя в том нет: у всех пророчеств один исход. Хотели как лучше, получилось как всегда, то есть никак.

Исключений четыре. В тридцатом и тридцать девятом катренах и в двух последних провидец посмотрел не назад, а вперёд. Эти пророчества ещё не сбылись, и за них издатель не ручается.

Имён в катренах нет. Провидец видит не лица, а положения: бревно, пульт, казну, повестку. Кто узнает себя, тот, по правилу этой книги, делает это добровольно.

I

Провидец сел над чашею с водой
И ясно видит то, что прежде было.
Грядущее закрыто пеленой,
Зато вчера ему себя открыло.

Хотели предвидеть. Вышло как всегда: разглядели вчерашний день.

II

Он крепок, как положено, умом,
Но задним: а переднего не дали.
Что будет – скрыто; что стряслось – о том
Расскажет он, не упустив детали.

Хотели объяснить заранее. Вышло постфактум, когда боржоми пить уже поздно.

III

Положат брус на землю не свою,
Не вещь он, не граница, не строенье:
В балансе нет, а держит колею,
Проехать можно: было б позволенье.

Хотели защиты. Вышло бревно, которого нет в балансе.

IV

Сберут со всех на полосатый брус,
А кнопку от него возьмёт немногий.
Кто заплатил, тот сам узнает вкус
Стояния у запертой дороги.

Хотели порядка у ворот. Вышла очередь из тех, кто платил.

V

Из-за бревна поссорятся с межой,
Межа ответит иском и расплатой.
И новый сбор положат на былой,
Как Тришка шил: заплата под заплатой.

Хотели покоя. Вышел суд, а за ним новый сбор.

VI

Созвав народ, отложат созывать:
Нагрянуло, чего не ожидали.
Провидцу бы заранее узнать,
Да он смотрел в обратные скрижали.

Хотели собраться. Вышло, что отложили, а причину узнали потом.

VII

Сославшись на казённые дела,
Объявит власть о собственном уходе.
Собранье отменили. Власть цела:
Уход с откатом у неё в природе.

Хотели уйти. Вышло как всегда: никто никуда не ушёл.

VIII

Вернётся, не уйдя, и всех простит,
И от оклада гордо отречётся.
Вот щедрость! Но пословица гласит:
Земля дороже денег остаётся.

Хотели нового кормчего. Вышла та же фея.

IX

Преемника пойдут искать не в круг,
А к одному крыльцу, по уговору.
Пройдёт неделя – и откроют вдруг,
Что и искать не стоит: прежний впору.

Хотели преемника. Вышел предшественник.

X

Пятнадцать лет велят перекопать:
В минувшем рыться можно всенародно.
О нынешнем же велено молчать:
Без приговора слово неугодно.

Хотели ревизии. Вышла ревизия всего, кроме того, о чём спрашивали.

XI

На все двенадцать дел отпущен час:
По пять минут на думу и на слово.
Кто спросит – тот задерживает нас.
Успеть бы руки вскинуть – и готово.

Хотели всё обсудить. Вышло по пять минут на вопрос.

XII

Двенадцать дел запишут чередой,
Но в день суда расставят по-иному:
Девятому идти за всей грядой,
Когда народ уже собрался к дому.

Хотели обсудить девятое дело. Вышло, что обсуждали, расходясь.

XIII

Хранитель счёта сгинет по зиме,
А скажут про уход, когда спросили.
И должность упразднят, держа в уме
Сберечь на том, чего и не платили.

Хотели сэкономить на должности. Вышло, что экономить было не на чем.

XIV

Он вышел вон, а тень его при нас:
Сидит в казне, считает и взыскует.
Спроси: «Ты кто?» – ответит всякий раз:
«Никто. Но дело без меня тоскует».

Хотели упразднить мытаря. Вышло: должности нет, мытарь есть.

XV

Из десяти монет, что сдал народ,
Уходят девять тем, кто их считает.
Десятая – дороге на расход,
И потому дорога отдыхает.

Хотели содержать дорогу. Вышло содержание тех, кто её содержит.

XVI

Приставлен сторож к общему добру.
Что стережёт, то и берёт в охапку.
Замок на общем виснет поутру.
Хозяин перед ним снимает шапку.

Хотели сторожа при общем. Вышел хозяин, а хозяева стали посетителями.

XVII

Изба одна, а правила в ней два.
Вещает власть – изба открыта люду.
А спросит люд – в ответ ему слова:
«Изба моя, и отвечать не буду».

