КОЛЛЕКТИВНЫЙ ПОРТРЕТ ЭПОХИ

Колумнист: Борев Владимир

Редактор: Крылова Анна

КОЛЛЕКТИВНЫЙ ПОРТРЕТ ЭПОХИ

Философские хроники выбора

Владимир Ю. Борев кандидат философских наук

2010–2026

Литературная студия «Прекрасная мечта»

Аннотация

В 1934 году делегат XVII съезда партии получил коллективную фотографию участников. За несколько лет он маникюрными ножницами вырезал с неё одного товарища за другим и остался на снимке один. Потом были фронт, плен и концлагерь, где он выжил, потому что не ел сытный хлеб из опилок, а менял его на баланду. Две эти истории, услышанные мальчишкой за вечерним чаем, стали стержнем книги.

«Коллективный портрет эпохи» – философская хроника выбора. Владимир Борев сопоставляет две эпохи: тридцатые, когда человека вычёркивала чужая рука, и девяностые, когда он слишком часто вычёркивал себя сам. Притчи о судьбах «передовиков» перемежаются семейной летописью пяти поколений: дед – генерал- полковник авиации, отец – философ и академик, бабушка – «начальник тыла», женщины, растившие детей в одиночку в военное лихолетье. Рядом размышления о свободе и воле, о поколениях и малых эпохах века, о демографическом счёте столетия, об «империи муляжей» и о третьей эпохе, которая наступает сегодня.

Книга отвечает на два вопроса: что помогает человеку уцелеть и ради чего. Ответ автора – выбор и равновесие, а смысл в том, чтобы передать умение отличать хлеб от опилок тем, кто придёт после. Документ, философия и ирония здесь работают вместе, а заканчивается книга историей, над которой смеялся весь праздничный стол.

Для широкого круга читателей, которым интересны история, философия и судьбы людей XX века.

Часть первая. Притчи
Глава первая. Владимир Яковлевич Глава вторая. Голоса за одним столом Глава третья. Свидетель

Часть вторая. Анатомия выбора
Глава четвёртая. Три руки
Глава пятая. Хлеб из опилок
Глава шестая. Мера и равновесие
Глава седьмая. Колебался вместе с линией
Глава восьмая. Две несвободы и последняя свобода Глава девятая. Времена не выбирают

Часть третья. Эпохи, поколения и род
Глава десятая. Эпохи большие и малые
Глава одиннадцатая. Портреты поколений Глава двенадцатая. Женщины века
Глава тринадцатая. Отцы и дети
Глава четырнадцатая. Культура наследования

Часть четвёртая. Передовики и безымянные
Глава пятнадцатая. Доска почёта и канава
Глава шестнадцатая. Семь способов упасть
Глава семнадцатая. Семь способов устоять
Глава восемнадцатая. Безымянные и нерождённые

Часть пятая. Коллективный портрет века Глава девятнадцатая. Век перелома
Глава двадцатая. Анекдот как летопись Глава двадцать первая. Империя муляжей Глава двадцать вторая. Третья эпоха

Часть шестая. Правила и смысл
Глава двадцать третья. Практикум различения

Содержание

Глава двадцать четвёртая. Один на снимке Глава двадцать пятая. Ложные смыслы Глава двадцать шестая. Суета сует
Глава двадцать седьмая. Ради чего

Глава двадцать восьмая. Портрет, который мы оставляем Эпилог. Звонок в субботу
Приложение 1. Свод правил
Приложение 2. Хронология эпох и поколений

Литература Об авторе

От автора

Все герои этой книги реальны, все истории документальны. Имена героев притч я изменил и сгладил узнаваемые подробности: у этих людей есть потомки, наследники, живые свидетели. Члены моей семьи, мои учителя и люди публичные названы своими именами.

Это не галерея портретов и не обвинительный акт. Я пытаюсь понять, что остаётся от человека, когда сквозь него проходит эпоха, что помогает ему уцелеть и какой смысл он в конце концов находит в своей жизни.

На фотографии, с которой всё начинается, случайных людей не было: там стояли делегаты партийного съезда, элита своего времени. Поэтому и у меня в центре внимания передовики – те, кто поднялся из обычной пятиэтажки к вершинам своей эпохи и не удержался на них, и те, кто удержался. А вокруг них время, которое их поднимало и роняло.

Жанр книги я определил бы как философскую хронику. В её основе документ: устные рассказы, семейная история, мои собственные воспоминания. Чужие истории я передаю так, как услышал, и не выдаю пересказ за протокол. Над документом надстроен анализ, философский, социологический, демографический. И всё это, признаюсь, приправлено изрядной долей иронии. Без неё о нашем веке не расскажешь: сорвёшься либо в крик, либо в слёзы.

Страницы о девяностых как эпохе без проекта, об империи муляжей и о третьей эпохе, в которую мы вступаем, – публицистика. Там я говорю от первого лица и на беспристрастность не претендую; читатель вправе со мной спорить.

Книга устроена как фотография, которую проявляют слой за слоем. Сначала притчи, услышанные за чаем, и люди, сидевшие за тем столом. Потом анатомия выбора: кто вычёркивает человека, чем его соблазняют, что помогает устоять. Потом эпохи, поколения и род – что время даёт человеку и что передаётся от деда к внуку. Дальше передовики, как они падают и как устаивают, счёт века и его коллективный портрет. В конце правила различения и смысл. Через всю книгу идёт семейная хроника: дед-лётчик, отец-философ, бабушка, мама, сыновья, внуки. Заканчивается она эпилогом, рассказанным через тридцать лет после первых историй. Мысль у книги одна. Каждая эпоха печёт свой хлеб из опилок и держит в руке свои ножницы; уцелеть помогают выбор и равновесие; а смысл в том, чтобы научить тех, кто придёт после, отличать хлеб от опилок.

Часть первая. Притчи

Всё, что сказано в этой книге, выросло из двух историй, услышанных за чаем. Здесь сами эти истории и те, кто их слушал. Остальное комментарий, хотя и довольно пространный.

Глава первая. Владимир Яковлевич

У моего отца был замечательный друг, Владимир Яковлевич. Он был гораздо старше отца, примерно ровесник моего деда, и мне, ребёнку, казался человеком из какого-то совсем другого, почти доисторического времени. Он часто бывал у нас, и отец принимал его так, как принимают немногих: долгим чаем и долгим разговором, за которым никто не смотрел на часы.

Мне было лет десять-двенадцать, и я обычно крутился где-то рядом. То делал вид, что занят своими делами, то откровенно замирал в дверях: я знал, что рано или поздно Владимир Яковлевич расскажет историю. А истории у него были такие, что второй раз просить не приходилось.

Две из них я запомнил навсегда. Одну я назвал бы «Коллективный портрет эпохи», другую – «Выбор». Ребёнком я слушал их порознь, но с годами они срослись у меня в голове в одну историю, и из неё вырос вывод, который определил всю мою дальнейшую жизнь. Расскажу их по порядку, так, как рассказывал он.

Фотография

– Однажды, – начал Владимир Яковлевич, – я был делегатом XVII съезда партии.1 Шёл 1934 год. По такому случаю тогда было принято сниматься всем вместе: рассаживались в несколько рядов, кто-то стоял сзади, а кто-то, чтобы влезло побольше народу, ложился впереди прямо на пол. Щёлкал затвор, и вот он, коллективный портрет эпохи. Потом карточки печатали и раздавали участникам. Досталась такая и мне. Отличная карточка, чёткая, глянцевая, таким снимком можно было гордиться.

Он помолчал, отпил чаю. Я помню, что в этой паузе было что-то тяжёлое, как будто он собирался с силами.

– Шло время. А время шло страшное. Начались процессы, один за другим находились «враги народа». Кто- то исчезал бесследно, кого-то надолго, а то и навсегда, отправляли в лагеря. Если человека объявляли врагом народа, вместе с ним должна была исчезнуть и память о нём. Даже его изображение. Особенно изображение: у кого находили фотографию с «врагом народа», тот рисковал сам оказаться на его месте.

1 XVII съезд ВКП(б) проходил в Москве с 26 января по 10 февраля 1934 года. По данным, приведённым Н. С. Хрущёвым в докладе «О культе личности и его последствиях» на XX съезде КПСС 25 февраля 1956 года, из 1966 делегатов съезда 1108 были впоследствии арестованы по обвинению в контрреволюционных преступлениях.

И вот я взял маленькие маникюрные ножницы и начал вырезать. Сперва одного, того, чьё имя вдруг перестали произносить вслух. Потом другого. Потом третьего. То справа, то слева, то из самой середины. Это стало почти еженедельной работой, кропотливой, как штопка старого свитера. Только штопал я не дыры, а собственный страх.

К началу Великой Отечественной войны на этой фотографии остался один человек. Я.

Он сказал это без всякого пафоса, буднично, как зачитывают строчку из протокола. Наверное, эта будничность и делала историю по-настоящему страшной.

– Чтобы не подвергать себя ещё большей опасности, я ушёл на фронт добровольцем. Воевал почти всю войну, а последние два года провёл в плену, в фашистском концлагере.

Выбор

Вторую историю Владимир Яковлевич рассказывал другим тоном, тише и суше, как будто до сих пор берёг силы, вынесенные из тех двух лет.

– За весь этот срок в лагере выжили немногие. А я выжил, наверное, только потому, что мой отец был биологом и с детства учил меня разным премудростям своей науки. Одна из них звучала так: ешь только то, что можешь переварить. Он повторял её цепочкой, как заклинание: «Не кусай больше, чем можешь прожевать. Не жуй больше, чем можешь проглотить. Не глотай больше, чем можешь переварить. Не переваривай больше, чем можешь вывести из организма».

Цепочка эта, конечно, интересна и сама по себе. Но главное, чему учил меня отец, – выбирать. «Учись, сынок, выбирать, – говорил он ласково (по возрасту я годился ему скорее во внуки), – даже тогда, когда выбора почти нет».

В лагере кормили один раз в сутки. Давали литровую консервную банку серой мутной баланды из очистков картофеля, брюквы и моркови. Саму картошку, брюкву и морковь съедали охранники-эсэсовцы, а нам доставались очистки, из них баланду и варили.

К баланде полагался кусок чёрного хлеба, граммов двести. Вот за этот хлеб между заключёнными и шла настоящая битва: хлеб всему голова, и хотелось всем именно его. Он был сытный, тяжёлый, ложился на дно желудка и долго там лежал. В этом-то и был весь ужас. Хлеб был ненастоящий. Его пекли из опилок, какого-то технического клея и дрожжей.

Люди ели этот муляж, эту подделку под хлеб, и надеялись, что насытятся и смогут работать. Надежда обманывала. Опилки забивали желудок, не переваривались, начиналось гниение, и месяца через два такой «сытой» жизни человек умирал от кровавого поноса и внутреннего кровотечения.

– Я выжил, – сказал Владимир Яковлевич, – потому что никогда не ел этот хлеб. Я ломал его пополам и выменивал на две добавочные порции баланды. Так я выпивал в день до трёх литров этой жижи вместе с очистками, и жизнь мне сохранила она, а не мнимая сытость хлеба.

Он посмотрел на меня так, как смотрят, когда хотят, чтобы слова легли глубже памяти.

– Запомни, сынок: даже когда кажется, что выбирать не из чего, всё равно выбирай. И никогда не покупайся на видимость. Смотри на сущность.

Вывод

Эти две истории, услышанные в детстве, определили очень многое: мои пристрастия, мои решения, в конце концов мою судьбу. Я старался не принимать того, что было неправильным, вредным или несовместимым с моими принципами, даже если это «неправильное» протягивали даром, на блюдечке.

Судьбу человека формирует выбор. Думаю, во многом поэтому я и дожил до своих лет. Знаю, впрочем, и другое: многие выбирали не хуже меня и всё равно не уцелели. Выбор ничего не гарантирует, он даёт только шанс. Этот шанс я старался не упускать: выбирал, с кем быть, что есть, с чем не соглашаться, чего не брать. Таких историй в моей жизни было множество, и из череды этих маленьких выборов, по сути, и сложилась вся жизнь. Жизнь и есть выбор.

А выбирать приходилось постоянно, потому что эпоха мне досталась бурная. Она началась на переломе восьмидесятых и, кажется, не кончилась до сих пор: перестройка, очень скоро обернувшаяся катастройкой, развал огромной страны и последствия этого развала, которые тянутся уже четвёртое десятилетие. Тут стоит остановиться и додумать мысль до конца. В этой точке эпоха Владимира Яковлевича и моя расходятся, чтобы потом самым неожиданным образом сойтись снова.

Его эпоха была эпохой строительства и борьбы. Страшной, кровавой, но всё-таки строительства: страна поднималась из руин, воевала, побеждала. Коллективный портрет этой эпохи кромсали ножницы внешние – государство, машина террора, война. Человек был объектом чужой воли. Не он решал, кому исчезнуть с фотографии, а тот, кто стоял над ним: следователь, донос, генеральная линия партии. Выбор, о котором говорил Владимир Яковлевич, был выбором загнанного в угол – как ответить на вопрос, что съесть, кого не узнать. Узкая щель свободы внутри полной несвободы.

Моя эпоха – эпоха разрушения и войны, но войны другого рода, без фронта, без окопов и без видимого противника. Вырезали себя из неё люди собственными руками. Никто не гнал их в казино просаживать нажитое за годы. Никто не наливал насильно: наливали себе сами, стакан за стаканом, год за годом, пока организм не отказывался жить дальше. Никто не заставлял их быть жадными сверх меры, наглыми сверх приличия, самоуверенными до полной потери инстинкта самосохранения. Во времена Владимира

Яковлевича человека вычёркивали извне, тиран подносил ножницы к чужой фотографии. В моё время человек брал ножницы сам и, часто не отдавая себе в этом отчёта, вырезал себя из общего снимка. Казино, водка, жадность, наглость, неумеренность во всём – вот кто стал соавтором многих некрологов, которые я прочёл за последние тридцать с лишним лет.

Справедливости ради: у моей эпохи тоже были свои внешние ножницы. Обнищание, безработица, развал медицины, дешёвый суррогатный алкоголь, в одночасье рухнувший привычный уклад. Всё это подводило человека к краю. Но в последний момент ножницы слишком часто держала уже его собственная рука.

Поразительно, что результат нередко один и тот же. Внешняя тирания тридцатых и внутренняя вседозволенность девяностых и двухтысячных почти противоположны, а человека вычёркивают одинаково безжалостно и одинаково окончательно. Меняется только орудие. Там воля постороннего, вооружённого доносом и статьёй уголовного кодекса. Здесь собственная слабость, вооружённая бутылкой, колодой карт или ненасытностью. Тирания снаружи и распущенность изнутри оказываются двумя сторонами одной медали, двумя одинаково смертельными способами потерять выбор. И раб чужой воли, и раб собственной страсти перестают выбирать. У одного выбор отняли. Другой им не воспользовался, хотя имел его каждый день и почти даром. Только забывать о пропасти между ними нельзя: первого лишили выбора силой, и вины его в этом нет, а второй распорядился своим выбором сам.

В этом совпадении есть и совсем личная, почти мистическая рифма. Нас с Владимиром Яковлевичем связывает не только дружба наших отцов, но и имя: он Владимир Яковлевич, я Владимир Юрьевич. Два Владимира, между которыми полвека, оба свидетели своего беспощадного времени, и оба в итоге остались на своих снимках одни. Он потому, что всех, кто стоял с ним рядом, вычеркнула эпоха, а ему оставалось только убирать с фотографии их лица. Я потому, что год за годом смотрел, как вокруг меня исчезают те, кто не сумел, не захотел или не успел выбрать.

Эпохи разные, нравы разные, орудия вычёркивания разные. Общее у них одно: мягкой к человеку не была ни одна. Право уцелеть на коллективном портрете своего времени, пусть даже в одиночестве, если уж оно нам достаётся, мы завоёвываем прежде всего выбором. Тем самым, которому меня когда-то за вечерним чаем терпеливо учил Владимир Яковлевич.

В тридцатые ходила такая байка.2 Человека спрашивают: «Вы были в правом уклоне? Или, может быть, в левом?» А он, выбрав правильный ответ, говорит: «Нет. Я колебался вместе с генеральной линией партии». Анекдот, конечно, политическая шутка прошлого века. Но истина за ним совсем не смешная: от того, верно ли ты выбрал путь и линию поведения, зависело, уцелеешь ли ты в доставшемся тебе времени. Времена, как сказал поэт, не выбирают, в них живут и умирают. Есть у этой житейской мудрости и тёмная сторона: где кончается гибкость и начинается предательство самого себя? К этому вопросу я ещё вернусь.

2 Здесь и далее анекдоты приводятся по устной традиции. 9

Мой отец часто сидел при этих разговорах (вернее, это я сидел при его разговорах с другом). Он сам писал стихи, очень скупо и очень точно. Одну его строчку я помню всю жизнь:

«Мир удивительно прост: детство, работа, по-ГОСТ».

Слово «погост» он разбивал надвое: сначала строчное «по», а потом заглавными буквами «ГОСТ». Государственный стандарт, большими буквами, как и положено аббревиатуре. Мир удивительно прост: детство, работа, по-ГОСТ.

