НЕДОВОЁВАННАЯ ВОЙНА ОБЕРНЁТСЯ НОВОЙ

НЕДОВОЁВАННАЯ ВОЙНА ОБЕРНЁТСЯ НОВОЙ

Эссе

«Ворогів не повинно бути. І — після паузи — живих.»

Слова мого діда

I.

1914–1917 / 1941–1945.

1904–1905 / 1945.

2022–2026 / ? — ?

Три пары дат. В каждой между первой датой и второй — не пробел и не пауза, а отложенный счёт. Война не кончается, когда смолкают пушки. Она кончается, когда снят вопрос, ради которого стреляли. Пока вопрос не снят, тишина — не мир, а необъявленное перемирие. Клаузевиц учил, что у войны нет собственной, внутренней точки конца: война есть продолжение политики, и закрыть её способно только политическое решение, а не военное. Отсюда закон, давший заглавие этим страницам: недовоёванная война обернётся новой. Не «может обернуться» — обернётся. История пунктуальна.

Первые две строки этой таблицы закрыты, и читаем мы их с высоты прожитого: знаем, чем кончилось, знаем и цену. Третья строка открыта. 2022 — это начало; 2026 — не приговор и не итог, а просто год, из которого пишутся эти страницы. Война, о которой пойдёт речь, ещё не дочитана: мы внутри неё, без той ясности, какую даёт один лишь конец. Что встанет во второй клетке третьей строки — дата мира или дата новой войны, — зависит ровно от одного: довоюют эту войну или бросят её недовоёванной.

II. Карфаген, Седан, Цусима

Закон этот старше всякой нынешней политики. Проверю его тремя метками из трёх разных эпох — Карфаген, Седан, Цусима.

Рим воевал с Карфагеном трижды. Первую Пуническую войну Карфаген проиграл, но уцелел: заплатил контрибуцию и остался силой. Недовоёванное обернулось Ганнибалом — вторая война, слоны в Альпах, Канны, пятнадцать лет на самой грани гибели Рима. Карфаген снова разбили при Заме и снова оставили жить, униженным, но живым. Тогда-то Катон Старший и начал кончать любую свою речь в сенате, о чём бы она ни шла, одними и теми же словами: Карфаген должен быть разрушен. Третью войну Рим уже не выигрывал — он стирал противника с лица земли, и город был срыт до основания. Жестокая мораль древних проста: войну, дважды оставленную недовоёванной, в третий раз доводят до конца, и ценой такого конца становится полное уничтожение проигравшего.

Седан — 1870 год. Франко-прусская война, плен императора Наполеона III, а спустя несколько месяцев — Германская империя, провозглашённая, словно в насмешку, в Зеркальном зале Версаля. Франция теряет Эльзас и Лотарингию и выплачивает пять миллиардов франков. Этого поражения французы не забывали ни дня: «реванш» сделался словом политического словаря, статую Страсбурга на площади Согласия задрапировали в траур, целое поколение росло с «голубой линией Вогезов» перед глазами. Сорок три года спустя недовоёванность 1871-го предъявила счёт — Первой мировой войной. А когда в 1918-м Франция вернула провинции и продиктовала Версаль, она, по логике этих страниц, лишь зарядила следующую обойму. Седан тянется к Парижу четырнадцатого года, Версаль — к Берлину тридцать девятого; это одна непрерывная цепь.

Цусима — 1905 год, вторая строка моей таблицы. Русско-японская война: Порт-Артур, а в Цусимском проливе — почти полное истребление эскадры, пришедшей в азиатские воды через три океана. Портсмутский мир отнял у России южный Сахалин, Порт-Артур, позиции в Маньчжурии. Унижение осело в национальной памяти и пролежало там сорок лет. В августе 1945-го Советский Союз вступил в войну с Японией и вернул и Сахалин, и Курилы. Сталин сказал об этом без обиняков в обращении 2 сентября: поражение 1904 года легло на сознание народа тяжёлым воспоминанием, и сорок лет люди старшего поколения ждали дня, когда оно будет смыто. Сорок лет недовоёванности были закрыты одной августовской кампанией — редкий в этой истории случай, когда отложенный счёт всё-таки свели: поздно, но свели.

III. Брест: счёт, оплаченный в чужую пользу

Россия ушла с поля боя в 1917-м. Не отступила — ушла: фронт не был прорван, армия не была окружена, страна рухнула изнутри. Брестский мир 3 марта 1918 года Ленин назвал точно — «похабным». Треть населения, треть пашни, половину промышленности, украинский хлеб, Прибалтику, Кавказ — всё это Россия отдала, чтобы выторговать революции передышку.