Хотели говорить с народом. Вышло, что говорят в одну сторону.

XVIII

В одной тетради три её листа:
Здесь пишем «власть», здесь – «частное владенье»,
А в третий завернём – и неспроста –
Ту рыбу, что зовётся «обсужденье».

Хотели гласности. Вышла рыба.

XIX

У всякой власти есть второе ухо:
Оно живёт за ближнею стеной.
Что скажут во дворе, доносит глухо,
И власть в ответ лишь слышит голос свой.

Хотели знать, что говорят. Вышло эхо.

XX

Не за водой к колодцу он идёт:
Всегда отыщет, чем бы уколоться.
Других заденет, сам же в свой черёд
Наколется на то же у колодца.

Хотели уколоть соседа. Вышло как всегда: укололись сами.

XXI

Кто спрашивал, тех выставят за дверь,
И в доме слов наступит тишь густая.
Но тишина в котле – не мир, поверь:
То пар молчит, заклёпки подпирая.

Хотели тишины. Вышло давление.

XXII

Изгонят одного, потом троих,
Чтоб каждый был один в своей опале.
Но за порогом тесно от своих:
Изгнанники друг друга отыскали.

Хотели разобщить. Вышла служба знакомств.

XXIII

Десяток рук подпишет общий лист.
Его не примут: в папке места нету.
Тогда пойдёт он, лёгок и речист,
Туда, где на бумагу ставят мету.

Хотели не заметить бумагу. Вышло, что её прочтут другие.

XXIV

Молчанье – знак согласья, говорят.
Но есть молчанье гордое, иное:
Ему про мир, а он отводит взгляд
Считая, что ответ – одно пустое.

Хотели промолчать свысока. Вышло, что молчание прочли как ответ.

XXV

Опустят в шапку белые листки
О том, чьё имя названо в финале.
Сочтут за дверью, счётом мастаки,
А что сочли – народу не сказали.

Хотели тайного голосования. Вышло тайное и от голосовавших.

XXVI

Один надел удвоится в счетах,
Потом ещё, и станет их четыре.
А пятый народится на устах:
Земля щедра, когда считают шире.

Хотели найти должника. Вышло пять участков там, где один.

XXVII

Напишут счёт и спрячут до поры:
Пусть год лежит: пускай созреют пени.
Вручат в тот день, когда гудят дворы,
И ждут, что гость падёт к ним на колени.

Хотели взыскать. Вышло, что год растили пеню, а вырастили возражения.

XXVIII

Меж двух оград оставлен был проезд
Для красных бочек в час большой тревоги.
Теперь на нём замок, каких окрест
Не сыщешь. А огню – свои дороги.

Хотели запереть проезд от чужих. Вышло, что заперли от пожарных.

XXIX

Пожарные ворота на замке.
При них наш Пострадамус. Двор пылает,
И гордый, несогбенный люд в тоске
Молчит в дыму и про себя рыдает.

Хотели стеречь ворота. Вышло, что устерегли: горит огород, ещё и не засаженный.

XXX

Придёт не враг, не мститель, не сосед:
Пожарный чин придёт в казённом званье.
Он плетью не сечёт. На всё ответ
Бумагой: штраф, повестка, предписанье.

Ещё не сбылось. Издатель не ручается, но проезд советует отпереть.

XXXI

Не должность управдом и не оклад,
А склад души и вечное призванье.
Меняют вывески, жильцов и сад –
Он остаётся при любом собранье.

Хотели выбрать управдома. Вышло, что он уже был.

XXXII

Один поёт и делит чей-то кров,
Другой на троне волость уступает,
А третья газ запрёт на сто замков.
Три лика. Склад один: он управляет.

Хотели трёх разных. Вышел один в трёх лицах: Швондер, Бунша и управдом Плющ.

XXXIII

Табличка: «Друг». Он близкий? Нет. Далёкий?
И тоже нет: сидит невдалеке.
Не близкий человеку. Недалёкий.
Зато при кнопке, с пультом в кулаке.

Хотели друга человека. Вышел друг не близкий, но недалёкий.

XXXIV

Рука у них обычная сперва,
Но так гребёт к себе, что каменеет.
И вот она в алмазах – такова,
Что гипс её не скроет: тяжелеет.

Хотели друга человека. Вышла бриллиантовая рука.