Смерть в этой формуле и правда была нормой, которой подчинялась и моя эпоха. У неё был свой негласный ГОСТ, только мерили его не в миллиметрах и не в допусках на прочность, а в судьбах. Кто-то не вписывался в коллективный портрет передовиков: не выдерживал темпа, не попадал в норму, не годился ни по одной статье. Такой умирал в канаве, всеми забытый, вычеркнутый из жизни раньше, чем его вычеркнула смерть. А кто-то, наоборот, попадал на доску почёта нового, капиталистического труда, начинал важничать, терял чувство меры, разгонялся к зияющим высотам, которые сам себе назначил, и тоже оказывался в канаве. Только в другой.

Таким и был подлинный ГОСТ моей эпохи. Неважно, где ты стоял на снимке, среди отстающих или среди передовиков: итог слишком часто выходил один. Канава не спрашивала, что тебя к ней привело, нищета и отчаяние или головокружение от успехов. Она одинаково принимала и тех, кто не вписался, и тех, кто вписался слишком хорошо и не сумел вовремя остановиться. В обоих случаях человек не умел выбирать, только слабость была с разных концов.

Кажется, в этой короткой строчке умещалось всё, о чём рассказывал нам за теми долгими чаепитиями Владимир Яковлевич.

Им и посвящены следующие главы: и тем, кого вычеркнули чужие ножницы, и тем, кто вырезал себя из портрета моей эпохи собственной неумеренностью. Без обвинений и приговоров. Я хочу только понять, что всё-таки помогает человеку уцелеть и ради чего.

Признание

Глава вторая. Голоса за одним столом

Тут я должен признаться в одном обстоятельстве, без которого многие слова этой книги выглядели бы красивой метафорой, а не свидетельством. За тем же столом, где Владимир Яковлевич рассказывал о фотографии и лагерном хлебе, позже часто сидел другой гость, Александр Александрович Зиновьев. Мой отец, Юрий Борисович, с ним крепко дружил. А на философском факультете, где я учился с 1970 по 1975 год, Зиновьев читал нам математическую логику3, и экзамен я сдавал ему самому. Через год после моего выпуска вышли «Зияющие высоты». Зиновьева уволили, лишили званий, а в 1978 году выслали из страны.

Так что «катастройка» и «зияющие высоты» для меня не литературные цитаты. Я слышал эти слова за чаем от человека, который их придумал, выстрадал и заплатил за них изгнанием.

Формула отца

Мой отец, Юрий Борисович Борев, родился в 1925 году4; в прошлом году мы отмечали его столетие. Филолог и философ, он всю жизнь занимался эстетикой, наукой о прекрасном, которую у нас ухитрялись изучать даже тогда, когда прекрасное регламентировали и утверждали в инстанциях. Он написал большую энциклопедию по эстетике, учебник «Эстетика», разошедшийся тиражом больше двух миллионов, больше сорока монографий и книг, изданных на десятках языков, и стал академиком Академии художеств. Академию основали ещё в Российской империи; она пережила все эпохи этой книги, несколько раз сменила имя и ни разу не изменила своему делу. Похоронен отец на Ваганьковском кладбище.

Для этой книги особенно важны две его работы. «Сталиниада»5, собрание исторических анекдотов, легенд и преданий сталинского времени, выдержала множество изданий и переведена на многие языки; о ней я ещё расскажу в главе об анекдоте. Вторая – «Искусство интерпретации и оценки. Опыт прочтения „Медного всадника“»6. В ней отец прочёл одну пушкинскую поэму больше чем двадцатью способами и свёл прочтения в интегральную оценку. Поэма, изученная, казалось бы, вдоль и поперёк, открылась заново. По- моему, лучшего урока для того, кто берётся судить о целой эпохе, не придумать.

3 Зиновьев Александр Александрович (1922–2006) – логик, философ, писатель; в годы войны – лётчик- штурмовик. В 1976 году, после выхода в Лозанне книги «Зияющие высоты», уволен из Института философии АН СССР и лишён учёных степеней и званий; в 1978 году выехал из СССР, жил в Мюнхене, вернулся в Россию в 1999 году.

4 Борев Юрий Борисович (1925–2019) – литературовед, философ, доктор филологических наук, академик Российской академии художеств; более полувека работал в Институте мировой литературы им. А. М. Горького.
5 Борев Ю. Б. Сталиниада. М., 1990. См. также: Борев Ю. Б. XX век в преданиях и анекдотах.

6 Борев Ю. Б. Искусство интерпретации и оценки: Опыт прочтения «Медного всадника». М.: Советский писатель, 1981. 398 с.

«Медный всадник» к тому же первая в русской литературе история о маленьком человеке, которого эпоха гонит по пустым улицам: бедный Евгений бежит, а за ним всю ночь скачет бронзовый император. Владимир Яковлевич со своими маникюрными ножницами – прямой потомок Евгения. Ему только хватило выдержки не сойти с ума.

После отца остались не только книги. Остались ученики: он преподавал эстетику в Московской консерватории и в Щукинском училище, среди его учеников Вениамин Смехов. Осталась большая семья, у меня семь братьев и сестёр, и каждый, думаю, унёс от отца что-то своё. И осталась одна строка, которую я помню лучше всех его томов: «детство, работа, по-ГОСТ». Человек, написавший больше сорока книг, в стихах был скуп. Может быть, поэтому и точен.

Отец прожил девяносто четыре года. По году рождения он принадлежал к поколению, которое в этой книге названо молчаливым: юность пришлась на войну, зрелость на оттепель и застой. Но молчаливым он не был. Он был сдержанным, а это разные вещи. Молчат, когда сказать нечего или нельзя. Сдержанный человек говорить умеет, просто тратит слова только на главное. Его формула конца – формула поколения, которое привыкло жить по норме и уходить по норме. Только норму он, как выяснилось, перевыполнил: и по годам, и по книгам, и по детям.

Последнюю свою формулу отец произнёс уже не в стихах. Когда он умирал, я сидел у постели и спросил, какую заповедь он нам оставит, что в жизни главное. Он закрыл глаза и долго молчал, я решил, что уснул. Потом открыл глаза и сказал громко и отчётливо: «Главное в жизни – равновесие». – «А ещё?» – не унимался я. – «Главного много не бывает. Главное в жизни – равновесие». С тех пор прошло семь лет, и все эти годы я думаю над его словами. Эта книга тоже часть того раздумья.7

Четвёртый голос

Четвёртым за этим столом был дед, Иван Лукич Туркель, фронтовик среди философов. Коренной запорожский казак из деревни Фёдоровка, Гражданскую он начал писарем штаба Южного фронта («я её помню не как войну, а как горы бумаги и чернила на пальцах»), потом выучился на лётчика в Каче, воевал в Финскую и на Карельском фронте. Под Сталинградом командовал бомбардировочным корпусом, после войны строил авиацию Войска Польского и дослужился до генерал-полковника. Шесть орденов Красного Знамени.8

7 Подробнее о заповеди равновесия см.: Борев В. Ю. Школа равновесия: Учебное пособие по достойной жизни // Момент Истины: информационный портал. Рубрика «Мнения», колонка Владимира Борева. 07.04.2026. URL: https://moment-istini.ru.
8 Туркель Иван Лукич (1903–1983) – генерал-полковник авиации (1946), генерал брони Войска Польского. Подробнее см.: Борев В. Ю. Генерал-полковник авиации Туркель Иван Лукич: Жизнь и боевой путь моего деда // Момент Истины: информационный портал. Рубрика «Мнения», колонка Владимира Борева. 09.05.2026. URL: https://moment-istini.ru. Эпизоды, связанные с ним, приводятся в этой книге по семейным воспоминаниям и голосовым записям автора.

Дед был скуп на слова, приучили война и секретность. Фактов от его рассказов осталось немного, зато выводами он делился охотно. Главный я помню дословно: чем напряжённее обстановка на командном пункте, чем больше суеты, паники и неразберихи, тем спокойнее должен быть командующий. Это и была его формула равновесия, военная, короткая, проверенная под бомбёжками. Однажды морозным вечером я целый час прохромал с ним по улице и не признался, что в валенок попал оловянный солдатик. Дома солдатика нашли, и дед меня похвалил, даже не за терпение, а за то, что не хныкал. Хныкающих он не любил.

Второе его правило я услышал на авиационном командном пункте, куда дед брал меня мальчишкой. Я смотрел сверху, как взлетают и садятся самолёты, а он объяснял, зачем командиру видеть всё поле целиком: пространство, которого не видишь, не контролируешь. Когда я строил свой дом на Дону, на верхнем этаже я устроил круговой обзор на десять-двадцать километров во все стороны. Это дедово наследство.

Три судьбы в одной

Зиновьев был человеком удивительно цельным, в нём сошлось то, что в этой книге пока жило порознь. Он воевал лётчиком, как мой дед, в том же военном небе. Он был философом и логиком, как отец, для которого мысль была и профессией, и призванием. И он умел осмыслить своё время, как Владимир Яковлевич, который не просто пережил эпоху, а разглядел в ней закономерность и передал её дальше, мальчишке за вечерним чаем.

Солдат, мыслитель, свидетель: три голоса этой книги, деда, отца и Владимира Яковлевича, сошлись в одном человеке. Поэтому его слова о катастройке и зияющих высотах попадали для меня сразу в три поколения моей семьи. А собственный опыт подсказал, что так можно назвать не только чужие тридцатые, но и моё время.

Если подвести итог, голоса за этим столом дали мне вот что. Владимир Яковлевич научил выбирать, Зиновьев – видеть эпоху целиком и называть её по имени, отец – знать меру, дед – сохранять спокойствие, когда вокруг паника. Из этих уроков и выросла книга. А почему отец всю жизнь изучал прекрасное, я понял, только когда сам сказал себе: жизнь удивительно прекрасна. Наверное, это тоже от него.

Мальчишка в дверях

Глава третья. Свидетель

Был за тем чаем и ещё один голос, которому до сих пор доставалась роль слушателя, – мой. Пора дать слово и ему. Мальчишка, замиравший в дверях, пока за столом говорили о съездах, лагерях и войне, рос в доме, где фронтовики и философы сидели рядом, а книг было больше, чем стульев.

Такое детство одновременно привилегия и испытание. Привилегия потому, что эпоха входила в дом через людей, которые её делали и от неё пострадали. Испытание потому, что рядом с такими людьми легко остаться вечным слушателем: кажется, всё главное уже сказано, и сказано не тобой.

Четыре деда

Из одиннадцати братьев Туркелей, ушедших на Великую Отечественную, вернулись четверо. Вернувшихся я знал всех и могу сказать, что меня воспитывали четыре деда: родной, генерал, и трое двоюродных. Майор Николай. Старшина Фёдор с пышными казачьими усами, который первым посадил меня на тёплую конскую спину и провёл коня под уздцы. И Павлуша, самый бедный из братьев, деревенский печник; я подавал ему кирпичи и месил раствор. Добавьте к ним отца, при котором в доме полагалось соблюдать тишину, потому что он писал. Няню Олю, шестнадцатилетнюю девушку из голодной воронежской деревни («если бы я в Москву не попала, я бы померла с голоду»), которая пятнадцать лет рассказывала мне сказки и учила крестьянскому здравому смыслу. И старую гувернантку Александру Александровну, правнучку наполеоновского офицера, попавшего в плен в 1812 году и навсегда оставшегося в России. И дедовых адъютантов, которые баловали меня, давали пострелять из табельного оружия и с тем же усердием приучали к дисциплине. Отец называл это многовекторностью: чем больше сил тянет человека в разные стороны, тем объёмнее он получается. Сегодня я сказал бы, что это была моя первая школа равновесия.9

Эпоха входила в дом и через школьную дверь. В третьем классе учительница отчитала меня за то, что отец не помогает классу: не мастерит табуреток, не вешает скворечников. Отец тогда дописывал докторскую. Бабушка пожаловалась деду. Наутро дед вызвал к себе полковника Гагарина и попросил, именно попросил: «Юра, будь любезен, съезди в школу к моему внуку, расскажи ребятам про звёзды». Через час вся школа сидела в актовом зале, а у меня появилась книжка с надписью: «Володе Бореву с пожеланием отличной учёбы. Юрий Гагарин».10 Табуреток отец так и не сколотил. Претензий к нему больше не было.

9 О детстве автора, деде-печнике и формировании «чувства дома» подробнее см.: Борев В. Ю. Мой дом. Моя Брестская крепость: Очерк-исследование на фоне биографии // Момент Истины: информационный портал. Рубрика «Мнения», колонка Владимира Борева. 20.08.2026. URL: https://moment-istini.ru.
10 Книга с автографом Ю. А. Гагарина, датированным 20 декабря 1963 года, хранится в семейном архиве автора.

Экзамен

Об экзамене у Зиновьева я уже сказал. Добавлю то, что понял много позже. Логика – наука о том, что из чего следует. Зиновьев преподавал её так, будто от неё зависит жизнь, и через год после нашего выпуска выяснилось, что так и есть: из «Зияющих высот» последовали увольнение, лишение званий и высылка. Более наглядного урока логики я не получал.

Из него я вынес правило, которое позже назвал правилом свидетеля: следствия наступают всегда, даже когда их не ждут, и платит за них тот, кто сделал посылку. Владимир Яковлевич знал это по опыту, Зиновьев по логике. Мне предстояло узнать на собственной жизни.

Мои опилки

Делать вид, что я всегда отличал хлеб от опилок, не стану. Это было бы неправдой, а неправда в книге о подделках особенно неуместна. Были и у меня годы, когда тяжёлый ломоть казался сытнее баланды, были решения, о которых я жалею до сих пор. О некоторых, может быть, когда-нибудь расскажу отдельно. О других промолчу, как молчат о ранах, которые ещё не стали историей. Стыд тут ни при чём.

Скажу одно. Всякий раз, когда я ошибался, ошибка начиналась одинаково: я переставал выбирать и начинал соглашаться. С тем, что все так делают. Что сейчас не время. Что так безопаснее. Что видимость важнее сущности, потому что за видимость платят сразу, а за сущность когда-нибудь. И всякий раз выправиться помогал вопрос, звучавший у меня в голове голосом Владимира Яковлевича: а что ты, собственно, ешь?

Третий в цепочке

О цепочке «сынок – сынок» я расскажу в главе об отцах и детях. Здесь скажу о другом. Мудрецов в этой цепочке не было. Каждый был просто человеком, который выжил и счёл своим долгом передать дальше то немногое, что ему помогло. Свидетель ведь не тот, кто видел больше других, а тот, кто не промолчал.

Часть вторая. Анатомия выбора

Притчи дали два образа, ножницы и хлеб из опилок, и две категории, выбор и равновесие. В этой части я разбираю их, как разбирают часы, чтобы понять, почему одни идут, а другие стоят, хотя куплены в одном магазине.

Глава четвёртая. Три руки

Ретушь

После ареста Лаврентия Берии летом 1953 года подписчики второго издания Большой советской энциклопедии получили из редакции письмо.11 Их просили аккуратно вырезать из тома статью о бывшем наркоме и вклеить вместо неё присланные листы, с расширенными статьями о соседних словах, прежде всего о Беринговом море.

Подписчики, говорят, долго гадали, чем Берингово море так отличилось, что ему досталось сразу несколько страниц. Владимир Яковлевич делал то же самое тайком, по ночам, с колотящимся сердцем. Государство делало это открыто, циркулярным письмом с приложением и вежливой инструкцией. Частный страх и государственная процедура совпали в одном жесте. Разница была в том, что ему было стыдно, а государству нет.

Тем же занимались ретушёры. На известной фотографии 1937 года Николай Ежов идёт рядом со Сталиным вдоль канала Москва – Волга. Ежова арестовали и расстреляли, и со снимка он тоже исчез: там, где он шёл, теперь плещется вода. Британский исследователь Дэвид Кинг собрал сотни таких фотографий в книге «Комиссар исчезает».12 Листать её жутко. Это коллективный портрет эпохи, который эпоха сама переписывала, лицо за лицом.

Владимир Яковлевич был делегатом XVII съезда, вошедшего в историю как «съезд победителей». В 1956 году Хрущёв объявил, что из 1966 делегатов этого съезда 1108 были арестованы по обвинению в контрреволюционных преступлениях. Больше половины зала. Карточка Владимира Яковлевича – тот же портрет в миниатюре. Только у ретушёра был заказ, а у него один страх. Государство не приказывало ему кромсать собственный снимок. Оно просто научило его, что так надо. Может быть, это и страшнее всего.

11 Письмо было разослано подписчикам второго издания Большой советской энциклопедии в 1953 году; к весне 1954 года замену получали и зарубежные библиотеки-подписчики. Присланные листы содержали расширенные статьи о соседних по алфавиту словах, в том числе о Беринговом море.
12 King D. The Commissar Vanishes: The Falsification of Photographs and Art in Stalin's Russia. New York: Metropolitan Books, 1997.

Ханна Арендт, наблюдавшая в 1961 году за процессом Эйхмана в Иерусалиме, назвала это банальностью зла:13 зло творят не чудовища, а исполнительные люди, которые делают что положено. В том же году американский психолог Стэнли Милгрэм начал свои опыты. Обычные добровольцы по команде человека в лабораторном халате «наказывали» незнакомца ударами тока нарастающей силы, и почти две трети дошли до последнего рубильника на 450 вольт.14 Ретушёр, который вклеивал воду на место наркома, был из той же породы. Злодеем он не был. Он просто хорошо делал свою работу.15

Три руки

За годы, прошедшие с тех вечерних разговоров, я понял, что стирают человека с портрета по меньшей мере три руки.

Первая рука – власть: террор, донос, цензура, приговор. У неё есть адрес. Всегда известно, кого бояться, хоть и неизвестно, когда придут. Она уничтожает не только жизнь, но и память: лицо, имя, статью в энциклопедии. Жертва своей участи не выбирала. Ей оставался только самый узкий выбор: как держаться и кого не предать.

