НИЗКИЙ СТАРТ ВЫСОКОГО ПОЛЕТА

Почему Ю. Гагарин полетел 12 апреля?

 

ЭССЕ

 

Владимир Борев (BeauRêve)

кандидат искусствоведения

 

Масловка · 2023–2026

 

«Планета есть колыбель разума,

но нельзя вечно жить в колыбели».

К. Э. Циолковский



Оглавление

1. Стойка бегуна​3

2. Число вместо дня недели​3

3. Чёрный четверг: старт с колодок​4

4. Почему именно 12 апреля​5

5. От поршня к тяге​6

6. Сжатие и разжатие​6

7. От чёрного к голубому​7

8. На фоне биографии​7

9. Низкий старт как поза народа​8



1. Стойка бегуна

Спринтер, которому предстоит бежать быстрее всех, начинает с того, что опускается на четвереньки. Это называется низкий старт. Прежде чем рвануться вперёд, человек прижимается к земле: складывается пружиной, упирается пальцами в дорожку, подбирает под себя всё тело. Со стороны это похоже на покорность. По существу это поза предельной собранности: ниже не пригнёшься, туже не сожмёшься. Низкий старт не падение. Низкий старт — заряд.

Парадокс прост и оттого неисчерпаем: чтобы взлететь высоко, нужно сначала пригнуться низко. Высота прыжка меряется глубиной приседа. Камень летит из пращи тем дальше, чем туже она закручена. Тетива, собравшаяся послать стрелу в небо, сперва уходит вниз и назад, к самой груди стрелка. Разбег всегда ниже полёта. Всякий взлёт начинается у земли — у колодок, у пальцев, вдавленных в пыль.

Это эссе — о двух днях, разнесённых ровно на десять лет и стянутых одним числом. Двенадцатое апреля. Сначала был низкий старт. Потом был полёт. И первого не понять без второго, как второго — без первого.

2. Число вместо дня недели

12 апреля 1961 года Юрий Гагарин на корабле «Восток» за сто восемь минут обошёл планету и вернулся живым. Дату запомнили все. Со следующего года она стала Днём космонавтики, а полвека спустя — и Международным днём полёта человека в космос. Число превратилось в знак.

Юрий Лотман учил, что календарь — не нейтральная сетка для учёта суток, а текст, который культура пишет о самой себе. Одни даты она оставляет пустыми, другие подсвечивает и превращает в опорные точки своего самоописания. 12 апреля подсвечено ярко. Но всякий яркий знак отбрасывает тень, и в тени двенадцатого апреля лежит ещё одно двенадцатое апреля — ровно за десять лет до полёта.

Здесь стоит быть точным, потому что точность — часть мысли. 12 апреля 1961 года было средой. 12 апреля 1951 года было четвергом. День недели за десятилетие сместился; неизменным осталось число. История рифмует страну не по механике календаря, а по числу — и эта рифма сильнее совпадения будней. Михаил Бахтин назвал бы 12 апреля хронотопом: точкой, где время и смысл, факт и значение завязываются в один узел. В этом узле — два события: разгром и полёт, четверг и среда, низкий старт и высокий полёт.

Мой отец, Юрий Борев, занимавшийся тем, что он назвал интеллигентским фольклором, показал: дата становится знаком не сразу и не сама собой — её доводит до знака народная молва, присказка, память, отобравшая одно и забывшая другое. 12 апреля 1961 года молва возвела в праздник. 12 апреля 1951 года она почти забыла. Так бывает всегда: праздник заслоняет свой исток, мы помним прыжок и не помним присед. Моя задача — вернуть забытому числу его законное место. Не вместо праздника — под праздником, фундаментом.

3. Чёрный четверг: старт с колодок

Весной 1951 года шла Корейская война. Американская стратегическая авиация ставила задачей разрушить мосты через реку Ялуцзян, по которым в Корею шло снабжение из Маньчжурии. Мост — нерв войны: разорви его, и фронт начинает голодать. 12 апреля крупная группа бомбардировщиков B-29 «Суперфортресс» — тех самых «летающих крепостей», что незадолго до того бомбили Германию и Японию, — пошла на железнодорожный мост у Синыйджу. Прикрывали их реактивные истребители.