XXXV

Запрёт корысть, намутит, заболотит,
Чтоб цену сбить, прирезать и скупить.
Потом и газ к своим дворам воротит,
И цену можно втрое завинтить.

Хотели, чтобы расчёта никто не заметил. Вышла схема, которую у колодца чертят прутиком на песке.

XXXVI

Не откуси, чего не прожевать,
Не проглоти, чего живот не примет.
Ему твердили – продолжал глотать.
Теперь затор. Боржоми уж не снимет.

Хотели всего и сразу. Вышел затор: всё бы хорошо, да меры не знали.

XXXVII

Труба с огнём проходит у межи,
Но внутрь никак, никак не повернётся.
Без газа за надел дают гроши,
И старый дом за малое берётся.

Хотели газа. Вышло как всегда: труба рядом, газа нет.

XXXVIII

Старушка, от поборов утомясь,
Продаст за грош тому, кто пожелает.
Кто купит? Чаша мутится, боясь
Назвать в лицо того, кто покупает.

Хотели дожить на своей земле. Вышло, что продали.

XXXIX

А после газ войдёт во все дворы,
И вырастет цена земли трикратно.
Провидец в первый раз вперёд, с горы,
Глядит. Эх, повернуть бы всё обратно.

Не сбылось. Первый из катренов, за которые издатель не ручается. Он просит об одном: пусть не сбудется.

XL

Жил в дальней стороне один молчун,
Платил своё и в споры не вступался.
Его толкнут. И выйдет говорун,
Какого здешний край не дожидался.

Хотели проучить тихого. Вышло, что разбудили громкого.

XLI

Далёкого сочли за простака:
Раз дальний, то, наверно, недалёкий.
Ошиблись на приставку. Велика
Цена приставки: стряпчие и сроки.

Хотели недалёкого. Вышел дальний.

XLII

Что брошено, воротится назад.
Провидцу лишь одно в воде не видно:
В кого из тех, что около стоят.
Стоящим рядом это и обидно.

Хотели попасть в другого. Вышло как всегда: бумеранг.

XLIII

Живёт в хрустальном доме, на виду,
И мечет камни вправо и налево.
Отскочит камень – и в его саду
Звенит стекло: плоды его посева.

Хотели побить чужие окна. Вышло, что стеклянный дом был свой.

XLIV

Поделят дом на верных и чужих:
Кто платит молча – свой, а кто бормочет –
Чужой. Но крыша-то одна на них,
И кто их делит, сам обвал пророчит.

Хотели разделять и властвовать. Вышло по старой книге: дом, разделившийся сам в себе, не устоит.

XLV

Сгниёт бревно, осыплется замок,
И пульт уснёт в столе под слоем пыли.
Дорога же останется: урок
Для тех, чьи руки брус на ней сложили.

Хотели перекрыть дорогу. Вышло никак: дорога осталась.

Эти тринадцать катренов провидец записал позже, когда к управителям пришло письмо. Число их равно числу грамот в ларце. Два последних ещё не сбылись.

XLVI

На ровном месте, где ни рва, ни пня,
Найдут обрыв: его нарыли сами.
И скажут: «Ничего средь бела дня
Не предвещало». Кроме них с ковшами.

Хотели найти яму. Вышло, что выкопали.

XLVII

Перчатку бросят: думали, пустяк,
Молчун далёко, он и не ответит.
А он поднял. И вышло всё не так:
Не он, а почта их бумагой встретит.

Хотели бросить перчатку. Вышло, что её подняли.

XLVIII

Помимо всех бумаг придёт письмо:
Не иск, не жалоба и не повестка.
Печати нет: оно пришло само.
И что в нём? Мир. Не торг и не отместка.

Хотели должника. Вышел собеседник.

XLIX

В ларце тринадцать грамот. Каждой – путь:
Одной в совет, другой – к порогу выше.
Последней – в суд. Но можно их вернуть
В ларец: довольно стать у пульта тише.

Хотели одного ответчика. Вышло тринадцать бумаг.

L

«Есть время, есть и силы, – в нём прочтут, –
И стряпчие. Но мне не это надо.
Года на тяжбу оба изведут
И не починят ни моста, ни сада».

Хотели тяжбы. Вышло, что им предложили починить мост и сад.

LI

Десятки лет наш край не знал судов:
Мирились у колодца, по-соседски.
Теперь у стряпчих вдоволь здесь трудов,
И счёт за них выходит не по-детски.