Вторая – обстоятельства: война, голод, разруха, распад страны. Злого умысла и адреса у этой руки нет, она безлична, как погода. В начале девяностых она работала без отдыха. Сбережения целых семей сгорели в инфляции за несколько месяцев. Заводы и институты закрывались, зарплату не платили месяцами. Привычный уклад, где человек знал своё место и свой завтрашний день, рухнул в одночасье. К 1994 году ожидаемая продолжительность жизни мужчин в России упала до 57,4 года16, почти на шесть лет ниже, чем в конце пятидесятых.

Третья рука – своя собственная: бутылка, рулетка, жадность, гордыня. Она коварнее остальных, потому что не причиняет боли. Человек режет себя и думает, что развлекается, живёт широко, наконец-то свободен. Власть внушает страх, обстоятельства отчаяние, а своя рука доставляет удовольствие.

В чистом виде эти руки встречаются редко, обычно они работают бригадой. Власть создаёт условия, обстоятельства подводят к краю, а последнее движение человек делает сам. Поэтому, когда судишь об исчезнувших, надо разбирать, чья рука сделала какой надрез. За первую отвечает власть. Вторую надо понять. Спрашивать с самого человека можно только за третью, и то не раньше, чем поняли первые две.

13 Arendt H. Eichmann in Jerusalem: A Report on the Banality of Evil. New York: Viking Press, 1963. Рус. пер.: Арендт Х. Банальность зла: Эйхман в Иерусалиме. М.: Европа, 2008.
14 Milgram S. Behavioral Study of Obedience // Journal of Abnormal and Social Psychology. 1963. Vol. 67, No 4. P. 371–378. Удары тока были имитацией, о чём испытуемые не знали.

15 О механизмах психологического подавления подробнее см.: Борев В. Ю. Азбука уничтожения личности и грамматика сопротивления // Момент Истины: информационный портал. Рубрика «Мнения», колонка Владимира Борева. 08.04.2026. URL: https://moment-istini.ru.
16 По данным Росстата, ожидаемая продолжительность жизни при рождении в России в 1994 году составляла 57,42 года у мужчин и 71,08 года у женщин; в 1958–1959 годах – 62,99 и 71,45 года соответственно.

Рука, которая прячет папку

Была, впрочем, и четвёртая рука. О ней вспоминают реже, потому что следов она почти не оставляет. В 1938 году моего деда срочно отозвали из Монголии, где он строил авиацию монгольской армии. Тамошнее руководство в те месяцы вычищали, и все двенадцать дней дороги дед покупал на больших станциях «Правду» и читал, кого из вчерашних соратников объявили врагами народа. В Москве его привезли в Главный штаб ВВС к начальнику управления кадров, и тот оказался старым товарищем по службе. Генерал встал, обнял его и объяснил по-дружески: тебя вызвали на комиссию, обстановка тяжёлая, но папка с твоим личным делом сейчас уедет в самый низ стопки. «Ваня, езжай домой и жди моего звонка».

Звонка дед ждал полгода. Ареста не было: паёк привозили, жалованье платили, машина оставалась за ним. В суете чисток может затеряться папка, а вместе с ней и человек. Никто не знает, сколько жизней спасли в те годы такие тихие перекладывания бумаг, не попавшие ни в один протокол. Несколько лет спустя Оскар Шиндлер, составлявший свой список внутри машины уничтожения, докажет то же самое: спасение можно спрятать в бюрократии самого запрета. Ножницы были не в каждой руке. В некоторых была только стопка папок и смелость переложить одну из них вниз.

Атмосферу тех лет дед передал мне одной фразой. В Финскую он вёл группу бомбардировщиков; после бомбёжки истребители подбили ему мотор, он отстал от своих и долго тянул на одном двигателе к родному аэродрому. Вернулся с большим опозданием. «Встречали все торжественно, – рассказывал он. – А командиры после этого мне по-настоящему поверили». Я тогда удивился: что это за время, когда опытный командир доказывает свою верность тем, что не сел на чужой аэродром? Понял позже. После полугода в ожидании звонка каждое возвращение было ещё и экзаменом на благонадёжность.

Лезвие против своих

Жора и Витя друзьями не были. Их свёл один из первых кооперативов. Кооперативы приоткрыли для частной инициативы вроде бы безобидную форточку, а в итоге в неё выдуло всю советскую государственную экономику.

Жора был офицером, прошёл Афганистан. Потом его служба оказалась связана с «чёрным тюльпаном», самолётом, который возил на родину груз «200». Кто-то из сослуживцев быстро сообразил, что гробы с погибшими таможня не досматривает, и, как потом рассказывали, в цинке, рядом со скорбными бирками, на родину потекло золото. Длилось это долго, пока чья-то бдительность не оборвала цепочку. Отвечать пришлось одному Жоре. На допросах он держался и никого не выдал, поэтому приземлился мягко: сел ненадолго и вышел досрочно, прямо в кипящую перестройку.

Витя был обаятельным врачом скорой помощи. Платили ему мало, как всем советским докторам, и он брал по две ставки, работал сутками. Одиноких старушек, к которым приезжал на вызовы, он брал под личную опеку: выслушивал, простукивал, доставал дефицитные лекарства, навещал в свободное время, а то и на служебной машине. Всеми брошенные, они вдруг чувствовали небывалую заботу. А советы доктора странно напоминали старый анекдот про врачебный приём, где богатым прописывают икру, а бедным прогулки. Витя прописывал свежий воздух.

– Ой, милок, где ж мне со всем этим управиться...
– Так я же тебя свезу. И помогу, и перевезу, и устрою, и оформлю. – Дай тебе бог всего-всего...

Говорили, что после десятка таких переселений на свежий воздух у Вити набрались подъёмные на Москву. Чёрный юмор эпохи выразился короче: «Ты зачем бабушку сгубил? У неё же всего двадцать копеек было». – «Ничего. Пять бабушек – рубль».

Два одиночества встретились и создали кооператив. Создать его было несложно, нажиться на распродаже государственного добра ещё проще: можно было ничего не производить и только продавать. Трудности начались, когда накопилось много и пришла пора делить, по-братски, по справедливости или по-грубому. Подробностей никто не знает. Известно только, что кто-то кого-то заказал и перед офисом прогремел взрыв.

Вити и Жоры больше нет. Они взорвали друг друга.

Годами каждый из них резал чужие судьбы своим лезвием, один контрабандой, другой доверчивыми старушками. А лезвие, привыкшее к чужим, рано или поздно находит своих.

Вычеркнуть – не то же самое, что умереть

Умерший остаётся на фотографии, вычеркнутый нет. Смерть забирает человека, но оставляет память: его лицо по-прежнему смотрит со снимка, его имя произносят вслух. Вычёркивание забирает и то и другое.

Тридцатые уничтожали память сознательно. Девяностые тоже стирали её, хотя никто этого не требовал. О тех, кто спился, проигрался, сгорел от собственной жадности, принято молчать. Семьи стыдятся, некрологи обходят причину смерти, друзья стараются не вспоминать. Человек исчезает дважды, сначала из жизни, потом из рассказа о ней. Я хочу вернуть на снимок хотя бы некоторых. Не оправдать, а помнить.

На русском кладбище в Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем, куда летом 2026 года я привёз десятилетнего внука, лежат люди, которых родина в своё время вычеркнула целиком, с именами, книгами и поместьями. Бунин, первый русский нобелевский лауреат, получивший премию в 1933 году человеком без подданства.

Генералы, князья, крутившие баранку парижского такси, балерины, поэты. Я сказал Косте то, что понял за долгую жизнь: «Они потеряли всё: родину, дома, имена на карте. Но они здесь, и мы их помним, и ты теперь знаешь их по именам. Значит, они не проиграли. Проигрывает только тот, кого забыли».

Наследство

Самое страшное в истории Владимира Яковлевича даже не то, что ножницы были у государства, а то, что они оказались у него в руках. Государству не понадобилось приходить к нему домой, он всё сделал сам. Так внешний страх становится внутренним. Он воспитывает самоцензуру, и со временем человек режет без приказа, на всякий случай.

Мишель Фуко описал этот механизм на примере паноптикума, образцовой тюрьмы, которую придумал Иеремия Бентам. Надзиратель из центральной башни может заглянуть в любую камеру, а узник никогда не знает, смотрят ли на него прямо сейчас.17 Кто знает, что за ним могут следить, начинает следить за собой сам. Тюремщик становится не нужен, он переселяется внутрь заключённого.

Этот навык передаётся по наследству. Поколение, выросшее в страхе, учит детей не высовываться, не говорить лишнего, не держать дома ничего опасного. Дети уже не помнят, чего бояться, а рука всё ищет, что бы отрезать.

Высоцкий спел об этом точнее социологов. Волков на облаве держат не стены и не рвы, а красные флажки, тряпки на верёвке, через которые перепрыгнет любой щенок. Но волк не прыгает: «Мы, волчата, сосали волчицу и всосали: нельзя за флажки!» Запрет, всосанный с молоком, сильнее запрета, подкреплённого силой. Его не надо охранять, он охраняет себя сам.

Я видел этот навык своими глазами, хотя понял увиденное много позже. У меня была привилегия внука: раз в месяц я чистил дедовы наградные пистолеты, ТТ, Макаров, «Вальтер» и маленький бельгийский карманный. И каждый раз находил все четыре на боевом взводе, с патроном в патроннике: один под подушкой, другой под стопкой белья в шкафу, третий в тумбочке, четвёртый в ящике письменного стола. Я делал деду выговор по всем правилам: пружина слабеет, так оружие не хранят. Он соглашался, а в следующий раз всё было по-прежнему. Только к двадцати пяти годам до меня дошло. Шли семидесятые, генерал-полковник давно был в отставке, а пистолеты всё ещё ждали стука в дверь, который мог раздаться в тридцать восьмом. Страх пережил свою причину на сорок лет и лежал под подушкой у человека, прошедшего три войны.

Есть у меня гипотеза, которую я не могу ни доказать, ни отбросить. В начале девяностых власть разжала пальцы: приказывать стало некому, бояться некого. А рука, которую десятилетиями приучали резать,

17 Фуко М. Надзирать и наказывать: Рождение тюрьмы. М.: Ad Marginem, 1999 (первое изд.: Paris: Gallimard, 1975).

осталась и повернулась на самое близкое, на самого человека. Свобода пришла к людям, которые ещё не знали, куда девать руки.

Прежде чем вычеркнуть что-то из своей жизни, человека, воспоминание, привычку или самого себя, спроси, чья воля движет твоей рукой. Страх? Обстоятельства? Страсть? Или собственный обдуманный выбор? Владимиру Яковлевичу выбирать не дали. Нам, как правило, дают. В этом наше преимущество перед ним и наша ответственность.

Два хлеба

Глава пятая. Хлеб из опилок

С 20 ноября 1941 года служащие, иждивенцы и дети в блокадном Ленинграде получали по сто двадцать пять граммов хлеба в день, рабочие по двести пятьдесят.18 Муки не хватало, и в хлеб добавляли жмых, солод, отруби, обойную муку, мучную пыль, выбитую из мешков, пищевую целлюлозу. Это был суррогат. Но испекли его люди, которые пытались спасти других людей, и он не обещал больше, чем мог дать: крошечный кусок, чтобы продержаться ещё один день.

Хлеб, о котором рассказывал Владимир Яковлевич, тоже был суррогатом, но совсем другого рода. Он выглядел как хлеб, весил как хлеб, насыщал лучше хлеба и убивал. Того, кто его пёк, не заботило, выживет ли съевший.

Опилки в обоих хлебах могли быть одинаковыми. Разница была не в составе, а в обещании. Блокадный хлеб не лгал и не выдавал себя за большее, чем был. Лагерный выдавал себя за спасение и потому губил. Хлеб из опилок хуже плохой еды: это ложь, принявшая форму еды.

Почерк подделки

Почему за этот хлеб дрались? Ответ простой и страшный: подделка насыщала лучше настоящего. Тяжёлый кусок надолго глушил голод, а литр жидкой баланды рядом с ним выглядел жалко. Из этой истории можно вывести признаки, по которым хлеб из опилок узнаётся в любое время.

Он насыщает быстрее и сильнее настоящего. Подделка всегда эффектнее подлинника, иначе её никто бы не брал.

За него дерутся. Его ценность подтверждает толпа. Раз все хотят именно этого, значит, это и есть главное, рассуждает голодный.

Расплата отложена. Опилки убивали не сразу, а месяца через два. Между сытостью и смертью проходит достаточно времени, чтобы не связать одно с другим.

Его нельзя переварить. Он заполняет желудок, но не питает и не становится силой. Человек сыт и слабеет.

Он выдаёт себя за главное. «Хлеб всему голова». Подделка никогда не притворяется чем-то второстепенным, она занимает место самого ценного: хлеба, смысла, любви, будущего.

18 Нормы введены с 20 ноября 1941 года. См.: Павлов Д. В. Ленинград в блокаде. М.: Воениздат, 1958. 22

Эти пять признаков нам ещё понадобятся. Когда-то они описывали лагерную пайку, а сегодня под них подходит почти всё, что нам продают.

Звонок Сергею Петровичу

В одной из молодых партий девяностых (о её председателе я расскажу чуть позже) однажды появилась дама. Уверенная, энергичная, вся искрящаяся деловитостью, она быстро прижилась в приёмной: сидела на виду, всё время куда-то звонила, и звонили ей. Особенно эффектно это выходило посреди заседаний. Дама многозначительно хмурила брови, давая понять, что звонят сверху, и говорила в трубку: «Да, у меня совещание, но я всё бросаю и срочно еду к Сергею Петровичу». Кто такой Сергей Петрович, никто не спрашивал. Было и так понятно, что кто-то очень высоко.

Приходили туда и солидные люди с дельными предложениями. Но за дельным предложением всегда стоит труд, а соратникам больше нравилось то, что полегче. Дама предлагала легко. Её контракты подписали. Когда деньги инвесторов наконец пришли, она их обналичила, якобы для вложения в общее дело, и исчезла вместе с большой и вместительной сумкой. Задним числом выяснилось, что она уже бывала судима за мошенничество и пришла сюда по наводке, прицелившись на чужие активы. Существовал ли Сергей Петрович, неизвестно до сих пор.

Все пять признаков налицо. Блеск насытил быстрее дела. Его подтверждали восхищённые взгляды. Расплата пришла позже. Переварить такие контракты было невозможно. А выдавали они себя за главное, за выход наверх. Платить же пришлось другим.

Обмен

В рассказе Владимира Яковлевича есть деталь, которую легко пропустить. От хлеба он не отказывался. Он его менял: ломал пополам и выменивал на две порции баланды. Никакой аскезы, никакого гордого отказа от всего, что предлагает эпоха. Обычный обмен: взять то, что дают, и превратить в то, что питает.

В этом главная практическая мудрость его истории. Отказаться от всего, что предлагает время, невозможно, от денег, новостей, вещей и обещаний никуда не денешься. Но их можно менять. Деньги на знание, здоровье, время с близкими. Поток новостей на одну медленно прочитанную книгу. Громкий лозунг на тихий вопрос: а что за ним стоит?

Для такого обмена нужна смелость выглядеть беднее. Три литра мутной жидкости рядом с тяжёлым куском хлеба смотрелись проигрышем. Кто выбирает сущность, поначалу почти всегда кажется проигравшим. Его выигрыш становится заметен только месяца через два, когда тех, кто ел хлеб, уже нет.

Свой первый такой обмен я совершил лет в десять, на генеральской даче в Монине. Новый велосипед по бабушкиному уставу полагалось заслужить неделей идеального поведения, без единого замечания. Прошла неделя, потом вторая, идеала не выходило, а друзья тем временем гоняли по аллеям на новых велосипедах и изображали воздушный бой. Моей повинностью был мешок сосновых шишек в день для летней печки, которую сложил дед Павлуша. И я догадался сменить валюту: раз послушание в велосипед не обменивается, пусть обменивается труд. За один день я набил пять мешков и выставил их в ряд для генерального смотра. В субботу мы поехали за велосипедом. Если система не принимает твою валюту, меняй валюту.19

К правилу Владимира Яковлевича о видимости и сущности я добавил бы рабочую проверку: если что-то насыщает быстрее настоящего, посмотри, из чего оно испечено.

Лаковые туфли

Владимир Яковлевич выменивал хлеб на баланду в лагере. Моя бабушка, Анна Владимировна, увидела ту же арифметику летом сорок первого, на станциях по дороге в эвакуацию. Поезда с жёнами комсостава подолгу стояли, пропуская на фронт эшелоны, и на каждой остановке женщины пытались выменять у местных баб молоко и хлеб на то, что захватили из Москвы как самое ценное: лаковые туфли из крокодиловой кожи, парадные халаты, тонкое бельё. Бабы тихо хихикали: «Глянь, Маня, какая у неё комбинашка, на всё тело и не налезет». Шли в обмен отрез шинельного сукна, телогрейка, валенки. Крокодиловые туфли не шли.

Бабушка сделала вывод на всю жизнь, и я его унаследовал. То, что в мирное время кажется самым ценным, в военное обесценивается одним щелчком рубильника. Рубильник переключает все цены разом, и на уральском полустанке вдруг видно, что было хлебом, а что лаком на крокодиловой коже. Вот и шестой признак подделки: она хороша только в хорошую погоду.