Навстречу поднялся 64-й истребительный авиакорпус. Его ядром была 324-я истребительная авиадивизия, которой командовал Иван Никитович Кожедуб — лучший ас союзников по числу сбитых во Второй мировой. К этому имени я ещё вернусь, и по причине сугубо личной. Человек, добивавший лучших лётчиков Люфтваффе в небе сорок пятого года, теперь распоряжался боем против американских «крепостей». В воздух пошли реактивные МиГ-15 — машины, для которых тяжёлый поршневой бомбардировщик был крупной и сравнительно медленной целью.

Бой был поединком двух эпох. B-29 — поршневая машина, чей потолок скорости был под шестьсот километров в час; МиГ-15 — реактивный, разгонявшийся за тысячу. «Крепость» строила оборону на массе огня: крупнокалиберные пулемёты в спаренных дистанционных башнях, перекрёстные трассы, плотный строй, где каждый бомбардировщик прикрывал соседа. Доктрина была проста и для своего времени разумна: бомбардировщики идут стеной и защищают себя сами. МиГ эту стену обошёл сверху. Истребители сваливались на строй с высоты, на встречных и догонных курсах, били из пушек и сразу уходили вверх — на скорости, которую поршневые турели не успевали взять в прицел. Тридцатисемимиллиметровый снаряд был для «летающей крепости» не уколом, а ударом топора: нескольких попаданий хватало, чтобы машина потеряла мотор, вспыхнула, вывалилась из строя.

Решалось в тот день над Ялуцзяном, в сущности, не количество сбитых, а целая военная доктрина. Идея самоохраняемого бомбардировочного потока, оплаченная кровью ещё над Германией, в реактивную эпоху перестала работать: вся перекрёстная стрельба «крепостей» оказывалась бессильной перед атакующим, который заведомо быстрее. Прикрыть бомбардировщики мог только истребитель того же класса — реактивный F-86; машины старых типов, шедшие в сопровождении, были для МиГа почти такой же добычей, как и сами «крепости». А Сейбров 12 апреля на всех не хватило. Строй разорвали, часть бомб ушла мимо моста. В тот четверг над Ялуцзяном экзамен держала не только советская авиация — экзамен держала американская доктрина. И провалила его.

Что было дальше — известно с двойной бухгалтерией, и честный текст обязан показать обе колонки. Советская сторона заявила о двенадцати сбитых B-29 и нескольких истребителях при отсутствии собственных потерь. Американская признала прямую потерю трёх «крепостей»; ещё многие вернулись изрешечёнными, и часть из них была списана. Реальное число безвозвратных потерь лежит, по независимым оценкам, ближе к нижней колонке, чем к верхней. Легенда, как всегда, округлила в свою пользу — это её ремесло.

Но есть итог, не зависящий от того, чью бухгалтерию принять. После 12 апреля 1951 года американское командование на несколько месяцев прекратило дневные налёты стратегической авиации на северо-западе Кореи. «Летающие крепости» перевели на ночь. Сам противник назвал этот день Чёрным четвергом — и название прижилось, потому что описывало не счёт, а исход.

Вот это и был низкий старт. Не унижение, а стойка бегуна. Советская авиация, только что вошедшая в реактивную эру, прижалась к жёсткой земле настоящей войны и проверила: держит ли пружина. Пружина держала. Над корейской рекой, на высоте мостов и воздушных дуэлей — у самой земли по космическим меркам — страна впервые упёрлась пальцами в колодки реактивного века.

4. Почему именно 12 апреля

Теперь — вопрос, вынесенный в подзаголовок. Почему Гагарин полетел именно 12 апреля?

Официальный ответ известен и скучноват: техническая готовность корабля плюс разведданные о том, что американцы вот-вот отправят своего человека хотя бы по баллистической дуге. Пуск торопили, чтобы не уступить первенство. Всё так. Но у апрельского пускового окна был люфт в несколько суток — и из этого люфта корабль ушёл именно двенадцатого.