Хотели порядка. Вышли суды, которых не было десятки лет.

LII

Из общей кружки стряпчих не кормить:
Устав не дал. Объявят сбор особый.
И будет каждый двор за то платить,
Что двое не сумели сесть без злобы.

Хотели выиграть тяжбу. Вышло, что платит за неё каждый двор.

LIII

Сойдутся двое насмерть у ручья,
А сверху коршуны кружат и судят,
Кому достанется добыча. Чья
Победа – всё равно: обед им будет.

Хотели победить. Вышло, что сыты одни коршуны. Сюжет старый: его знал ещё Эзоп.

LIV

В большую сушь зверьё не ест зверья:
У водопоя мир, пока мелеет.
Клыкастый пьёт с рогатым из ручья,
И тот, кто всех сильней, шуметь не смеет.

Хотели войны у водопоя. Вышло, что им напомнили закон джунглей: водяное перемирие.

LV

Что просит он? Немногого: вернуть
Назад бумагу, счёт проверить вместе,
Изгнанье отменить и как-нибудь
О сходах загодя писать по чести.

Хотели взыскать. Вышло, что предлагают посчитать вместе.

LVI

Рука протянута. Но не сочти
Её за подпись слова долгового.
В ней ветвь оливы. Долга не найти
Ни в ней, ни в книгах. Мир, и нет иного.

Хотели признания долга. Вышло предложение мира без признания.

LVII

Назначен день. Довольно слова «да».
А промолчат – молчанье тоже слово:
Кто не ответил, выбрал. Что ж, тогда
Ларец откроют. Всё к тому готово.

Ещё не сбылось. Срок не вышел, и издатель ждёт вместе со всеми.

LVIII

Две тропки от письма. На первой – тишь,
Колодец общий, счёт, сведённый дружно.
А на другой – ларец. Провидец, слышь,
Не видит, что из двух им будет нужно.

Ещё не сбылось. Провидец видит только вчера, а это завтра.

Приложение. Галерея управдомов

Люди при чужом добре в русской словесности и кино:

кто, откуда и при чём состоял

 

 

Словесность

Кто	Откуда	При чём состоит	Чем годится
Городничий	Гоголь, «Ревизор»	Город	Церковь «начала строиться, но сгорела»; принял проезжего за ревизора
Земляника	Там же	Богоугодные заведения	Больные «выздоравливают как мухи»; первым доносит на своих
Держиморда	Там же	Порядок	Для порядка ставит фонари под глазами и правому, и виноватому
Значительное лицо	Гоголь, «Шинель»	Департамент	Распёк просителя и сам остался без шинели: наказание пришло, откуда не ждал
Фамусов	Грибоедов, «Горе от ума»	Казённое место	«Подписано, так с плеч долой»
Бурмистр Софрон	Тургенев, «Бурмистр»	Чужая деревня	Вывеска преданности, под ней хозяин. «Собака, а не человек»
Большов и Подхалюзин	Островский, «Свои люди – сочтёмся»	Чужой капитал	Хитрость на один ход: обманщик обманут собственным приказчиком
Тарантьев и Мухояров	Гончаров, «Обломов»	Чужое имение	Управляют делами Обломова так, что доход достаётся им
Органчик (Брудастый)	Щедрин, «История одного города»	Город	Весь словарь из двух слов: «Разорю!» и «Не потерплю!»
Угрюм-Бурчеев	Там же	Город и река	Перегородил реку; река ушла прежним руслом
Будочник Мымрецов	Успенский, «Будка»	Будка	«Тащить и не пущать»
Унтер Пришибеев	Чехов	Никем не назначен	Запрещает по призванию и не понимает, за что судят
Беликов	Чехов, «Человек в футляре»	Гимназия	«Как бы чего не вышло»: запрет как образ жизни
Очумелов	Чехов, «Хамелеон»	Базарная площадь	Обратный пример: прежде чем судить, выясняет, чья собака
Дворник Тихон	Ильф и Петров, «Двенадцать стульев»	Ворота бывшего особняка	Младший управдом; в его дворницкой заключена концессия
Альхен	Там же	Дом собеса	Голубой воришка: крадёт казённое и стыдится
Остап Бендер	«Золотой телёнок»	Чужие деньги	Не просчитал границу; «переквалифицироваться в управдомы»
Полыхаев	Там же	Учреждение «Геркулес»	Резиновый штемпель с готовыми резолюциями на все случаи
Зицпредседатель Фунт	Там же	Чужие конторы	Должность: сидеть за других
Жильцы «Вороньей слободки»	Там же	Общая квартира	Ждали пожара, застраховались, и квартира сгорела
Швондер	Булгаков, «Собачье сердце»	Домком	Собрания, резолюции, хор; дом пропал
Шариков	Там же	Подотдел очистки	Маленькая должность и большая охота не пускать
Босой	Булгаков, «Мастер и Маргарита»	Жилтоварищество	Взял у незнакомца, не узнав его силы
Аллилуя	Булгаков, «Зойкина квартира»	Домком	Берёт и закрывает глаза
Бунша	Булгаков, «Иван Васильевич»	Жилой дом	С трона раздарил волость
Победоносиков	Маяковский, «Баня»	Главное управление	Машина времени в будущее его не взяла
Управдомы Зощенко	Рассказы 1920-х и 1930-х годов	Коммунальный быт	Целая порода: мелкая власть при кране и счётчике