Передышку она выторговала. Войну — недовоевала.

Цена передышки — в цифрах. По распространённым оценкам, отрезанные Брестом земли несли около трети населения бывшей империи, до пятидесяти миллионов человек; около трети пахотной земли; почти весь донецкий уголь и большую часть металлургии; до половины всей промышленности; треть железнодорожной сети. А добавочное соглашение августа 1918 года навесило сверху ещё и контрибуцию — шесть миллиардов марок. Польша, Прибалтика, Финляндия, Украина, кусок Белоруссии, на Кавказе — Карс, Ардаган, Батум. Страна расплачивалась телом, чтобы уцелела голова. Это был не мир побеждённого даже — это был выкуп заложника.

И здесь тезис требует точности, иначе он не выдержит первого возражения. Сказать «Брест породил сорок первый» нельзя: «Барбаросса» выросла из «Майн кампф», из идеи жизненного пространства, из расовой ненависти к большевизму — и пришла бы, вероятно, при любом исходе восемнадцатого года. Брест не породил сорок первый. Брест его начертил.

Потому что на Восточном фронте Германия не проиграла. Она победила. Запад добил Германию в ноябре восемнадцатого — но Восток её перед тем увенчал. Последняя память немецкого солдата о России была памятью триумфа, хлебных эшелонов, лёгкого хозяйничанья на бескрайней чужой земле — Ober Ost, оккупация почти без сопротивления. Опаснее всего недовоёванная война оказывается не тогда, когда побеждённый не пережил поражения, а тогда, когда поражения не пережил вовсе победитель. Германия унесла с Востока 1918 года не урок, а аппетит. Generalplan Ost — это Брестский мир, перечерченный набело двадцать три года спустя: тот же хлеб, та же колонизация, та же граница мечты, только теперь без всякого договора, прямо штыком.

А свёл их договор. 16 апреля 1922 года в Рапалло, на полях Генуэзской конференции, побеждённая Германия и Советская Россия — два изгоя версальского порядка — нашли друг друга. Взаимные претензии аннулированы, отношения восстановлены, торговля открыта. Но главное пряталось в подкладке: Версаль запретил Германии военную авиацию, танки, химическое оружие — и всё это она принялась растить на русской земле. Лётная школа под Липецком, танковая под Казанью, химический полигон «Томка» в Поволжье. Два недовоевавших государства не просто помирились — они вместе сели мастерить следующую войну.

И вернусь к Липецку — потому что одна подробность легла на мою собственную землю. Та авиашкола Рейхсвера под Липецком, на Дону, работала с 1925 по 1933 год; будущие командиры люфтваффе получали крылья здесь. Самолёт сорок первого года был, среди прочего, выкормлен на моей земле: недовоёванная война растила своего будущего исполнителя прямо на территории своей будущей жертвы, и у этого совпадения есть точный почтовый адрес, по случайности мой собственный.

И не одни крылья растили на русской земле — растили и броню. Под Казанью, на Каме, с 1929 по 1933 год работала вторая такая школа — танковая, укрытая под кодовым именем «Кама». Имя это, по распространённой версии, и сложилось из двух слогов: КАзань да МАльбрандт, фамилия устроившего её немецкого офицера. Здесь будущие танкисты вермахта осваивали машину, которую Версаль иметь Германии запретил. Так что и танк, покативший через границу в сорок первом, и самолёт над ним — оба прошли выучку в России. Недовоёванная война растила своего исполнителя обстоятельно: и по воздуху, и по земле.

IV. «Врагов не должно быть — живых»

Мой дед, человек военный, говорил так: врагов не должно быть. И — выждав паузу — живых.

В этой паузе вся соль. Первая половина фразы общечеловеческая, её подпишет любой пацифист: мир без врагов. Пауза — петля. Вторая половина затягивает: враг не должен существовать как враг. Та же мысль в горьковской формуле тридцатого года — «если враг не сдаётся, его уничтожают». Горький писал это в дни показательных процессов, шлейф у фразы тяжёлый, сталинский; но за шлейфом — голая военная истина: третьего, замороженного состояния у войны нет. Либо враг сдался, либо враг уничтожен. Перемирие — не третье состояние, а первое или второе, отложенное на потом.

И всё же дедову максиму нельзя сводить к «добить всех» — это обеднит её до лозунга. Прочтём до конца. У войны не один достойный конец, а несколько, и убийство среди них — крайний, аварийный.

Враг перестаёт быть врагом, когда капитулирует. Это 1945-й: безоговорочная капитуляция, оккупация, поражение, прожитое до неоспоримости.