Спас их, кстати, настоящий хлеб. С попутным самолётом дед переслал жене и дочери холщовый мешок муки, килограммов пятнадцать, с казённым штампом американского ленд-лиза. Бабушка потом говорила, что именно этот мешок и вытащил их из голода. Он до сих пор хранится у меня, с дыркой, аккуратно заштопанной её художественной штопкой. Если понадобится объяснить внуку, чем хлеб отличается от опилок, я покажу ему этот мешок.

19 Этот и другие эпизоды о преодолении запретов (пиджак отца, методика экспертизы, издание монографии, «красная корочка») подробнее изложены в эссе: Борев В. Ю. Свобода, запрет, воля: Эссе // Момент Истины: информационный портал. Рубрика «Мнения», колонка Владимира Борева. 26.07.2026. URL: https://moment- istini.ru.

Цепочка биолога

Глава шестая. Мера и равновесие

Цепочку, которую отец Владимира Яковлевича повторял сыну как заклинание, легко принять за житейскую присказку. На деле это точная формула: в каждом звене соотносится то, что берёшь, с тем, что способен усвоить. В биологии это называется гомеостазом. Организм жив, пока удерживает равновесие, а смерть есть равновесие, утраченное окончательно.

Три равновесия

Физика различает равновесие устойчивое и неустойчивое. Шар на дне чаши, если его толкнуть, возвращается на место, а шар на вершине горы от малейшего толчка катится вниз. С людьми так же. Кто стоит на нескольких опорах (ценности, семья, ремесло, здравый смысл), тот после удара возвращается к себе. Кто построил жизнь на одном источнике дохода, одной идее или одном человеке, рушится от первого толчка. Есть и третий род, динамическое равновесие, когда держатся не в покое, а в движении. Велосипедист держится, пока едет, канатоходец, пока переступает. Для зрелой жизни это, пожалуй, самая точная модель: равновесие не достигают раз и навсегда, его подправляют на ходу.

Выбор и равновесие

Мне кажется, у человеческой жизни две основные категории: выбор и равновесие. Первая история Владимира Яковлевича, про фотографию, – о выборе под чужим прицелом. Вторая, про баланду и хлеб, – о выборе в крайней нужде. Обдумывая их уже своей головой и своей судьбой, я понял, что выбор без равновесия ещё не спасает.

Равновесие – это мера, приложенная к уже сделанному выбору. Можно выбрать движение и потерять равновесие на ходу: поскользнуться и разбить голову об асфальт. Можно выбрать риск в делах и переоценить свои силы, свалиться в штопор кредитов, из которого не выходят. Можно выбрать борьбу, отстаивать своё, не соглашаться и не удержать нервы: сорваться, надломиться, так что самая правильная позиция обернётся гибелью. Без равновесия правильный выбор становится ещё одной историей о человеке, вычеркнувшем себя с портрета собственной рукой. С ним он становится прожитой жизнью.

Поэтому казино, водка, жадность и наглость – истории не об отсутствии выбора, а об отсутствии равновесия. Человек выбрал выпить и не сумел остановиться. Выбрал рискнуть и не соразмерил риск с силами. Выбрал уверенность в себе и не удержал её на границе с гордыней. Выбор запускает движение, а равновесие решает, приведёт оно к жизни или в канаву.

Бассейн с двумя трубами

Гена приехал покорять Москву вместе с приятелем Юрой, о котором речь в следующей главе. Когда Юра создал собственное политическое движение, Гена стал его правой рукой и взял на себя всё хозяйство. Движению досталось здание в центре Москвы. Большую часть помещений сдали фирмам и фирмочкам девяностых, и арендные деньги потекли в партийный сейф. Учёта, кроме Гениного личного, у этих денег не было.

Деньги, с которых не платили никаких налогов, копились быстрее, чем тратились, и копились без всякой цели. Предприимчивые соседи деловито обрастали квартирами и дачами, а Гена на скопленное мог бы купить их с десяток. Мысль вложить деньги ему даже не приходила в голову. «Нажито махом – прожито прахом», – говорила моя бабушка. Про Гену будто заранее: он открыл для себя казино, самый надёжный и проверенный веками способ опустошить любой сейф.

Дальше его жизнь превратилась в школьную задачу про бассейн: через одну трубу вода вливается, через другую уходит. Приток – арендная плата, слив – ставки. Задача решалась лет десять, и ответ был известен заранее: слив без дна всегда сильнее притока без роста. Когда сейф опустел, оказалось, что у Гены нет даже собственного жилья. Квартиры, которые можно было купить на проигранные в рулетку деньги, так и остались голубой мечтой, в самом буквальном и самом печальном смысле: недвижимостью, в которой не переночуешь.

Но Гена, в отличие от Юры, устоял. Долгие годы он выживал в очень тяжёлых условиях и вышел из них крепче, чем вошёл. Понемногу он понял простую вещь: без труда ничего не добьёшься. Лет десять скитался, прежде чем встал на ноги, тихо, скромно, разумно, как обычный пенсионер, который всё ещё втайне надеется подняться хотя бы до половины прежней высоты. Человек, понявший свои ошибки на исходе активной жизни, заслуживает уважения, а не одного осуждения.

Психологи называют это посттравматическим ростом:20 часть людей после тяжёлого падения находит в себе силы, о которых не подозревала, и выходит из беды не просто уцелевшей, а другой. Гене этот рост обошёлся в десять лет. Зато оплатил он его сам.

На коллективном портрете передовиков его лица уже не будет. Но он сумел то, что многим не удалось: заново уравновесить приток и слив, азарт и разум.

20 Tedeschi R. G., Calhoun L. G. The Posttraumatic Growth Inventory: Measuring the Positive Legacy of Trauma // Journal of Traumatic Stress. 1996. Vol. 9, No 3. P. 455–471.

Мера на каждый день

Равновесие не подвиг, а ежедневная гигиена. Его не держат один раз, как экзамен. Его держат каждый день, как держат спину.

Лучше всего этому учит лошадь. Мой дед и его братья учились ездить верхом по-казачьи: с малых лет, без седла, с прямой спиной. Усидеть на коне помогает не сила ног, сжимающих бока, а равновесие, непрерывная работа всех мышц. Каждый шаг лошади бросает вызов твоему балансу, и таких вызовов сотни в минуту. Силой здесь ничего не добьёшься. Коня нельзя заставить, с ним можно только договориться согласием, тактом и лёгкой рукой. Кто научился вести лошадь, не дёргая повод, тот потом поведёт и дело, и людей, и собственную жизнь. Недаром кавалер и кавалерист – слова одного корня, как шевалье и cheval. Кавалеристы, правда, шутят, что по-русски от шевалье до швали тоже недалеко. Всё зависит от того, держишь ли ты равновесие.

У шведов для меры есть особое слово lagom, «в самый раз», ни много ни мало, и поговорка «lagom är bäst»: в самый раз лучше всего. Их вопрос стоит иногда задавать и себе. Не «как бы взять побольше?», а «хватает ли того, что есть?». Для себя я сформулировал это, когда строил хозяйство на Дону: стремиться не к богатству, а к достатку. Пусть всего будет не много, а достаточно.21

Отец, написавший за долгую жизнь больше сорока книг, был, в сущности, марафонцем. Сорок книг не пишут рывками, их пишут ровным шагом, год за годом. К формуле, которую мне хотелось бы оставить вместо отцовской, я вернусь в конце книги.

21 О лагоме и других национальных философиях меры см.: Борев В. Ю. Благополучие. Достаток. Счастье: Технологии обретения // Момент Истины: информационный портал. Рубрика «Мнения», колонка Владимира Борева. 02.04.2026. URL: https://moment-istini.ru.

Флюгер

Глава седьмая. Колебался вместе с линией

Анекдот про генеральную линию вовсе не про трусость. Это инструкция по выживанию: в тридцатые колебаться вместе с линией значило уцелеть. Но гибкость может кончиться по-разному. Флюгер вертится по ветру и остаётся на крыше. А флюгер, забывший, что крыша держится на стенах, однажды улетает вместе с ней. Граница проходит там, где человек перестаёт понимать, куда идёт сам, и знает только, куда дует.

Человек, который умел ждать

Юра приехал в Москву с далёкой национальной окраины вместе с приятелем Геной. Оба были неглупые и заряжены той особой энергией, которую умели распознавать и выращивать комсомольские кадровики. Случилось это перед самым началом перестройки, в последний момент, когда старая система ещё казалась вечной, а новая не подавала признаков жизни.

Юра пошёл по комсомольской линии, и пошёл уверенно: инструктор, заведующий отделом ЦК ВЛКСМ, потом переход в аппарат ЦК КПСС. Переход выглядел повышением, хотя был скорее шагом в сторону: в главном штабе умирающей империи Юра оказался рядовым инструктором. Зато лестница была та самая, по которой его комсомольские ровесники в те же годы поднимались к будущим банковским и нефтяным империям. Такая карьера мерещилась многим. Мерещилась и Юре.

Время было уже перестроечное. Молодёжные кооперативы выводили комсомольских активистов на новую, денежную орбиту. Союз ещё стоял, но трещал по всем швам, и партийные и комсомольские начальники растаскивали страну с той деловитой поспешностью, с какой разбирают дом под снос. Юра, пользуясь близостью к партии, получил то, о чём можно было только мечтать, отдельное здание в центре Москвы. Там и разместился штаб его политического проекта.

Проект назывался по цвету. Голубой в противовес красному, под которым прошла вся его комсомольская и партийная молодость: красное означало прошлое, коммунизм, ЦК, голубое – свободу, демократию, будущее. На бумаге замысел был красив: встать в один ряд с набиравшими силу новыми партиями, идти с ними ноздря в ноздрю и, если повезёт, оказаться, как любил говорить Юра, «в дамках».

Не получалось. Голубое движение оставалось на удивление аморфным, тихим и выжидающим. Оно всё ждало момента, когда можно будет громко заявить о себе и сразу оказаться наверху. Момент не наступал. Горячих соратников Юра всякий раз придерживал: «Аккуратно, аккуратно. Надо выждать. Сейчас, в этой смуте, легко замараться и погибнуть, а мы дождёмся своего часа».

Времени он, впрочем, не терял: защитил кандидатскую, потом докторскую, обе компиляции на вечную тему руководящей роли партии, больше похожие на имитацию учёности, чем на науку. Ждать Юра умел виртуозно. Действовать, когда надо было действовать, не умел.

Потом в приёмной появилась дама, звонившая Сергею Петровичу. Бумаги по её контрактам подписывал сам председатель, и когда деньги исчезли, все претензии предъявили ему. Через суд такие вопросы тогда не решали, решали быстрее и проще: сначала звонили, потом приходили, потом объясняли, что раз подпись его, то и долг его. Отдавать было нечем. Однажды в туалете какого-то кафе Юру встретили те, кому надоело ждать. Избили так, что он едва остался жив. Молодость и хорошие врачи сделали своё: Юру выходили, и он вернулся, покалеченный, но живой.

Можно долго перечислять, как он потом пытался дотянуться до настоящей власти. Власть в те годы буквально валялась под ногами, и подбирали её люди ничем не лучше и не хуже Юры. Одни дотянулись и попользовались ею вволю, другие успели за это и посидеть. Юре не досталось и этого. Близок локоть, да не укусишь.

Он тихо угасал, пока его не разбил инсульт. Пятнадцать лет в инвалидном кресле, не узнавая ни родных, ни соратников. Так ушёл человек, которого многие помнили совсем другим: обаятельным, весёлым, хлебосольным, прекрасно игравшим на рояле.

Юру погубили не пуля и не бутылка. Его подвело собственное умение ждать, доведённое до автоматизма: он так наловчился выжидать нужный момент, что перестал его узнавать. Добавьте к этому почти детское доверие к чужому блеску, к голосу в телефонной трубке, за которым стоял только чужой расчёт. Ему катастрофически не хватило равновесия между терпением и действием, между доверием и осторожностью.

Своя линия

Колебаться вместе с линией можно, только если знаешь, где проходит твоя. Юра своей не знал, и линия ушла без него.

Структуралист против системы

Знать свою линию не значит ломиться напролом. В начале восьмидесятых мне для докторской понадобилась четвёртая монография, а частному лицу издать в Советском Союзе собственную книгу было почти невозможно. Издательства монополизированы, бумага лимитирована, каждая строка проходит цензуру. Кандидатскую я писал о структурном методе и решил действовать по своей же теме: разложить систему на элементы и пройти каждый по отдельности. Цензура? Военная, самая строгая: рукопись взяли как возможное учебное пособие друзья из Тамбовского авиационного института, и военный цензор, прочитав её

от корки до корки, поставил гриф. Научная рекомендация? Обсуждение и одобрение на академическом учёном совете. Заказчик? Московское отделение Философского общества СССР. Деньги? Мой «целевой взнос» наличными, который общество перевело типографии по безналичному расчёту. Бумага отдельно, сверх лимита. Через несколько месяцев у меня была книга в коленкоровом переплёте тиражом две тысячи экземпляров, изданная с соблюдением всех без исключения правил.

Через полгода меня пригласили в ЦК КПСС. Элегантный пожилой человек в тихом кабинете сразу сказал, что к содержанию претензий нет. Претензия была к прецеденту: формально ничего не нарушено, а по сути систему обвели вокруг пальца. Тогда я понял главное о тотальном запрете. Силён он только целиком. Разложи его на части, и каждая окажется преодолимой. По-моему, здесь и проходит граница между гибкостью и предательством себя: я колебался вместе со всеми инструкциями разом и ни на миллиметр не отступил от своей линии.

Красная корочка

Были у меня и колебания вместе с начальством, правда, с обратным знаком. Однажды моя экспертиза (я работал тогда экспертом-искусствоведом, об этом подробнее в главе «Практикум различения») помешала посадить одного предприимчивого человека. В институт пришли из компетентных органов, и директор, отчитав меня за «негражданскую позицию», посадила меня на цепь: приходить к восьми, расписываться, уходить на обед ровно на час и сидеть до шести. Для научного сотрудника, жившего библиотекой, лекциями и командировками, это была опала. Старшая коллега, Нея Марковна Зоркая, утешала: «Не бойся. Меня из партии исключили за письмо в защиту Даниэля и Синявского, хотели выгнать с волчьим билетом. И ничего». Бунтовать я не стал, телёнку с дубом не бодаться. Я нашёл место без цепей, кафедру философии в институте повышения квалификации работников культуры, и уволился в тот же день.

Новое удостоверение оказалось красной кожаной корочкой с золотыми буквами «Министерство культуры СССР». Когда я пришёл сдавать книги в библиотеку, в коридоре мне встретилась директор. «Куда же вы устроились?» – «В Министерство культуры». Институт этому министерству подчинялся, а на какую должность меня взяли, она не знала. Корочку я показал, но раскрывать не стал. Лицо у директора переменилось: «Ну что ж, надеюсь, мы дали вам хороший старт. Останемся добрыми друзьями». Флюгер повернулся по ветру, а ветром на этот раз была одна обложка. Империя муляжей, о которой речь впереди, начиналась и с таких корочек.

Глава восьмая. Две несвободы и последняя свобода Свобода от и свобода для

В 1941 году Эрих Фромм, бежавший из гитлеровской Германии, выпустил книгу «Бегство от свободы».22 Он различил две свободы. Свобода от – это свобода от власти, принуждения, внешних цепей. Свобода для – возможность самому строить свою жизнь. Первую дают сразу, одним указом или одним обвалом. Вторую не дают никогда, её приходится вырабатывать. Если свобода от не наполнена свободой для, человек начинает от неё бежать: к новому хозяину, к толпе, к разрушению.

Русский язык знает здесь больше соседей: там, где у англичанина, француза и немца одно слово, у нас два. «Свобода» идёт от корня «свой». Свободен тот, кто свой среди своих, член общины, участник договора. Понятие это общественное, оно предполагает других людей. «Воля» восходит к древнему глаголу со значением «хотеть, велеть», и русская история наполнила её степным простором: воля вольная, казак на коне, ни царя, ни стен. Свободу дают и отнимают извне, волю вырабатывают изнутри. Фроммова свобода для по-русски, пожалуй, и называется волей.

Советская школа учила другому определению, которое через Энгельса восходит к Гегелю: свобода есть осознанная необходимость. Определение было удобным, оно позволяло считать свободным любого, кто как следует осознал, что выхода нет. Девяностые внесли поправку: необходимость можно и не осознавать, её можно купить в ларьке, в разлив и с доставкой.

Различение Фромма точно ложится на две эпохи этой книги.

Раб чужой воли

Время Владимира Яковлевича было временем несвободы извне. Человек знал своего хозяина в лицо: следователь, донос, генеральная линия. Он мог ненавидеть его, бояться, угождать ему, но с собой не путал. И внутри этой несвободы, в узкой щели между приказом и страхом, оставался выбор, пусть крошечный, но свой. Раб чужой воли несвободен, но он знает, что несвободен. В этом знании его последнее достоинство.

Раб собственной страсти

Моя эпоха получила свободу от в одночасье, без очереди и без инструкции. А свободы для не получила: её не было ни в школе, ни в семье, ни в опыте отцов. И случилось то, о чём писал Фромм, люди бросились от

22 Fromm E. Escape from Freedom. New York: Farrar & Rinehart, 1941. Рус. пер.: Фромм Э. Бегство от свободы. М.: Прогресс, 1990.

свободы прочь. Одни к новым хозяевам, пообещавшим порядок. Другие к толпе, к «как у всех». Третьи к хозяевам невидимым: бутылке, рулетке, деньгам ради денег.