Кино

Кто	Откуда	При чём состоит	Чем годится
Бывалов	«Волга-Волга» (1938)	Управление мелкой промышленности	Всё делается «благодаря чуткому руководству»; таланты нашлись вопреки ему
Огурцов	«Карнавальная ночь» (1956)	Дом культуры	Хотел серьёзного мероприятия и сам стал его главным номером
Товарищ Саахов	«Кавказская пленница» (1967)	Районное хозяйство	Купил невесту, не спросив невесту; кончил перед судом
Управдом Плющ	«Бриллиантовая рука» (1968)	Жилой дом	«Управдом – друг человека»; лотерея под угрозой отключить газ
Бунша	«Иван Васильевич меняет профессию» (1973)	Жилой дом	Экранный двойник булгаковского управдома
Шурочка	«Служебный роман» (1977)	Общественная касса	Собрала на похороны сослуживца, который оказался жив
Сидорин и Аникеева	«Гараж» (1979)	Гаражный кооператив	Правление, список исключённых, собрание до утра
Швондер	«Собачье сердце» (1988)	Домком	Экранный двойник председателя домкома

Замашки, изъяны, приговор

Во второй части трактата названы семь причин, по которым управитель недалёк. Здесь каждый из галереи проверен отдельно: чем берёт, чем слаб и вышел ли из него Пострадамус. Экранные двойники Бунши и Швондера отдельно не разбираются.