Враг перестаёт быть врагом, когда преображается. Это снова 1945-й, в продолжении: вчерашняя Германия, вчерашняя Япония становятся не трупами, а союзниками — враг исчез как враг, оставшись живым.

И трансформация эта не была предрешена. На столе лежала и другая дорога — карательная. План Моргентау 1944 года, рождённый в американском казначействе и парафированный Рузвельтом и Черчиллем в Квебеке, предлагал не преображение Германии, а её расчленение и деиндустриализацию — превратить промышленное сердце Европы в аграрную окраину, и навсегда. Это был бы новый Версаль, только глубже залегающий, — а значит, и новый питомник реванша. План Моргентау отвергли. Возобладала дорога восстановления: план Маршалла, западногерманское государство, втягивание вчерашнего врага в общий европейский дом. Скажу прямо: сорок пятый год стал окончательным не потому, что победитель был добр, а потому, что победитель оказался расчётлив — он предпочёл преобразить врага, а не удушить его. И раньше всех принцип этот произнёс Сталин — ещё в феврале сорок второго, в приказе № 55: «Гитлеры приходят и уходят, а народ германский, государство германское остаётся». Формула об одном: воевать должно с режимом, а не с народом, — иначе у войны не будет конца.

Враг перестаёт быть врагом, когда с ним заключают мир, который он признаёт своим. Это 1979-й, Кэмп-Дэвид: Египет вышел из тридцатилетней цепи арабо-израильских войн не разгромом, а договором. Сторону можно не уничтожить, а вывести из уравнения.

И есть четвёртый исход — не исход вовсе: заморозка. Война, оставленная недовоёванной. Корея с 1953 года стоит на линии перемирия семь десятилетий — и не сорвалась в новую только под ядерным колпаком. Версаль был суров на бумаге и не пережит на деле — и через двадцать один год предъявил счёт.

Карл Шмитт сказал бы, что политическое держится на различении «друг — враг». Тогда недовоёванная война — это война, в которой различение осталось неснятым. Оно не исчезло — оно ушло под спуд и тлеет. Тлеющий враг ждёт своего часа терпеливее живого.

Доказательство тому — из самого, казалось бы, бесспорного финала. 25 апреля 1945 года на Эльбе, под Торгау, советские и американские солдаты обнимались; снимок этот обошёл мир как символ добитой войны. А меньше чем через месяц, в мае, в Лондоне по личному заказу Черчилля штабные офицеры заканчивали разработку под названием «Операция Немыслимое» — план гипотетической войны западных союзников против СССР, с прицелом бросить в неё перевооружённые немецкие дивизии, те самые, вчерашние. Британские штабы признали затею невыполнимой, и она легла под сукно. Но важно не то, что её не исполнили, — важно, что её написали. В апреле — объятия на Эльбе, в мае — «Немыслимое». Шмиттовское различение «друг — враг» не исчезло в сорок пятом ни на день: антигитлеровская коалиция была лишь его приостановкой. Под добитой войной с Гитлером уже лежала другая, недовоёванная, — и она проступила в самый час победы.

Та, другая война получила имя — холодная. И кончилась она, в свой черёд, тоже недовоёванной. В 1991-м одна сторона просто сошла с дистанции: без капитуляции, без договора, без конференции, которая закрыла бы вопрос европейской безопасности и начертила бы признанные всеми границы и правила. Большие войны прошлого закрывались конгрессами: Венский конгресс 1815 года перекроил Европу на век вперёд, Ялта и Потсдам расчертили её на полвека. У холодной войны своего конгресса не было — были декларации о новой, общей Европе, но единого, скреплённого всеми подписями чертежа безопасности, который связал бы и победителей, и побеждённого, на стол так и не положили. Победа была — оформленного, подписанного мира не было. А незакрытый вопрос, как учит весь предыдущий ход этих страниц, не исчезает. Он ждёт. И тридцать лет спустя постучал — ровно там, где его оставили открытым.

V. 2022: война, на которую не явились

Россия начала специальную военную операцию в феврале 2022 года. Уже в марте в Стамбуле переговорщики вышли на текст: рамочный документ о внеблоковом статусе Украины, об ограничении армии, о гарантиях безопасности — Крым и Донбасс выносились в отдельный, отложенный разговор. Российская сторона называет этот документ парафированным. Глава украинской делегации Давид Арахамия позже подтвердил главное: стороны были близки, коренным условием Москвы была внеблоковость Украины — и что приехавший в апреле в Киев британский премьер Борис Джонсон советовал не подписывать, а воевать.