Новые хозяева удобнее прежних, потому что на хозяев не похожи. Они не командуют, а предлагают. Не запрещают, а разрешают. Не отнимают выбор, а подсказывают его. Стоики говорили, что несвободен тот, кто не владеет собой. Человек девяностых сменил власть, владевшую им снаружи, на страсть, владевшую им изнутри, и назвал эту смену освобождением.

Прежний хозяин требовал явиться на собрание. Новый приходил в гости сам, в бутылке, в колоде, в рекламном буклете, и никогда не задерживался дольше, чем позволял кошелёк. Прежний выдавал путёвку в санаторий, новый направление в реанимацию. Разница в обслуживании бросалась в глаза сразу, разница в результате обнаружилась позже.

Ключ от клетки

Парадокс в том, что раб чужой воли знает, что сидит в клетке, и ищет выход, а раб собственной страсти считает себя свободным и выхода не ищет. Ключ от его клетки висит у него же на поясе, поэтому он его и не видит.

Гена свой ключ нашёл, пусть через десять лет скитаний. Юра так и не нашёл: он прождал свой шанс в клетке, которую считал штабом. Жора и Витя искать не стали вовсе. Все эти истории об одном: внешнюю цепь снимает история, а внутреннюю только сам человек.

Свобода – это не отсутствие хозяина, а присутствие себя.

Верёвка, флажки и проволока

Запреты тоже бывают разные, и половина мудрости в том, чтобы их различать. Старая машинистка, которая в восьмидесятые перепечатывала мои статьи, в молодости стенографировала заседания Малого Совнаркома. Ленин, выступая, любил расхаживать по длинному проходу, и когда он поворачивался спиной, стенографистки не могли разобрать слов. Тогда они натягивали поперёк прохода верёвку, и вождь мировой революции послушно разворачивался у неё. Такой запрет разумен: это ограничение ради дела, и его принимают с уважением.

Красные флажки Высоцкого – запрет совсем другого рода, условный, он держится на страхе и привычке. Через него можно и нужно прыгать. И третий род – колючая проволока, особенно под током: законы физики, смерть, машина террора. На неё не бросаются, её обходят знанием, терпением или уходом. Верёвку принимают, через флажки прыгают, проволоку обходят. Владимир Яковлевич не бросался на лагерную проволоку, он нашёл в ней щель размером с половину пайки. Человек девяностых, наоборот, принимал за

флажки проволоку под током и прыгал прямо на неё: бутылка, рулетка, разборки. Ошибка различения в обе стороны обходилась одинаково дорого.

Последняя свобода

Виктор Франкл, венский психиатр, прошёл Освенцим и Дахау. В книге, написанной сразу после освобождения и известной у нас под названием «Сказать жизни „Да!“»23, он сформулировал мысль, которую я услышал задолго до того, как прочёл, за чаем, от Владимира Яковлевича. У человека можно отнять всё, кроме последней из человеческих свобод: свободы выбрать, как отнестись к обстоятельствам, какими бы они ни были.

Франкл говорил как психиатр, о внутреннем отношении, о смысле, который человек находит даже в страдании. Владимир Яковлевич говорил о том же как сын биолога, о баланде, хлебе и обмене. Это одна истина, увиденная изнутри и снаружи. Выбор, сжатый до размеров пайки, остаётся выбором. Он не исчезает, он становится меньше и от этого дороже.

Арифметика лагеря

Из чего состоял выбор Владимира Яковлевича? Из отказа от очевидного, ведь все хотели хлеба. Из расчёта: две порции баланды против половины пайки. Из смелости выглядеть проигравшим, когда пьёшь три литра мутной жижи на глазах у тех, кто жуёт тяжёлый сытный ломоть. И из терпения, потому что правота обмена выяснилась только через два месяца.

Героическим не было ни одно из этих решений. Героизм в лагере был невозможен, а часто и бессмыслен. Выбор Владимира Яковлевича был будничным, как и его рассказ. Но как раз будничный выбор, повторённый изо дня в день, и отделял живых от мёртвых.

Сегодня психологи назвали бы это отложенным вознаграждением и вспомнили бы знаменитый стэнфордский опыт с зефиром24. Дети, сумевшие подождать вторую зефирку, позже, как утверждали исследователи, лучше устраивались в жизни (более поздние проверки этот вывод заметно смягчили). Владимир Яковлевич проходил тот же тест. Только вместо зефира был ломоть, вместо лаборатории лагерь, и проигравших там не отправляли домой к родителям.

Лагерная администрация знала и обратный приём. Правила в концлагере менялись произвольно и без предупреждения, наказывали за то, за что вчера не наказывали. Американский психолог Мартин Селигман

23 Frankl V. E. ...trotzdem Ja zum Leben sagen: Ein Psychologe erlebt das Konzentrationslager. Wien: Deuticke, 1946. Рус. пер.: Франкл В. Сказать жизни «Да!»: психолог в концлагере. М.: Смысл, 2004.
24 Mischel W., Ebbesen E. B., Zeiss A. R. Cognitive and attentional mechanisms in delay of gratification // Journal of Personality and Social Psychology. 1972. Vol. 21, No 2. P. 204–218. Повторная проверка: Watts T. W., Duncan G. J., Quan H. Revisiting the Marshmallow Test // Psychological Science. 2018. Vol. 29, No 7. P. 1159–1177.

позже описал, к чему это приводит у животных и у людей. Существо, убедившееся, что его действия ни на что не влияют, перестаёт действовать, даже когда выход открыт. Он назвал это выученной беспомощностью.25 Выбор Владимира Яковлевича был противоядием именно от неё. Пока ты что-то выбираешь, хотя бы половину пайки, ты ещё не поверил, что от тебя ничего не зависит.

У надежды тоже есть своя подделка. Франкл заметил, что между Рождеством 1944 года и Новым годом смертность в лагере резко выросла, хотя ни работа, ни пайка, ни погода не изменились. Многие заключённые твёрдо верили, что к Рождеству будут дома. Рождество прошло, война не кончилась, и вместе с надеждой у людей кончились силы. Ложная надежда насыщает быстрее настоящей, как хлеб из опилок, а расплата за неё приходит в назначенный день.

Право не взять

Самый узкий выбор – не взять. Не съесть, не подписать, не донести, не согласиться. Когда выбирать «за» почти нечего, свобода живёт в отрицательной форме, в праве сказать «нет», пусть молча, пусть только себе.

Иногда такой выбор стоил жизни, иногда её спасал. Предсказать заранее не мог никто. Потому он и был выбором, а не расчётом.

Литература знает этот выбор не хуже лагерной хроники. У Шолохова в «Судьбе человека» пленного Андрея Соколова вызывают к коменданту Мюллеру и наливают ему шнапсу за победу германского оружия. Пить за победу врага Соколов отказывается, а за свою погибель пьёт, и хлеб с салом, положенные рядом, отодвигает: «Я после первого стакана не закусываю». Так он выпивает три стакана, почти не притронувшись к закуске. Голодный человек отказывается от хлеба из рук того, кто решает, жить ему или нет. Комендант, сам солдат, оценил это, отпустил его живым и дал с собой буханку и кусок сала.26

В 1974 году, в день своего ареста, Солженицын пустил в самиздат короткий текст «Жить не по лжи».27 К подвигу он не призывал. Он предлагал минимум, посильный каждому: не говорить, не писать, не подписывать того, во что не веришь; не голосовать за то, чего не одобряешь; встать и уйти с собрания, где говорят ложь. Право не взять, изложенное как программа. Не самая громкая программа века, зато, может быть, самая выполнимая.

Я добавил бы к ней одну строку от себя. Достоинство не в том, что тебе дают, а в том, от чего ты отказываешься отказаться.

25 Seligman M. E. P. Helplessness: On Depression, Development, and Death. San Francisco: W. H. Freeman, 1975. 26 Шолохов М. А. Судьба человека // Правда. 1956. 31 декабря; 1957. 1 января.
27 Солженицын А. И. Жить не по лжи! Текст датирован 12 февраля 1974 года – днём ареста автора – и распространялся в самиздате.

Пиджак на спинке стула

Самый изящный способ не подписать я видел в своей семье. Отец, ведущий научный сотрудник Института мировой литературы, был однажды вызван к директору. Очередное коллективное письмо, осуждающее очередного инакомыслящего; завтра оно выйдет в «Правде», в шесть вечера за подписями приедет курьер из ЦК. Подписывали тогда по формуле «книгу я не читал, но горячо осуждаю». Отец был человеком бесконфликтным, но в травлях не участвовал. Он ответил: «Да, конечно, сейчас подумаю и подпишу». В тот день выдавали зарплату. Отец положил деньги во внутренний карман пиджака, застегнул его на пуговицу, повесил пиджак на спинку стула, оставил пальто на вешалке и вышел в одной рубашке, зимой, на Поварскую. Перешёл улицу, выпил стакан чаю в Доме литераторов, у которого два выхода, вызвал такси к другому подъезду и уехал домой. В шесть его искали по всем этажам: не мог же человек уйти без пиджака, без пальто и без зарплаты. Не нашли. Письмо ушло без его подписи, а обвинить его было не в чем.

Галилей, по легенде, вслух отрёкся, а шёпотом добавил: «И всё-таки она вертится». Отец обошёлся без слов. Он для вида согласился, а на деле просто отсутствовал. Бывает и такое право не взять, тихое, почти невидимое. Принуждение не всегда надо преодолевать силой. Иногда достаточно не оказаться на месте.

Самую чистую форму права не взять я услышал на юге Франции от Фёдора Глинского, старейшины адвокатского сословия Лазурного берега. Его семья бежала из Москвы после революции в такой спешке, что забыла золотые червонцы, вколоченные в ножки обеденного стола. Верный слуга Василий сказал: «Меня не тронут, происхождение подходящее» – и вернулся в Москву. Потом два года добирался через Сибирь, Китай и Японию и пришёл в Марсель в телогрейке, в подкладку которой было зашито барское золото. Вернул всё до монеты, и на эти деньги Глинский выучился. В стране, где можно было взять всё и ничего за это не получить, человек выбрал не брать и пронёс свой выбор через полмира.

Для тех, у кого выбор есть

Нам, жившим во второй половине века, выбор доставался куда шире: работа, город, страна, вера, образ жизни. Тем труднее нам оправдываться. Если человек с двумястами граммами поддельного хлеба в руке сумел выбрать, то у нас, при полных прилавках и открытых границах, оправданий не остаётся. Не выбрали, значит, не захотели.

Строка поэта

Глава девятая. Времена не выбирают

Строку Александра Кушнера28 о том, что времена не выбирают, в них живут и умирают, отец повторял так часто, что она стала у нас семейной поговоркой. В ней мудрость поколения, привыкшего не спорить с погодой: время как климат, его не заказывают, к нему приспосабливаются. Мудрость верная и опасная. Из неё легко вывести, что раз время не выбирают, то и выбирать вообще нечего.

У Кушнера был младший современник и земляк, который решил ту же задачу иначе. «Если выпало в Империи родиться, лучше жить в глухой провинции у моря», – написал Иосиф Бродский.29 Время не выбирают, но можно выбрать расстояние до него. Столица всегда немного театр, там приходится играть роль, а в провинции можно жить без грима. Я понял это поздно и в 2010 году уехал из Москвы в Масловку, деревню на Дону, на самом краю Липецкой области, где когда-то кончались рязанские земли. Друзья решили, что я переселяюсь на Марс. Свидетельствую: жизнь на Марсе есть. Связь, правда, иногда пропадает, как и положено на Марсе. И правило у неё простое: хорошо не там, где нас нет, а там, где мы есть, если сами сделаем там хорошо.

Взгляд историка и взгляд человека

Лучше всех об этом написал Толстой в эпилоге «Войны и мира»30, который школьники пропускают, и зря. Чем больше мы знаем об обстоятельствах поступка, рассуждает он, тем меньше видим в нём свободы и тем больше необходимости. Историк, глядя назад, видит цепь причин и следствий, где каждому звену некуда было деться. А человек, который действует сейчас, чувствует себя свободным и иначе не может: без этого чувства он не сделал бы ни шагу. Свобода и необходимость у Толстого не исключают друг друга. Это два взгляда на один поступок, изнутри и снаружи.

Социология двадцатого века пришла к тому же своим путём. Британец Энтони Гидденс назвал это теорией структурации31. Общественные структуры ограничивают человека, но существуют лишь потому, что люди воспроизводят их своими поступками, каждый день, по мелочи. Структура похожа не на сцену, где играют актёры, а скорее на тропинку: по ней ходят, потому что она протоптана, и протоптана она потому, что по ней ходят. Свернуть трудно. Но каждый, кто свернул, протаптывает новую.

28 Кушнер А. С. «Времена не выбирают...» (1978).
29 Бродский И. А. Письма римскому другу (Из Марциала). 1972.
30 Толстой Л. Н. Война и мир. Эпилог, часть вторая (1869).
31 Giddens A. The Constitution of Society: Outline of the Theory of Structuration. Cambridge: Polity Press, 1984. Рус. пер.: Гидденс Э. Устроение общества. М.: Академический проект, 2005.

Выбирать себя во времени

Владимир Яковлевич жил там, где структура давила изо всех сил: съезд, процессы, война, плен, лагерь. Его свобода сжалась до размеров пайки. Но как раз через эту пайку и проходила граница, которую Толстой провёл между взглядом историка и взглядом человека. Историк может доказать, что шансов выжить у него почти не было. Сам он этого не знал и выбирал.

Отсюда поправка к семейной поговорке. Времена действительно не выбирают. Но в любом времени выбирают себя: каким в нём быть, что брать, от чего отказаться, кого не предавать. Время – карта, а маршрут по ней прокладывает человек.

У отца была на этот счёт своя арифметика. Человек, говорил он, на сорок процентов генетика: здоровье, темперамент, склад ума, полученные от предков. На тридцать воспитание, то, что вложили родители, деды и учителя. И на тридцать он сам, то, что взрослый человек способен в себе исправить, добавить и выбрать. Я бы отщипнул от каждой доли по нескольку процентов на случай: встречи, болезни, повороты судьбы. Но и после такой поправки почти треть жизни остаётся за самим человеком. Времена не выбирают, а эту треть выбирают. Американский психолог Соня Любомирски предложила похожий счёт для счастья: половина от генов, десятая часть от обстоятельств и сорок процентов от собственных намеренных действий. Её цифры потом оспаривали, и сами психологи советуют не принимать их буквально. Но любопытно, что отец и Любомирски, не сговариваясь, оставили человеку почти одну и ту же долю, от трети до двух пятых.32

И ещё отец, который учился когда-то и на филологии, и на моторном факультете авиационного института, говорил на языке инженеров: чем сильнее встречный ветер, тем больше подъёмная сила крыла. Идти против ветра трудно. Но если летишь, он тебя поднимает.

Армянское радио

У советского народа была своя философия истории, и излагало её армянское радио. «Можно ли построить коммунизм в отдельно взятой стране?» – «Можно. Но жить лучше в другой». Трезвости в этой шутке больше, чем в иных учебниках. Она признаёт, что время не выбирают, и тут же намекает, что выбор всё-таки есть, просто стоит он дороже, чем хотелось бы.

Времена не выбирают. Но их можно пережить. Удаётся это, как показывает статистика этой книги, далеко не всем и почти никогда тем, кто решил, что выбирать нечего.

32 Lyubomirsky S., Sheldon K. M., Schkade D. Pursuing Happiness: The Architecture of Sustainable Change // Review of General Psychology. 2005. Vol. 9, No 2. P. 111–131. Критический разбор этой схемы см.: Brown N. J. L., Rohrer J. M. Easy as (Happiness) Pie? A Critical Evaluation of a Popular Model of the Determinants of Well- Being // Journal of Happiness Studies. 2020. Vol. 21. P. 1285–1301.

Часть третья. Эпохи, поколения и род

Выбор всегда делается внутри времени, а время, как известно, не выбирают. Чтобы понять, почему одни устояли там, где другие сломались, надо понять, что каждая эпоха давала своим детям в приданое и что брала с них в уплату. И что всё-таки передаётся внутри одного рода от деда к внуку.

Глава десятая. Эпохи большие и малые Что такое эпоха

У эпохи четыре приметы: свой проект, свои способы вычёркивать людей, своя подделка и свой тип человека. Проект – это обещание, во имя которого терпят: коммунизм, рынок, стабильность, успех. Вычёркивают террором, нищетой или страстью. Подделка – главный соблазн эпохи, её хлеб из опилок. А тип человека – тот, кого эпоха производит и вешает на доску почёта.

Эпоха кончается не тогда, когда об этом объявляют, а когда в её проект перестают верить. Советская эпоха кончилась задолго до 1991 года, где-то в начале восьмидесятых, когда назначенный на 1980 год коммунизм так и не наступил, а над обещанием начали смеяться на кухнях.

Масштаба у эпох два. Большая длится около века, четыре поколения по двадцать пять лет; за это время уходят все, кто помнит её начало. Американские историки Уильям Штраус и Нил Хоув называли такой цикл «секулумом»33 и делили его на четыре «поворота». Малая эпоха занимает десять-двадцать лет: оттепель, застой, перестройка, девяностые. Большие эпохи формируют народы, малые – поколения.