Кто	Замашка	Изъян	Пострадамус ли
Городничий	Берёт сам и следит, чтобы другие брали по чину	Боится только начальства	Да. Трёх губернаторов обманул, а сосульку и тряпку принял за ревизора
Земляника	Лечит дёшево и доносит на сослуживцев	Думает, что донос страхует доносчика	Да, в малом размере. В письме Хлестакова ему досталось наравне с прочими
Держиморда	Кулак	Не отличает правого от виноватого	Не дорос. Последствия считает за него начальство; он орудие Пострадамуса
Значительное лицо	Распекать: «строгость, строгость и строгость»	Чин принял за рост	Да. Распёк маленького человека и сам остался без шинели
Фамусов	«Подписано, так с плеч долой»; порадеть родному человечку	Видит мнение света и не видит собственного дома	Да, домовый. Скандал вышел у него же в сенях, а думает он о княгине Марье Алексевне
Бурмистр Софрон	Кланяться барину и давить мужика	Совести нет, расчёт есть	Нет. Считает на два хода, и ему всё сходит. В галерее он самый опасный
Большов	Хитрость: ложное банкротство	Считает на один ход	Да, образцовый. Переписал добро на приказчика и сел в долговую яму
Подхалюзин	Услужливость до срока	Тот же, что у хозяина, только моложе	Кандидат. Кто обманул благодетеля, растит собственного приказчика
Тарантьев и Мухояров	Кормиться при ленивом хозяине	Слепота к чужой силе	Да. Обирали Обломова, пока не явился Штольц
Органчик	«Разорю!» и «Не потерплю!»	В голове механизм	Да, механический. Не предвидит, потому что предвидеть нечем; сломался
Угрюм-Бурчеев	Прямая линия	Природу считает подчинённой	Да, державный. Перегородил реку, и река ушла прежним руслом
Будочник Мымрецов	«Тащить и не пущать»	Других обязанностей не знает	Не дорос. Запрет без замысла: сырьё для Пострадамуса
Унтер Пришибеев	Разгонять и запрещать без всякой должности	Порядок принимает за закон	Да. Осуждён и не понял за что; выйдя из суда, снова крикнул: «Расходись!»
Беликов	«Как бы чего не вышло»	Боится всего сразу	Да, наизнанку. Всю жизнь ждал беды и проглядел лестницу, с которой его спустили
Очумелов	Менять приговор по хозяину собаки	Своего мнения нет	Нет. Сперва узнаёт, чья собака
Дворник Тихон	На водку	Видит до ближайшей рюмки	Не дорос. Ворота отпер, барина узнал, концессию проспал
Альхен	Красть и стыдиться	Стыд руке не мешает	Кандидат. Расчёта никакого, один румянец; пока везёт
Остап Бендер	Четыреста способов	Считает добычу и не считает границу	Да, и самый обаятельный. Миллион добыл, на границе обобран
Полыхаев	Резолюция штемпелем	Заменил себя резиной	Кандидат. Где думает штемпель, там не предвидит никто
Зицпредседатель Фунт	Сидеть за других	Нет: это профессия	Нет. Страдает по договору и срок знает заранее
Жильцы «Вороньей слободки»	Каждый за себя	Общий дом считают чужим	Да, коллективный. Застраховались порознь, и дом сгорел: разделившийся сам в себе не устоял
Швондер	Собрания, резолюции, уплотнение	Не видит, кого растит	Да, по диагнозу профессора: Шариков опаснее для него самого
Шариков	Не пущать по должности, доносить по охоте	Замахнулся на того, кто его сделал	Да. Возвращён в исходное состояние
Босой	Брать у жильца	Не спросил, кто перед ним	Да. Рубли в вентиляции оказались валютой
Аллилуя	Брать и закрывать глаза	Думает, что с закрытыми глазами не видно и его	Кандидат. Квартиру, на которую он закрывал глаза, в финале накрыли
Бунша	Метит в цари	Спесь без стати	Да. В пьесе подписал царский указ словом «Управдом», в фильме отдал волость не торгуясь
Победоносиков	Руководить и позировать	Уверен, что без него нельзя	Да. Будущее его не взяло
Управдомы Зощенко	Кран, счётчик, справка	Мелкость	Да, домовые: каждый в размере своей кухни
Бывалов	«Чуткое руководство»	Таланты считает помехой	Да, в лёгком жанре. Таланты нашлись и поехали без его благословения
Огурцов	Всё согласовать и засушить	Шутку считает нарушением	Да. Запрещал веселье и стал его главным номером
Товарищ Саахов	Купить то, что понравилось	Не спросил невесту	Да. Сам сказал: либо в загс, либо к прокурору. Вышло второе
Управдом Плющ	«Отключим газ»	Судит по слухам	Да, домовый. Объявила суд над соседом раньше, чем узнала дело
Шурочка	Собирать деньги по любому поводу	Повод не проверяет	Да, домовый. Собрала на похороны живого
Сидорин и Аникеева	Список исключённых	Тихих считают безответными	Да. Вычеркнули беззащитных и просидели взаперти до утра

Что из этого следует

•          Тип существует при любом строе, меняется только название должности: бурмистр, приказчик, дворник, председатель домкома, управдом, правление.

•          У типа три постоянных свойства: управляет чужим, отвечает не своим, ключ держит свой.

•          Пострадамусом становится тот из них, кто не считает последствий. Образцы: Большов, городничий, Угрюм-Бурчеев, Бендер, Босой.

•          Есть и обратный пример: Очумелов, который сначала выясняет, чья собака. Шестой приметой он не страдает.

•          Из тридцати четырёх разобранных двадцать четыре оказались Пострадамусами, четверо ходят в кандидатах, трое не доросли. Здоровы трое.

•          Здоровые показывают лекарство. Софрон считает, Фунт знает срок, Очумелов спрашивает, чья собака. Считать, знать срок и спрашивать: другого средства словесность не нашла.

Вам есть что рассказать?

Обратитесь в редакцию

Борев Владимир

• Журналист международник.
• Главный редактор журналов: Видео АСС, Наркомат, АнтиДоза. Главный редактор газеты:  Советник Президента
• В настоящее время фермер сыродел ремесленник. деревня Масловка. РФ.
• Автор 5 монографий и более 500 научных публикаций.

Поделиться