Здесь я позволю себе догадку. Не выдаю её за документ — выдаю за догадку, на которую имею право как человек, выросший внутри этой среды; об этом ниже. Никита Хрущёв был злопамятен и задорен на укол. Он умел и любил уколоть Запад: стучал, грозил, обещал показать кузькину мать. Получив в руки выбор даты для триумфа, человек такого темперамента не мог не заметить, что двенадцатое апреля уже занято — занято американцами, их Чёрным четвергом 1951 года. И случая он, как мне представляется, не упустил.

Ровно десять лет спустя в тот же календарный квадрат, где у американцев стоял дым над сбитыми «крепостями», была вписана фамилия первого человека в космосе. Месть изящная — не оружием, а датой. Чёрный четверг забивался голубой средой. Старое поражение противника переворачивалось в нашу победу — тем же числом, как ключ в том же замке. Хрущёв расквитался не залпом, а календарём.

Документ такого умысла не зафиксировал, и я не настаиваю на нём как историк. Я настаиваю как человек, знающий и характер Хрущёва, и цену, какую в политике имеет точно выбранная дата. Добавлю и вот что: старт Гагарина длился не сто восемь минут — он длился десять лет, от колодок Чёрного четверга до толчка двенадцатого апреля 1961 года. И то, что обе точки этого разбега помечены одним числом, по моему убеждению, не каприз календаря, а росчерк злопамятного и торжествующего человека.

5. От поршня к тяге

Десятилетие между двумя двенадцатыми апреля — не пауза, а разбег. Его фазы можно перечислить по годам.

1949-й — первое испытание советской атомной бомбы. Сжатый кулак: заряд есть, но он ещё в руке. 1951-й — реактивный МиГ над Кореей: кулак показал, что умеет бить. 1957-й — ракета Р-7 выводит на орбиту первый искусственный спутник Земли; та же ракета, что создавалась как носитель заряда, оказалась носителем мечты. 1961-й — «Восток» с человеком на борту: разжатая ладонь, то, что было сжато, выпущено вверх.

Сергей Королёв строил Р-7 не как игрушку — как межконтинентальную ракету. Но у инженерной тяги нет идеологии: сила, способная перебросить заряд через океан, способна и вынести человека за атмосферу. МиГ-15 и «Восток» — два кадра одного движения. Между приседом и прыжком бегун не меняется; меняется лишь фаза. Страна, научившаяся в начале десятилетия драться в реактивной струе, к концу его научилась эту струю покидать. Поршень уступил тяге, тяга вынесла к орбите. Разбег был непрерывным — просто мы привыкли помнить только последний его шаг, тот, что оторвался от дорожки.

6. Сжатие и разжатие

Эти две фазы — присед и толчок — в спорте выполняет одно тело. В истории страны они пришлись на две разные руки.

12 апреля 1951 года — ещё сталинское время. Время предельного сжатия: мобилизация, закрытый кулак, накопленный заряд. Атомная бомба 1949 года, реактивная авиация, военная промышленность на пределе — всё это присед. Тело страны прижато к земле, мышцы натянуты, дыхание задержано.

12 апреля 1961 года — уже хрущёвское время. Время толчка: открытая ладонь, рывок в открытое, спутник и человек на орбите, гагаринское «Поехали!» вместо сжатых зубов. И тот самый задорный, памятливый на обиду характер, о котором шла речь выше, оказался кстати: разжимать пружину лучше тому, кто умеет торжествовать вслух.

Я не пишу здесь похвалу ни одному из двух правлений — у обоих своя тяжёлая цена, и эссе о разбеге не место сводить эти счёты. Речь о структурном. Низкому старту нужны обе фазы: без приседа нет толчка, без сжатия нечего разжимать. И вовсе не обязательно, чтобы присел и оттолкнулся один и тот же человек. Десятилетие 1951–1961 имело две руки и одно тело. Сжимала одна рука, разжимала другая, а летела страна.

7. От чёрного к голубому

Рифмуются не только числа. Рифмуются и цвета.

12 апреля 1951 года вошло в историю как Чёрный четверг. Чёрный — цвет потери, цвет дыма над сбитым бомбардировщиком, цвет горящих моторов «летающей крепости». Имя дал противник, и оно было о поражении. 12 апреля 1961 года первый человек, увидевший Землю целиком, доложил, что она голубая. За десять лет одно и то же число провело страну от чёрного — цвета чужой бухгалтерии потерь — к голубому — цвету планеты, впервые увиденной своими глазами.