Задолго до американцев большие циклы искал у нас Николай Кондратьев, открывший в двадцатые годы длинные волны хозяйственной конъюнктуры, по полвека каждая. Его судьба – мрачная поправка к любой теории циклов. В 1930 году его арестовали по делу несуществующей «Трудовой крестьянской партии», в 1938-м расстреляли, а реабилитировали только в 1987-м. Теория больших эпох не защитила своего автора от его собственной эпохи.34

Для этой книги хватит двух больших эпох. Первая – эпоха революции и строительства, примерно с 1900 по 1950 год, время Владимира Яковлевича. Вторая – век перелома, с начала пятидесятых прошлого века до начала пятидесятых нынешнего: сначала недостроенный коммунизм, потом недостроенный капитализм. Символическая середина этого века – 2000 год. Исторически перелом растянулся с 1985 года до рубежа веков: старое рухнуло в 1991-м, новое сложилось к 2000-му.

33 Strauss W., Howe N. Generations: The History of America's Future, 1584 to 2069. New York: William Morrow, 1991; Strauss W., Howe N. The Fourth Turning. New York: Broadway Books, 1997.
34 Кондратьев Н. Д. Большие циклы конъюнктуры // Вопросы конъюнктуры. 1925. Т. 1, вып. 1.

Большая эпоха складывается из малых, как год из сезонов, и у каждой малой свой проект, свои ножницы, своя подделка и свой герой на доске почёта. Пройдусь по ним быстро, как по семейному альбому, где одни страницы хочется пролистнуть, а на других задержаться.

Серебряный век (1890-е – 1917)

Поэты, философы, богоискатели, салоны, споры о конце истории. Во Франции то же время зовут Belle Époque, «прекрасной эпохой», от 1871 года до Первой мировой. Культура и дух ждали обновления, а соблазняла утопия всеобщего переустройства, обещавшая новое небо и новую землю. Конца света тогда ждали все и, как ни странно, дождались в 1914 году.

Революция и Гражданская (1917–1922)

Строили новый мир и нового человека. Резали людей террор с обеих сторон, голод и эмиграция. Классовую ненависть выдавали за справедливость. Героем стал комиссар в кожанке. За пять лет страна потеряла больше, чем иные теряют за столетие, и записала это себе в приход.

НЭП (1921–1928)

Передышка. Вернулись рестораны, лавки, частник, извозчик. На Западе гремели «ревущие двадцатые», во Франции «безумные годы». Нашим героем стал Остап Бендер, великий комбинатор, знавший четыреста сравнительно честных способов отъёма денег. Обманывала вера в то, что передышка навсегда. Она кончилась в 1928 году, и многие комбинаторы переквалифицировались, только уже не в управдомы.

Великий перелом (1929–1941)

Название дал сам Сталин в статье 1929 года.35 Индустриализация и колхоз оплачивались коллективизацией, голодом, процессами и лагерями. На доске почёта стахановец, перевыполнивший норму в четырнадцать раз36. А утешали формулой «лес рубят – щепки летят» и лозунгом 1935 года «Жить стало лучше, жить стало веселее»37. Насчёт «веселее» можно было бы поспорить, но спорить было не принято.

35 Сталин И. В. Год великого перелома // Правда. 1929. 7 ноября.
36 В ночь на 31 августа 1935 года забойщик шахты «Центральная-Ирмино» А. Г. Стаханов добыл 102 тонны угля при норме 7 тонн.
37 Из речи И. В. Сталина на Первом Всесоюзном совещании стахановцев 17 ноября 1935 года.

Война (1941–1945)

Цель одна, победа, и она была настоящей. Людей забирали фронт, плен, оккупация, блокада. Хлеб из опилок здесь перестаёт быть метафорой: опилки в лагере, целлюлоза в Ленинграде. Герой – солдат. Иронии в этом абзаце не будет.

Первый день войны дед встретил командиром авиадивизии в Мурманске. Он на несколько минут заехал домой за вещами, и бабушка спросила: «Ваня, как же так? Почему вы их не остановите? Мы же готовились». Он ответил: «Чем остановить? Остановить нечем». Через четыре года он сфотографировался у Рейхстага, а мне потом объяснял, что весной сорок пятого в победу верить было легко. Расписаться на Рейхстаге мог только тот, кто верил в неё в сорок первом.

Поздний сталинизм (1945–1953)

Восстановление на руинах и новые кампании, борьба с «космополитами», «дело врачей». Победители, вернувшиеся с войны, узнали, что победа не освобождает от анкеты. Главной подделкой был культ вождя. Эпоха кончилась в марте 1953 года, и страна долго не могла поверить, что вождь тоже смертен.

Оттепель (1953–1964)

XX съезд, реабилитации, первые хрущёвки, Гагарин. Программа 1961 года назначила коммунизм на 1980 год.38 В 1959 году Борис Слуцкий написал «Физиков и лириков»39, о том, что физики в почёте, а лирики в загоне, и вся страна спорила, кто важнее. Героем стал физик, по вечерам немного лирик. А подделкой – обещание с точной датой исполнения, самый опасный вид обещаний.

Застой (1964–1985)

«Развитой социализм», дефицит, очереди, дачи по шесть соток. Герой – инженер на сто двадцать рублей, который всё умеет и ничего не может. Формула эпохи: «от каждого по способностям, каждому по блату». Лозунг заменил смысл. На Западе в те же годы цвело общество потребления, а у нас потребление зависело от связей, а не от денег, и это придавало ему азарт охоты.

Перестройка (1985–1991)

Гласность, ускорение, митинги, толстые журналы миллионными тиражами. Первой кампанией стала антиалкогольная, единственная, которую заметил каждый: виноградники вырубили, а очереди за водкой

38 Программа Коммунистической партии Советского Союза принята XXII съездом КПСС 31 октября 1961 года.
39 Слуцкий Б. А. Физики и лирики // Литературная газета. 1959. 13 октября.

стали длиннее очередей за правдой. Героем был интеллигент на митинге. Подвела гласность без опоры: сказать стало можно всё, а сделать ничего.

Девяностые (1991–1999)

Рынок, ваучер, пирамиды, малиновый пиджак. Герой – челнок с клетчатой сумкой, а кому повезло больше, тот «новый русский» из анекдота. Людей косили нищета, криминал, палёная водка. Соблазняли лёгкие деньги. О них в этой книге сказано достаточно.

Нулевые (2000–2008)

Стабильность, нефть, ипотека, глянец. Герой – офисный менеджер с кредитной картой и мечтой о Турции «всё включено». Соблазн – кредит и обложка журнала. Эпоха кончилась мировым кризисом 2008 года, о котором многие узнали из банковской выписки.

Десятые (2008–2020)

Смартфон в каждой руке, социальные сети, «успешный успех». Герой – блогер. Подделка – лента, ощущение жизни без жизни и общения без встречи.

Двадцатые (с 2020 года)

Пандемия, разломы, неопределённость. Проект пока не назван, героя на доску почёта ещё не повесили. А подделки уже видны, о них в главе «Третья эпоха».

Сколько эпох в одной жизни

Владимир Яковлевич прожил не меньше семи малых эпох. Человек, родившийся в 1950 году, жил при всех генеральных секретарях начиная со Сталина, в двух государствах и при нескольких экономических системах, ни разу не переезжая. Раньше человек жил и умирал в одной эпохе. Теперь эпохи проходят сквозь него, как поезда через станцию, и каждая оставляет на перроне свой багаж.

Есть анекдот, который объясняет это лучше всякой социологии. Пожилой человек заполняет анкету в окошке. Девушка по ту сторону стекла читает вслух: «Место рождения – Ленинград. Место жительства – Санкт-Петербург. Причина переезда – государственный переворот». Поднимает глаза: «Беженец, что ли?»

Беженец, ни разу не сдвинувшийся с места. Таких в моём поколении миллионы. Мы не покидали своих городов, это города меняли имена, страны меняли границы, а эпохи правила. Девушка в окошке права, мы и правда беженцы. Только бежали не мы, бежало время.

Глава одиннадцатая. Портреты поколений Что такое поколение

Поколение создаёт не год рождения, а эпоха, на которую пришлись твои пятнадцать-двадцать пять лет. Эту мысль высказал в 1928 году немецкий социолог Карл Мангейм40. В юности человек получает от времени его проект, его страхи и его подделки и несёт их через всю жизнь, даже когда время давно сменилось.

Настоящее поколение длится лет двадцать пять, от родителей к детям. Сегодня его принято дробить на микропоколения по пятнадцать-двадцать лет: X, Y, Z. Дело не в моде социологов. Малые эпохи стали короче человеческой молодости. Раньше целое поколение вырастало в одной эпохе. Теперь человек нередко взрослеет в двух, как мои ровесники, у которых детство прошло в одной стране, а зрелость в другой.

Теорию поколений есть за что критиковать, и лучше сказать об этом сразу. Сам Мангейм предупреждал: общие годы рождения ещё не делают людей поколением, нужно общее переживание, а внутри одного поколения уживаются враждующие группы (он называл их поколенческими единствами). Ровесники, выросшие в одно время, могут вынести из него противоположные уроки, один цинизм, другой веру. Американскую схему Штрауса и Хоува с её поколенческими циклами многие историки считают скорее красивой гипотезой, чем доказанной закономерностью, а её российские переложения служат больше маркетологам и кадровикам, чем академической науке.

Поэтому поколения для меня не клетки, по которым рассажены люди, а линзы, через которые на них удобно смотреть. Линза помогает видеть, но глаз не заменяет. Если вы не узнаете себя в портрете своего поколения, тем лучше: значит, вы выбирали сами.

Границы поколений я даю приблизительно, по российской адаптации теории поколений41. Ни одна граница в живой истории не проходит по линейке.

Великое поколение (около 1900–1923)

Юность этих людей пришлась на революцию, Гражданскую и индустриализацию. Жили они идеей, ради которой не жалко ни себя, ни других. Личное растворилось в общем без остатка, «частная жизнь» звучала почти неприлично. Они умели строить на пустом месте и выдерживать немыслимое. Их подвела вера в то, что цель оправдывает любые средства. К этому поколению принадлежал Владимир Яковлевич. Он выжил потому, что сохранил частный выбор там, где его ровесники учились обходиться без частного вовсе.

40 Mannheim K. Das Problem der Generationen // Kölner Vierteljahrshefte für Soziologie. 1928. Jg. 7. H. 2–3.
41 Российская адаптация теории поколений разработана в рамках проекта Rugenerations (Е. Шамис и соавторы); она носит прикладной характер и используется прежде всего в управлении персоналом и маркетинге.

Примета поколения (приметы, разумеется, шутка, а не диагноз, каждый найдёт в себе приметы трёх поколений сразу): на вопрос «как дела?» отвечает сводкой о выполнении плана.

Молчаливое поколение (около 1923–1943)

Этим досталась юность в войну, послевоенный голод и страх. Они научились терпеть, беречь, не тратить слов, не высовываться, не доверять громкому. Личное прятали в ящик стола или в стихи, которые писались редко и скупо. На их надёжности держались заводы, семьи и кафедры. А обманывала их безопасность молчания: привычка молчать пережила причину молчать. Строку отца «детство, работа, по-ГОСТ» могло написать только это поколение.

Примета поколения: пакет с пакетами, банка с пуговицами и твёрдая уверенность, что всё это ещё пригодится. Обычно пригождается.

Шестидесятники, послевоенные дети (около 1943–1963)

Наше детство пришлось на оттепель: космос, рост, первые отдельные квартиры. Поколение оптимистов и идеалистов, веривших в дело, в команду, в то, что мир можно сделать лучше. Первое в стране поколение, у которого появилось личное пространство, кухня хрущёвки, где говорили обо всём. Сила наша была в энергии и вере, а слабость в двоемыслии застоя: одно на собрании, другое на кухне. Мы успели поверить в обещанное и успели увидеть, как его отменили.

Примета поколения: верили, что к 1980 году будут жить при коммунизме, и ошиблись ненамного, лет на сто, если не навсегда.

Поколение X (около 1963–1984)

Их юность пришлась на застой, перестройку и девяностые. Они рано поняли, что рассчитывать можно только на себя. Прагматики, одиночки, люди без иллюзий: мой дом – моя крепость. Живучие и самостоятельные, они чаще других покупались на лёгкие деньги и прикрывались цинизмом. Из них вышли многие герои притч этой книги и многие из тех, кто лежит в аллеях ровесников.

Примета поколения: умеет перемотать кассету карандашом и вынести из любого кризиса хотя бы мешок сахара.

Поколение Y, миллениалы (около 1984–2000)

Эти выросли в нулевые, с интернетом, потреблением и относительной стабильностью. Они ценят самореализацию, смысл работы, свободу выбора, гибкость. Главное для них – личное пространство и

личные границы, то, что их деды считали эгоизмом, а отцы роскошью. Они открыты миру. А ловушка их – бесконечный выбор без выбора: сто сортов одного и того же, кредит вместо накоплений, картинка вместо жизни.

Примета поколения: выбирает между сорока сортами йогурта и не может выбрать профессию.

Поколение Z (около 2000–2012)

Их растили смартфон, социальные сети и череда кризисов. Они осторожны, ценят подлинность и душевное здоровье, остро чувствуют фальшь. Вместе они бывают в ленте. Приватность у них публичная: напоказ выставлено всё, кроме главного. Подделка, которой их кормят, – лайк и лента: общение без встречи, знание без понимания.

Примета поколения: написать бабушке «ок» и считать это разговором.

Поколение Альфа (с 2012 года)

Их юность впереди, судить о них рано. Ясно одно: это первое поколение, которое растёт рядом с машиной, отвечающей на любой вопрос. Главный соблазн уже виден – готовый ответ вместо собственной мысли. Превратят ли они машинный ответ в свою мысль или съедят его вместо мысли, решится без нас.

Примета поколения: спрашивает у умной колонки, что такое колонка.

От коммуналки к личным границам

Поколения различаются не только тем, во что верили, но и тем, где жили. История личного пространства, от барака и коммуналки до отдельной комнаты и бесконечной ленты, рассказывает о смене поколений не хуже анкет и опросов.

Теснота

Коллективизм старших принято объяснять идеологией. Но была у него и причина попроще, физическая. Барак, коммуналка, общежитие, казарма, теплушка. Человек десятилетиями жил на виду, за фанерной перегородкой, с общей кухней, общим туалетом и общей очередью к раковине. Личное в таких условиях не запрещали, для него просто не было места. Идеология только назвала добродетелью то, что было неизбежностью.

Булгаков заметил это раньше социологов: «квартирный вопрос только испортил их»42. Коммунальная кухня стала первой в стране школой прямой демократии, с графиком уборки на двери, тремя выключателями для трёх лампочек и бессрочными дебатами о том, кто не вымыл сковородку. Парламентские страсти девяностых всего лишь перенесли эти дебаты в телевизор.

Личное в таком мире не просто не помещалось, оно было подозрительно. В 1949 году на маму, студентку Института иностранных языков, завели комсомольское дело: вышла замуж и носит обручальное кольцо, «мещанские буржуазные замашки». Законная жена, законное кольцо, а собрание могло кончиться исключением из комсомола, а потом и из института. Мама никому не говорила, что она дочь генерала. На этот раз дед не выдержал, и собрание почему-то отменили. За всю жизнь он воспользовался служебным положением дважды, и это был один из двух случаев.

Справедливости ради скажу, что моё собственное чувство пространства складывалось совсем не в коммуналке. С трёх до шести лет я жил с дедом в Польше, в Хеленове под Варшавой, в неоренессансном дворце, построенном для графа Потоцкого; там была ставка командующего польской авиацией. Огромный парк, аллеи, пруды, ослик, на котором я катался. Из Москвы в Варшаву мы летали дедовым бортом, где вместо рядов кресел стояли диваны и рабочий стол. Рос я, что называется, барчуком, и никакой моей заслуги в этом не было: я просто был единственным внуком от единственной дочери. Потом двадцать лет генеральской дачи в Монине, где на каждом участке гектар леса и гектар сада. С тех пор в маленьких комнатах мне тесно, и в деревню я в конце концов переехал, наверное, оттуда. Дед, простой запорожский казак, прошёл путь от хаты до графского дворца не по рождению, а по службе, по старой петровской логике Табели о рангах. А по соседству советская иерархия уже строила своё новое дворянство: номенклатурные дома с консьержами, «цековские» квартиры и дачи, где родословную заменял партбилет, а герб – служебное удостоверение.

Кухня

Хрущёвка, которую принято ругать за тесноту, совершила тихую революцию. С конца пятидесятых миллионы семей43 впервые получили отдельные квартиры, а с ними дверь, которую можно закрыть. Шестиметровая кухня стала первым частным пространством советского человека. Там говорили то, чего нельзя было сказать на собрании, читали самиздат, пели под гитару, спорили до утра. С кухонных разговоров и началось личное в стране, которая полвека жила общим.

Рассказы Зощенко о коммунальном быте, о примусах, ёршиках, общих счётчиках и соседях, делящих лампочку, сегодня читаются как сатира, а тогда были почти документом. Литература уже знала то, что

42 Булгаков М. А. Мастер и Маргарита. Гл. 12.
43 Массовое типовое строительство началось после постановления ЦК КПСС и Совета министров СССР «О развитии жилищного строительства в СССР» от 31 июля 1957 года.

социология сформулирует позже: у человека без своей двери не бывает и своего мнения, оно сразу становится общим, как кухня.

Своя комната

Следующий шаг – своя комната у ребёнка. Для поколения X это ещё роскошь, для миллениалов уже норма. Вместе с комнатой пришло то, что потом назовут личными границами: право закрыть дверь, не отчитываться, не делиться, не быть на виду. Американский социолог Рональд Инглхарт описал этот сдвиг44 как переход от ценностей выживания к ценностям самовыражения. Когда человеку больше не надо бороться за хлеб, на первый план выходит право быть собой.