Войну можно было закрыть весной — одним росчерком, на втором её месяце.

Её не закрыли. Парафированное осталось неподписанным. И война была недовоёвана в самой первой своей точке — не в конце, а в начале. Несостоявшийся весенний договор 2022 года и есть тот неподписанный Портсмут, тот несведённый счёт, который теперь придётся сводить долго и дорого.

После Стамбула началось то, что я называю войной Европы с Россией: санкции, оружие, разведка, деньги, обучение — по составу участников это давно уже не локальный конфликт, а прямое столкновение России с европейским Западом.

И слово это — не фигура речи, а опись. Санкции — пакет за пакетом, уже не один десяток; около трёхсот миллиардов долларов российских резервов, замороженных разом; артиллерия, бронетехника, системы ПВО, а затем и дальнобойные ракеты — счёт идёт на десятки миллиардов; обучение украинских бригад на полигонах Германии, Британии, Польши; разведданные, спутниковая картинка, целеуказание в реальном времени. Прямого солдата на фронт Европа не послала — и потому называет это «помощью». Но по объёму вложенного, по тому, без чего фронт не простоял бы и месяца, состав участников давно перерос вывеску «локального конфликта». Воюют не только армии. Воюют экономики, разведки и оружейные заводы целого континента.

И вот моя главная мысль: на эту войну — на свою собственную войну — Россия до сих пор не явилась. Она ведёт её в формате «операции», вполсилы, по правилам мирного времени, словно ещё веря, что недовоёванное рассосётся само. Не рассосётся. Закон, с которого я начал, исключений не знает. Я думаю, Россия вот-вот приедет на эту войну — приедет воевать её как войну. И тогда третья строка таблицы заполнится датами.

VI. Обратное превращение

В Первую мировую Ленин выдвинул формулу, ставшую оружием: империалистическую войну — превратить в гражданскую. Войну народов против народов перевести в войну классов внутри каждого народа. Превращение это было проектом, волей, рычагом в руке революционера.

Я утверждаю, что на наших глазах работает та же формула — но пущенная вспять, и не как чья-то воля, а как принуждение. Войну, которая, на мой взгляд, началась как гражданская — с раскола 2014 года, с боёв внутри того, что я считаю одним разорванным телом, — превращают в империалистическую, общеевропейскую. Вектор Ленина перевёрнут: не из имперской в гражданскую, а из гражданской в имперскую. Перевёрнута и агентура: у Ленина превращал тот, кто его желал; здесь желают одни, а превращают помимо нежелающего.

Здесь я обязан быть точным с самим собой, иначе тезис рассыплется. «Гражданская» — это моё прочтение, и оно стоит на посылке: русские и украинцы суть один народ, разделённый границей. Посылку эту я не выдаю за общее место — её оспаривают, и сильно: два признанных государства, и война между ними по определению межгосударственная. Я свою посылку называю прямо — и на ней строю. Без неё «гражданская» не держится; с нею мой тезис именно таков.

Кто превращает? ЕС — настойчиво, год за годом. И у этого принуждения есть, по странному совпадению, имя — и имя одно. Сначала Борис английский, сорвавший Стамбул. Теперь Борис немецкий, Писториус, проповедник перевооружения и «военной годности» Германии. Два Бориса на одном вензеле эскалации. Россия же, я убеждён, широкой европейской войны не хочет — она предпочла бы конфликт замкнутый, сведённый к столу; но её втягивают, и втягивают через тот самый незакрытый, недовоёванный вопрос.

И вот где сходятся все нити этих страниц. Недовоёванная война опасна не только тем, что возвращается. Она опасна тем, что, не будучи завершённой, меняет породу: гражданская дорастает до империалистической, локальная — до континентальной. Незакрытый вопрос не просто ждёт — он растёт в чине.

VII.

Недовоёванная война обернётся новой. В XX веке этот счёт был предъявлен дважды — и дважды оплачен полной мерой, кровью с процентами. Третий раз ещё можно не доводить до предъявления. Способ известен и труден: довоевать. То есть — снять вопрос. Сделать так, чтобы врага не было. Живого или мёртвого — это уже как решит сам враг.

— Масловка, 2022–2026

Вам есть что рассказать?

Обратитесь в редакцию

Борев Владимир

• Журналист международник.
• Главный редактор журналов: Видео АСС, Наркомат, АнтиДоза. Главный редактор газеты:  Советник Президента
• В настоящее время фермер сыродел ремесленник. деревня Масловка. РФ.
• Автор 5 монографий и более 500 научных публикаций.

Поделиться