Кстати, о глазах и о знаках. Незадолго до старта техник вывел кистью на гермошлеме Гагарина три буквы — СССР, — чтобы приземлившегося человека где-нибудь в поле не приняли за чужого. Деталь почти домашняя, но точная: даже на пороге космоса страна успела пометить своего, чтобы свои узнали. Чёрное стало голубым — и на голубом проступили буквы.

8. На фоне биографии

Я обещал сказать, откуда у меня право на догадки в таком деле. Скажу.

Ивана Никитовича Кожедуба — того самого, чья дивизия дралась в Чёрный четверг, — я знал не по учебнику, а лично. С его сыном Никитой мы каждое лето на даче в Монино гоняли на велосипедах: два мальчишки, которым и в голову не приходило, что фамилия одного из них — страница в истории мировой авиации.

В третьем классе я видел Юрия Гагарина. У меня хранится подаренная им книга с надписью: «Володе Бореву с пожеланием отличной учёбы. Юрий Гагарин». Первый человек планеты пожелал третьекласснику — то есть мне — хорошо учиться. Стараюсь, Юрий Алексеевич. До сих пор.

Моя мама, Лина Ивановна Борева, тридцать лет проработала в Институте авиационной и космической медицины. В её трудовой книжке — одна-единственная запись. Одна. Тридцать лет, одно место, одно дело — медицина тех, кто летает и кто уходит за атмосферу. Такая запись стоит иных биографий: целая жизнь уместилась в одну строку отдела кадров.

А дед по матери, генерал-полковник авиации Иван Лукич Туркель, служил в командовании Дальней авиации — а ей в первые годы космической эры было подчинено многое из ракетных и космических дел; небо и заатмосферное пространство тогда ещё не разошлись по разным ведомствам.

Вот откуда я знаю — с детства, не из газет — про самолёты и космические ракеты. Про воздушные сражения. Чёрный четверг для меня не строка из справочника: это профессия деда, институт матери, фамилия товарища, с которым я гонял на велосипеде. Эссе о двух двенадцатых апреля я пишу изнутри, потому что других двенадцатых апреля у меня попросту не было.

9. Низкий старт как поза народа

Остаётся сказать главное.

Низкий старт — не позорная поза. Это поза разбега. Народ, как бегун, иногда приникает к земле — сжимается, уходит в присед, — и сторонний наблюдатель, не знающий правил бега, читает присед как поражение. Но низкий старт нельзя оценить из точки старта. Его смысл виден только с финиша. Тот, кто увидел над Кореей лишь сбитые самолёты, не увидел колодок. А колодки были.

Здесь я возвращаюсь к мысли, которая держит многие мои тексты, — к мысли о доме как о малой Брестской крепости, о хозяйстве, которое не сдаётся, потому что умеет стоять на своём. Пригнуться низко, собрать всё своё под себя, упереться пальцами в свою землю и не сдаться — это и есть первая фаза самого высокого полёта. Крепость, держащая оборону, и бегун на колодках делают, по сути, одно: копят то, что потом разожмётся.

Циолковский назвал планету колыбелью разума и предупредил: в колыбели нельзя оставаться вечно. А колыбель — тоже низко, тоже у самой земли. Из колыбели не выпадают — из неё встают и идут. 12 апреля 1951 года страна встала на колодки. Десять лет она держала низкий старт. 12 апреля 1961 года оттолкнулась и ушла вверх. Старт был десятилетним: самый длинный разбег в истории и, быть может, самый высокий полёт.

Чтобы взлететь выше всех, надо ниже всех пригнуться к земле.

Низкий старт — не конец пути и не его позор. Низкий старт — его начало. И самый высокий полёт всегда начинается у самой земли — и длится дольше, чем кажется с трибун.

 

Владимир Борев (BeauRêve)

Масловка, 2023–2026

Вам есть что рассказать?

Обратитесь в редакцию

Борев Владимир

• Журналист международник.
• Главный редактор журналов: Видео АСС, Наркомат, АнтиДоза. Главный редактор газеты:  Советник Президента
• В настоящее время фермер сыродел ремесленник. деревня Масловка. РФ.
• Автор 5 монографий и более 500 научных публикаций.

Поделиться