Старшим это казалось эгоизмом, младшим достоинством. Правы и те и другие: личное пространство и завоевание, и испытание. За закрытой дверью можно вырасти, а можно и пропасть.

Публичная приватность

Цифровая эпоха повернула назад. Человек снова живёт на виду, только теперь добровольно. Лента – та же коммуналка, но бесконечная, общая кухня на миллионы людей, где все слышат всех и никто никого не знает. Личное выставляют напоказ, а по-настоящему личное уходит ещё глубже, туда, куда не заглядывает и сам человек.

Где теряется выбор

У обеих крайностей есть общее. У старших выбор отнимал коллектив, за тебя решали собрание, бригада, двор. У младших его незаметно забирает одиночество в толпе: решают алгоритм, мода, «все». Теснота коммуналки и пустота ленты оказываются одной бедой в двух видах. Человек так и не встречается с самим собой.

Что объединяет портреты

Каждое поколение получает от своей эпохи силу и подделку в одной упаковке. Взять одно без другого нельзя. Можно только научиться их различать. Этому одно поколение и может научить следующее, если успеет.

44 Inglehart R. The Silent Revolution: Changing Values and Political Styles among Western Publics. Princeton: Princeton University Press, 1977.

Глава двенадцатая. Женщины века Пропущенная половина

Перечитав рукопись, я заметил неловкую вещь: коллективный портрет эпохи получился почти мужским. Делегаты съезда, комсомольские вожаки, кооператоры, авторитеты, философы. Женщины мелькают на нём лишь изредка: бабушка с поговоркой, мошенница из приёмной, гоголевская невеста. А ведь именно на женщинах держалась та часть века, которая не попадает на доски почёта: быт, очереди, дети, старики, выживание. В этой главе я пытаюсь вернуть на снимок пропущенную половину.

Конь на скаку

Некрасов написал о русской женщине, которая коня на скаку остановит, в горящую избу войдёт. Двадцатый век прочёл это как техническое задание. Женщина работала наравне с мужчиной на заводе, в поле, в лаборатории, на стройке, а в войну и на фронте. Светлана Алексиевич назвала свою книгу о женщинах на войне45 «У войны не женское лицо» и показала, что женское лицо у войны было, просто его не снимали для плакатов.

А вечером начиналась вторая смена. Так назвала в 1989 году американский социолог Арли Хокшилд46 домашнюю работу, которая ложится на работающих женщин после работы. Советская женщина знала вторую смену за полвека до того, как ей придумали название. После цеха очередь, после очереди плита, после плиты уроки с детьми, стирка руками, штопка. Конь и горящая изба оказались самыми лёгкими пунктами программы.

Я и лошадь, я и бык

И в русских, и особенно в казачьих семьях женщина издавна занимала особое место. Мужчины подолгу отсутствовали: служба, походы, командировки, войны, фронт. А часто и вовсе не возвращались. Приходила похоронка, женщина плакала, но знала, что семья теперь на ней и расслабляться нельзя ни на день. Века такой жизни выковали особый женский характер, который народ уложил в частушку: «Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик». Когда надо было заменить главу семьи, женщина становилась главой сама.

Частушка не преувеличивала. Были в истории нашей страны годы, когда женщины в буквальном смысле впрягались в плуг. В войну и сразу после неё во многих сёлах не осталось ни мужиков, ни лошадей, ни тракторов: мужчин забрал фронт, коней и технику мобилизовали. Пахать всё равно было надо, иначе

45 Алексиевич С. А. У войны не женское лицо. Минск: Мастацкая літаратура, 1985.
46 Hochschild A. R., Machung A. The Second Shift: Working Parents and the Revolution at Home. New York: Viking, 1989.

следующей зимой голод. И бабы становились в постромки по нескольку человек, а одна шла за плугом. Они заменяли разом и пахаря, и тягловую скотину. Об этом рассказывают воспоминания и фотографии тех лет, и в деревенских семьях эти рассказы передаются до сих пор.

В этом невероятная живучесть нашего общества. Страна, потерявшая на войне миллионы мужчин, не рассыпалась, потому что женщины взяли на себя и мужскую работу, и мужскую ответственность. На них держался тыл. На них после войны поднимали заводы и колхозы, отстраивали города, растили детей без отцов. Если искать, на чём страна устояла в самые страшные годы, ответ будет неожиданно простым: на женской спине.

Но у этой силы есть изнанка. Женщина, которой пришлось быть и бабой, и мужиком, и лошадью, привыкает не позволять себе слабости. Нежность становится роскошью, усталость стыдом, просьба о помощи поражением. Такой характер передаётся дочерям вместе с поговорками и семейными историями. Мать, которая всё тащит сама, растит дочь, которая тоже всё тащит сама, и сына, которому в доме как будто нечего делать. Так война продолжается в семьях, где её давно нет: в сильных женщинах, которые не умеют отдыхать, и в мужчинах, которые не научились подставлять плечо. Психологи называют это передачей травмы через поколения. В народе говорят проще: бабья доля.

Отсюда и некрасовская героиня, что коня на скаку остановит. Наум Коржавин спустя сто лет горько уточнил классика47: беда не в том, что русская женщина это умеет, а в том, что кони у нас всё скачут, а избы всё горят. Умение в одиночку управиться и с хозяйством, и с детьми не природный дар, а след военных невзгод и лихолетий. Во всём виновата война. Она закаляла женские судьбы и калечила их, и часто одно было ценой другого. Об этом стоит помнить всем, кто восхищается «сильной русской женщиной». За этой силой слишком часто стоял не выбор, а его отсутствие.

Мастерицы обмена

Владимир Яковлевич учил не отказываться от того, что даёт эпоха, а менять его на то, что питает. Главными мастерами такого обмена в нашей стране были женщины. Из пачки макарон, банки тушёнки и сетки картошки они делали неделю обедов. Из дефицита праздничный стол. Из старого пальто детское. Авоська, которую носили в сумке на всякий случай, «на авось», пожалуй, самый точный символ эпохи: готовность в любую минуту обменять случай на пользу.

47 Коржавин Н. М. Варианты из Некрасова (1960). Стихотворение – полемический ответ на строки Н. А. Некрасова из поэмы «Мороз, Красный нос» (1863) о русской женщине, которая «коня на скаку остановит, в горящую избу войдёт».

Начальник тыла

У нас в семье эту роль называли по-военному. Бабушка, Анна Владимировна, была при деде-генерале начальником тыла. Не генерального штаба, подчёркивала она, а именно тыла, но уж тут на все сто процентов. Дед отдавал ей всё жалованье, оставляя себе одну сторублёвку под обложкой паспорта, «на всякий пожарный». Дальше распоряжалась она: сотню свекрови в деревню, у которой пенсия была крошечная, по пятьдесят рублей вернувшимся с войны братьям деда, суммы поменьше тем племянникам, у кого дела шли хуже. В ответ приходили посылки: бутылка настоящего подсолнечного масла, пересыпанная семечками, чтобы не разбилась. Семечки мы с бабушкой грызли по вечерам, и она рассказывала мне историю семьи.

Она была из севастопольских дворян и в детстве не понимала, зачем ей учиться штопать, когда в доме есть прислуга. Её бабушка ответила: «Анечка, неизвестно ещё, как твоя жизнь сложится. Надо, чтобы ты всё умела». Жизнь сложилась так, что в войну, в эвакуации на Урале, она шила на фабрике телогрейки и варежки для фронта, а моя мама каждый день ходила в школу за десять километров по морозу. Носки мужа бабушка штопала до конца жизни, хотя дед мог позволить себе выбросить любой носок с дыркой. Дед не спорил: с начальником тыла не спорят даже генерал-полковники. А когда её называли генеральской женой, поправляла: «Я не генеральская жена. Я жена генерала. Большая разница».

Мама, Лина Ивановна, тридцать лет переводила с французского в закрытом «почтовом ящике» и ни разу не была во Франции. Когда я наконец её туда привёз, на следующий день она позвонила мне в панике: «Вова, я ничего не понимаю, они так быстро говорят». Тридцать лет языка, и ни одного слова на слух. Через десять дней позвонила снова, уже счастливая: «Они всё глотают и говорят не по правилам, но до чего интересно, я будто заново учу язык». Целое поколение советских женщин знало мир так же, по учебнику, добросовестно и без права проверить. Мама проверила и не побоялась начать сначала.

Саночки с дровами

Семья у меня огромная. Братья и сёстры, племянники, многочисленная родня жены, родня жён моих сыновей: если собрать всех за одним столом, понадобится стол длиной в деревенскую улицу. О женщинах этой большой семьи я хочу рассказать отдельно. И начать надо с Екатерины Петровны, бабушки моей жены Елены.

Родом она была из Рязанской губернии, из большого села Покровского, где её семья по традиции жила из поколения в поколение. В тридцатые годы Екатерина Петровна перебралась в Москву, поселилась на Таганке, пошла работать на завод и родила дочку Раису. Раиса росла на радость родителям. Но отец её, Андрей, ушёл на фронт добровольцем и не вернулся, и дальше девочка росла у матери на руках и на коленях.

В войну Екатерина Петровна работала на военном заводе, днём и ночью, и у неё был пропуск, с которым можно было ходить по улицам в комендантский час. Ночная смена кончалась под утро. Домой она возвращалась с саночками, а на саночках везла несколько поленьев. В полуподвале на Таганке первым делом затапливала печку, чтобы дочь, оставшаяся без отца, не замёрзла. Так, полено за поленом, она Раису и вырастила.

И не только вырастила, но и выучила. Раиса окончила Историко-архивный институт. На одном курсе с ней учился Эдвард Радзинский, ставший потом летописцем и нашей, и куда более древних эпох. Хорошее было образование, и хорошие были однокурсники. Раиса Андреевна выросла, окрепла, стала серьёзным научным сотрудником, вышла замуж и родила дочь Елену. Елена стала замечательной художницей, тоже получила хорошее образование и удивительным образом унаследовала всё, что было главным в женщинах её рода: стойкость, несгибаемость, умение отвечать за семью и полную преданность детям и внукам.

Это история о поколении женщин, которые прошли военное лихолетье, не сломались и в одиночку вырастили дочерей, а потом внучек и внуков. Екатерина Петровна растила не только дочь, но и внучку Елену. Раиса Андреевна растила не только дочь, но и внуков, и даже правнуков. Жили они долго и были счастливы тем, что линия, начатая в селе Покровском, не обрывается, а продолжается. И если искать в этой книге образ равновесия, удержанного вопреки всему, я показал бы на Таганку военной зимы: под утро женщина везёт за собой саночки с дровами, а дома, в полуподвале, спит девочка, которой нельзя замёрзнуть.

Девяностые на женских плечах

В девяностые этот навык спас миллионы семей. Пока мужчины теряли работу, положение и нередко самих себя, женщины ездили челноками с клетчатыми сумками в Турцию и Китай, торговали на рынках, брали третью работу, тащили на себе детей и стариков. Статистика тех лет жестока и красноречива: в середине девяностых мужчины в России жили в среднем на тринадцать с лишним лет меньше женщин48. Мужчины уходили от бутылки, от инфарктов, от разборок. Женщины оставались, и им доставались вдовство, дети и необходимость держать равновесие за двоих.

Портрет без ретуши

Женщины этой эпохи редко попадали на доску почёта и почти никогда в список Forbes. Зато и в аллеях ровесников их почти нет. Если искать в веке перелома тех, кто лучше всех владел искусством равновесия, искать надо у плиты, в очереди и на рынке с клетчатой сумкой. Коллективный портрет без них похож на фотографию, с которой ретушёр убрал половину зала. Владимир Яковлевич вырезал соседей от страха, мы вырезали их по невнимательности. Результат тот же.

48 По данным Росстата, в 1994 году ожидаемая продолжительность жизни мужчин составляла 57,42 года, женщин – 71,08 года.

Цепочка

Глава тринадцатая. Отцы и дети

В этой книге есть цепочка, которую я заметил не сразу. Отец Владимира Яковлевича, биолог, говорил ему: «Учись, сынок, выбирать». Владимир Яковлевич говорил мне, чужому мальчишке в дверях: «Запомни, сынок». Три поколения, одно обращение, одно правило. Знания по этой цепочке не передавались, биология мне так и не пригодилась. Передавалось другое: умение держаться.

Было у этой цепочки и боковое звено. Дед приезжал со службы обедать и после обеда ложился на сорок минут на левый бок, по стойке «смирно», только лёжа. «Сынок, потяни», – говорил он, и я натягивал ему брючины с лампасами, чтобы не помялись складки. Тоже «сынок» и тоже урок: выправка не отменяется даже во сне.

Что передаётся

Тургенев написал «Отцов и детей» в 1862 году, и с тех пор название стало формулой вечного спора. Но для спора нужно условие: дети должны хотя бы понимать, о чём говорят отцы. Пока мир меняется медленно, опыт отцов годится детям, пусть с поправками. Американский антрополог Маргарет Мид называла такую культуру49 постфигуративной: младшие учатся у старших.

Базаров, главный «сын» русской литературы, объявил, что природа не храм, а мастерская50, и человек в ней работник. Отцы обиделись. Через сто тридцать лет их правнуки услышали от своих детей новую версию: страна не храм и не мастерская, а рынок, и человек в ней продавец. Обиделись снова. У спора отцов и детей в России удивительное свойство: лозунги меняются, а интонация остаётся прежней.

Бывает и иначе. В кофигуративной культуре учатся у ровесников: опыт старших устарел, и каждое поколение ищет ответы среди своих. В префигуративной старшие учатся у младших, потому что мир меняется так быстро, что дети знают его лучше родителей. Мид писала об этом в 1970 году, глядя на Америку. В России такой переворот случился за несколько лет.

Разрыв девяностых

В девяностые опыт отцов обесценился за одну зиму. Инженеры, учёные, офицеры, всю жизнь строившие то, что считалось важным, в одночасье стали неудачниками в глазах собственных сыновей. Сыновья лучше

49 Mead M. Culture and Commitment: A Study of the Generation Gap. Garden City, N. Y.: Natural History Press, 1970.
50 Тургенев И. С. Отцы и дети. Гл. IX.

знали, как продать, обменять, достать, договориться. Отцы знали, как делать, и это знание вдруг перестало стоить денег.

Сын объяснял отцу-инженеру, что такое бартер, взаимозачёт и «чёрный нал», с тем же снисходительным терпением, с каким отец когда-то объяснял ему закон Ома. Отец кивал. Закон Ома продолжал действовать, только платить за него перестали.

Разрыв прошёл и через детей. В начале девяностых я впервые повёз во Францию сыновей, двенадцати и десяти лет. Обратно мы прилетели в тёмное, грязное Шереметьево. Таксисты, завидев двух малышей с чемоданами, заломили несусветную цену и объяснили: мужик, ты отсюда не уедешь, плати сколько сказано. Назавтра младший лёг на диван и проплакал два дня: «Папа, обещай, что увезёшь меня отсюда». Через полгода оба уехали учиться во Францию. Для десятилетних урок девяностых был такой: у тебя сразу две страны, и обе твои.

Этот разрыв был страшнее любого спора. В споре отцы и дети хотя бы смотрят друг на друга, а тут они отвернулись. Отцы замолчали от стыда, дети от снисходительности. И единственное, что могло бы передаваться через любую эпоху, не профессия и не знания, а умение держаться и правило выбора, повисло между ними, и никто его не подхватил.

Чтобы передать

Эта книга – попытка подхватить. Я не берусь учить, как жить в эпоху, которой сам не знаю, у младших будут свои подделки и свои хозяева. Я хочу передать то, что пережило три эпохи и годится для четвёртой: умение выбирать, держать равновесие и отличать хлеб от опилок. Если хоть кто-то из младших прочтёт это так, как я когда-то слушал Владимира Яковлевича, цепочка не прервётся.

Глава четырнадцатая. Культура наследования Трое под крышей

Был фильм «Двое в городе». Нас было трое. Летом 2026 года мы сняли в Париже мансарду под самой крышей: три комнатки и косое окно, в которое вместо неба входят цинковые кровли, серые поутру, розовые к вечеру. Дед, отец и сын, за семьдесят, сорок шесть и десять. Чемоданы ещё не разобраны, а младший уже стоит у окна на цыпочках и смотрит на крыши, и я знаю, что ради этого взгляда мы и приехали.

Приехали мы не отдыхать и не осматривать достопримечательности, а жить, на целый месяц. Цивилизацию за неделю не покажешь, ею можно только заразиться, а заражаются, когда обживутся. За месяц перестаёшь быть туристом. Булочник на углу запоминает, какой ты берёшь багет, на рынке начинают звать по имени, и у десятилетнего мальчика появляется в чужом городе своя тропинка к реке и право сказать про чужую булочную «у нас». Турист город видит, а житель в нём живёт.51

Такие поездки у нас передаются как эстафета. Начал её я сам, когда в начале девяностых привёз в Париж своих мальчиков. В 2021 году стоял в такой же мансарде с младшим сыном Митей и старшим внуком Глебом, которому тоже было ровно десять. Теперь рядом сидел взрослый Алексей, а палочку держал его сын Костя. Так оно и идёт по кругу: кто подрос, тот и везёт следующего. Предыдущие главы рассказывали, как эпоха рвёт связь между отцами и детьми. Эта о том, как её сознательно, почти ремесленно восстанавливают.

Две несущие балки

Семью держат традиции, как балки держат дом. Убери их, и всё красивое убранство жизни осядет грудой. Несущих балок у нас, в сущности, две. Первая – язык. Французский вошёл в нашу семью через детскую: бабушка Анна Владимировна знала его от своей матери, мама всю жизнь работала с французским, я учился в Сорбонне, сыновья выросли во французском колледже на юге Франции, и Костя уже в пятом колене франкофон. Вторая балка – образование, причём упрямо одно и то же. Мой дед по отцу, Борис Семёнович Борев, прошёл Гражданскую комиссаром, а потом заведовал в Харьковском университете кафедрой философии и юриспруденции. Отец был доктором наук и академиком. Я и оба моих сына окончили философский факультет Московского университета. Четыре поколения с одной выучкой ума и пять с одним языком сердца.

51 Глава написана по материалам повести: Борев В. Ю. Трое в городе: Повесть о воспитании, любви и культуре // Момент Истины: информационный портал. Рубрика «Мнения», колонка Владимира Борева. 26.07.2026. URL: https://moment-istini.ru.

Говорю это не из тщеславия. Кровь даёт родство по факту, а общая выучка по существу. Тогда понимаешь сына и внука с полуслова, и не потому, что вы одной породы, а потому, что одинаково думаете и на двух языках молчите об одном. Такое не передашь по проводу и не купишь за деньги. Его сваривают вручную, теплом, теснотой и временем, в маленькой комнате под крышей.

Высшая аттестационная комиссия

В нашей семье есть свой диплом, которого не выдаёт ни одно министерство. Присуждает его комиссия из трёх человек – Владимира, Алексея и Константина, сокращённо ВАК, то есть, как ни крути, высшая аттестационная. Защита длится всю жизнь. Аттестуем мы не диссертацию, а человека, и, в отличие от государственного, наш стандарт не снижается уже четвёртое поколение.

Требования к защите такие. Французский как второе сердце. Базовое философское образование, чтобы голова умела не только запоминать, но и думать. Верховая езда, предмет обязательный и вовсе не спортивный. Лошадь, как я уже говорил в главе о мере, лучший на свете тренажёр управления: сложное, живое, своевольное существо, которым нельзя командовать силой, только согласием, балансом и тактом. Высшая форма власти не окрик, а лёгкая рука. Дальше практикум, и площадка для него Париж: вкус к вину и сыру (вкус ведь тоже ум, только перенесённый на язык), застольный этикет, сотня бытовых мелочей, из которых исподволь складывается порода. Выдержка, чтобы не суетиться. Осанка, чтобы спина держала достоинство, даже когда устал и телом, и духом.

Итоговая оценка одна, и формула у неё простая: русская сообразительность плюс картезианский разум. Наша смекалка, которая вывезет из любой ямы, и французская ясность, которая не даст в эту яму угодить. Широкая душа и отточенная мысль. Такое сложение мы и называем полным человеком.

Однажды наш стандарт засвидетельствовал посторонний. Когда я впервые вёз сыновей из Франции, нам по дороге встретился московский журналист и, вернувшись, написал в «Известиях» о коллеге и его детях, «тихих от регулярного воспитания, рано и насильственно узнавших, в какой руке правильно держать вилку». Я помню эту фразу дословно. Ирония в ней есть, но есть и точно сформулированная задача: вышколить, не сломав.

Шесть ролей на троих

По утрам у нас в мансарде завёлся свой обряд, обряд заботы. Алексей вставал первым, варил в турке настоящий кофе и приносил мне в постель, как когда-то я приносил ему, маленькому, тёплое молоко. Потом чистил Косте грейпфрут, терпеливо, дольку за долькой, обирая горькие плёнки. Так он и стоял каждое утро между нами: одной рукой подавал отцу, другой сыну, посередине, как ему и положено. А после завтрака

дежурный по кухне Костя, высунув язык, мыл посуду, и мы не кидались помогать. Пусть с малых лет знает, что у мужчины в доме есть своя вахта.

Нас было трое, а ролей шесть: два отца и два сына, один дед и один внук, и Алексей посередине, сразу и сын, и отец. Сам он сказал об этом лучше меня: сильный в семье не тот, кто громче, а тот, на ком всё сходится. Это и называется фамилией. Единственный клан, где закон молчания – любовь, а долги платят не кровью, а заботой.

Три взгляда на одну картину

В Лувре я провёл Костю мимо очереди к «Джоконде» в тихие залы французского восемнадцатого века и поставил перед «Паломничеством на остров Киферу» Ватто. Нарядные пары на закате собираются отплыть на остров любви, всё в золотой дымке и чуть печально, как бывает от слишком большого счастья. И я стал рассказывать про Екатерину, переписывавшуюся с Вольтером, про то, как Россия выписывала из Франции не платья, а сам способ жить красиво. «Так и Россия отплыла к Франции, да за два века так и не причалила: любить издали оказалось слаще».

Вечером мы сверили впечатления и обнаружили, что видели три разные картины. Я видел, что мне есть что и кому передать, а большего счастья в мои годы не придумаешь. Алексей сказал, что историю он знает лучше меня, его учили в хороших школах, но я её люблю, а передаётся она через любовь, а не через знание. А Костя почти ничего из моих слов не понял. Он понял другое: двое больших взрослых мужчин стоят перед нарисованными человечками, и у обоих почему-то блестят глаза. Это была тайна, и он решил её запомнить, хоть и не знал зачем.

Вот коллективный портрет рода в одном кадре: три возраста, три способа смотреть и одна картина. Культура наследования передаёт не ответы, а тайну, которую младший запоминает раньше, чем способен понять.

Тандем и ступени

В Сомюре, столице французской кавалерии, мой друг Габриэль де Кортез показал нам редкую езду, тандем: всадник управляет своей лошадью и ещё одной, идущей впереди. Два коня в одной упряжке дают не сумму, а произведение. В роду так же. Отец говорил, что дети должны стоять на плечах родителей. Не сидеть у них на шее, а стоять на плечах, чтобы видеть дальше и глубже. Я сказал бы по-авиационному: дед – первая ступень ракеты. Он сгорает, отдав все силы, чтобы вторая ступень поднялась выше, а вторая выводит на орбиту третью. Так род набирает высоту, недостижимую для одного поколения.

Технология тут старая. Дворец даёт утончённость, поход выносливость, беседа ум, муштра волю. Так десятилетиями настаивается в темноте коньяк, так столетиями лежит под водой морёный дуб, пока не станет

твёрже камня, так закаляется казачья шашка, переходя из рук в руки. Роду нужно то же самое: время, давление и передача.

В музее авиации в Ле-Бурже я рассказывал Косте о его прапрадеде-лётчике, и он вдруг понял то, чего я ему не говорил: «Значит, у дедушки тоже был свой дедушка. Значит, дедушка тоже был маленьким». А потом сказал, что все мы стоим в очень длинной очереди, которая уходит назад в темноту и вперёд в темноту, и держимся за руки, чтобы никто не потерялся. Лучшего определения культуры наследования я не слышал.

Род как портрет эпохи

Если разложить нашу очередь по векам, получится тот самый коллективный портрет, о котором эта книга. Деды, Иван Лукич и Борис Семёнович, – Великое поколение: Гражданская, комиссарство, авиация на фанере, война. Отец из молчаливого поколения: юность на войне, зрелость в оттепель и застой, сорок книг и одна скупая строка. Я шестидесятник, проживший обе половины века перелома. Алексей вырос на самом шве, в девяностые и нулевые, и прошёл верхние этажи глобальных компаний. Костя из поколения Альфа: на любой его вопрос готова ответить машина, и тем важнее, чтобы на главные вопросы ему отвечали люди. Пять поколений одной фамилии дают вертикальный срез века. Масштаб у каждого свой, а состояние, которое держит, одно. Деды строили державу, отец строил эстетику, я строю руками дом и хозяйство на Дону: встать, выйти, починить, посеять, не спрашивая зачем, потому что «зачем» давно впаяно в само это состояние. Каждое получило от своей эпохи и силу, и подделку, а род – то место, где их можно отделить друг от друга и передать дальше только силу.

Тут и пролегает водораздел между двумя типами династий, которые наше время производит с одинаковым усердием. Вышколенный род умножает силу страны. Род, развращённый деньгами и вседозволенностью, проедает её, как пьют без меры из колодца, в который ничего не доливают. Золото можно украсть, породу нельзя, её можно только вырастить, поколение за поколением. Когда рушатся правления (а в этой книге они рушились не раз), остаётся минимальная задача, ниже которой опускаться нельзя: те, кто несёт смыслы, должны выжить. Хорошо вышколенный род и есть ковчег, в котором смыслы переживают потоп.

Герб

У всякого старого рода есть герб. У нашего он завёлся сам собой, и притом французский. Если прочесть нашу фамилию на парижский лад, слышится BeauRêve, «прекрасная мечта». Мы этого не придумывали: русская фамилия сама обернулась французским смыслом и не перестала быть русской. Отсюда и название литературной студии, под знаком которой выходит эта книга. Два века Россия плыла к Франции, как к острову мечты на картине Ватто, а у нас эта мечта просто записана в паспорте. Мальчик, пятый франкофон в

роду, носит её даже не как фамилию, а как девиз и обещание. Пока он держит меня за руку, цепь не оборвётся.

Часть четвёртая. Передовики и безымянные

На фотографии Владимира Яковлевича стояли передовики. О них эта часть: о доске почёта, которая всегда висит в полушаге от канавы, о способах упасть и о способах устоять. А в конце о тех, кто ни на один снимок не попал. У века есть и бухгалтерия: безымянные, недосчитанные, нерождённые, и она скучна, только пока не заглянешь в итоговую строку.

Глава пятнадцатая. Доска почёта и канава Доска почёта

В каждом советском городе, на каждом заводе висела доска почёта, ряды фотографий передовиков под стеклом. Коллективный портрет эпохи в миниатюре. Фотография Владимира Яковлевича была такой же доской почёта, только партийной и высшей категории. И судьба у неё оказалась та же, что у многих досок: лица менялись быстрее, чем выцветали снимки.

В девяностые доска почёта переехала из заводского коридора в журналы. С 2004 года в России выходит свой список Forbes.52 Попасть в него в лихие годы было почти так же опасно, как в тридцатые попасть в список делегатов съезда. И там и там тебя замечали люди, от чьего внимания лучше бы уклониться.

Головокружение от успехов

В 1930 году Сталин опубликовал статью «Головокружение от успехов».53 Автор знал, о чём пишет, и выражение пережило и статью, и автора. Успех кружит голову сильнее неудачи. Неудача учит: она болит, а боль заставляет думать. Успех гипнотизирует: он приятен, а удовольствие отключает осторожность. Поэтому канава, о которой писал мой отец, принимала передовиков охотнее, чем отстающих.

Принцип Питера

В 1969 году канадский педагог Лоуренс Питер сформулировал закон, который сам наполовину считал шуткой54: в любой иерархии каждый работник поднимается до уровня своей некомпетентности. Хорошего инженера повышают до начальника цеха, хорошего начальника цеха до директора, и так до тех пор, пока человек не окажется на месте, с которым не справляется. Там он и остаётся.

52 Русское издание журнала Forbes выходит с апреля 2004 года; в том же году опубликован первый рейтинг богатейших предпринимателей России.
53 Сталин И. В. Головокружение от успехов // Правда. 1930. 2 марта.
54 Peter L. J., Hull R. The Peter Principle: Why Things Always Go Wrong. New York: William Morrow, 1969.

Девяностые разогнали этот закон до неприличия. Путь, на который раньше уходило тридцать лет, проходили за три: из пятиэтажки в особняк, из комсомольского кабинета в банк, из челноков в олигархи. Жизнь вырастала быстрее, чем сам человек. Он оставался прежнего размера, с прежними привычками, прежним кругом, прежним понятием о мере, а вокруг разрасталось хозяйство, рассчитанное на кого-то втрое крупнее. Равновесие терялось от несоразмерности, слабость тут была ни при чём.

Икар

Греки знали это за три тысячи лет до Лоуренса Питера. Дедал, сделав сыну крылья55 из перьев и воска, предупредил: не поднимайся слишком высоко, солнце растопит воск; не опускайся слишком низко, море намочит перья. Держись середины. Икар поднялся к солнцу, потому что лететь высоко было прекрасно. Этот миф – первая в истории инструкция по равновесию и первое свидетельство того, как её нарушают.

Дед летал сам до последних лет службы, даже командующим не расставался со штурвалом. Правило Дедала он формулировал по-своему: «Высоты не бойся. Бойся забыть, зачем поднялся». И ещё: «Трус не тот, кто боится, а тот, кто из-за страха не делает дела».

Каждая эпоха повторяет этот полёт из своих материалов. В тридцатые крылья клеили из партийного билета, в девяностые из кредитной линии. Воск плавился одинаково.

Англичанин Шелли в 1818 году написал сонет «Озимандия»56 о путнике, который нашёл в пустыне обломки огромной статуи. На пьедестале надпись: «Я Озимандия, царь царей; взгляните на мои дела, могучие, и отчайтесь». А вокруг один песок. Девяностые наставили по стране своих Озимандий: особняки с колоннами, недостроенные башни, офисы с золотыми табличками. Многие стоят до сих пор, уже без хозяев. Песок, как всегда, терпелив.

Несостоявшаяся звезда

У деда была своя история о доске почёта, с обратным знаком. В пятидесятые, когда он командовал авиацией Войска Польского, из Москвы с инспекцией ехал министр обороны Булганин, и дед знал, что везут маршальскую звезду и звезду Героя. Накануне визита двое польских лётчиков угнали на Запад новейший МиГ.57 Вины командующего в этом не было, но за всё отвечает командующий, и награждение отложили, как потом оказалось, навсегда. Я ни разу не слышал, чтобы дед об этом жалел. Говорил только: вины не было, и это хорошо. Попадёшь ли ты на доску почёта, не всегда зависит от тебя. Попадёшь ли в канаву, зависит почти всегда.

55 Овидий. Метаморфозы. Кн. VIII.
56 Shelley P. B. Ozymandias // The Examiner. 1818. 11 January.
57 Изложено по семейному преданию. В 1953 году два лётчика ВВС Польши в разное время перелетели на истребителях МиГ-15 на датский остров Борнхольм; машина была изучена западными специалистами.

Настоящую доску почёта я увидел через двадцать с лишним лет. В конце семидесятых генерал Ярузельский пригласил деда на месяц в Польшу отдохнуть и побывать на местах службы. На самолёте польских ВВС мы облетели военные аэродромы. Встречали нас с оркестрами его бывшие ученики, ставшие командующими авиацией и противовоздушной обороной, и в каждой части вели в музей боевой славы. Первый зал всегда был посвящён созданию польских ВВС, и в нём всегда висели фотографии молодого деда: в комбинезоне, в шлеме, в кабинете, на аэродроме. Маршальской звезды у него не было. Был первый зал в двадцати музеях, доска почёта, которую не снимают из-за чужой оплошности.

Правило

Чем выше доска почёта, тем ближе канава. Она не внизу, а сбоку, в полушаге. Об этом стоит помнить в день награждения: канава аплодирует вместе со всеми.

Чехов придумал для этого человека с молоточком: надо, чтобы за дверью каждого довольного, счастливого человека стоял кто-нибудь и постоянно напоминал стуком, что как бы он ни был счастлив, жизнь рано или поздно покажет ему свои когти.58 Северные народы умеют вырастить такой молоточек внутри. Говорят, у ненцев слепых щенков ездовой собаки кладут на край нарт. Кто упадёт, в упряжку не пойдёт, кто отползёт от края, того будут воспитывать. Так закрепляют чувство края льдины. Им-то живой и отличается от павшего.

58 Чехов А. П. Крыжовник (1898).

Глава шестнадцатая. Семь способов упасть

Люди падают по-разному, но способов меньше, чем людей. Из притч этой книги и из того, что я видел за полвека, складывается короткий перечень. Его можно было бы назвать семью смертными грехами передовика, если бы речь шла о грехах, а не об ошибках равновесия.

Первый: ожидание

Человек так долго ждёт своего часа, что перестаёт его узнавать. Умение выжидать, полезное в смутные времена, превращается в неумение действовать. Так погиб Юра. Опасен этот путь тем, что похож на мудрость: выжидающий и себе, и другим кажется осторожным стратегом, пока поезд не уйдёт окончательно.

Второй: азарт

Приток без роста против слива без дна. Ставка вместо работы, мгновенный выигрыш вместо медленного накопления. Это путь Гены, только Гене удалось вернуться. Азарт коварен тем, что иногда выигрывает. Одна удачная ставка весит больше десяти проигранных, потому что запоминается только она.

Третий: блеск

Доверие к видимости: к голосу в телефонной трубке, к имени Сергея Петровича, к визитке с золотым тиснением. Сами жулики на этом как раз не падают, падают их доверчивые партнёры. Это хлеб из опилок в деловом исполнении, контракт, который насыщает воображение быстрее, чем наполняет кассу.

Четвёртый: лезвие

Привычка резать чужие судьбы контрабандой, обманом, «решением вопросов». Человек думает, что лезвие ему подчиняется. Потом выясняется, что у лезвия своя логика и оно находит ближайшего. Так кончили Жора и Витя.

Пятый: бутылка

Самый русский и самый будничный способ. Ни таланта, ни капитала, ни высокого положения он не требует, хотя высокое положение заметно облегчает доступ к хорошему коньяку. Нарколог Александр Немцов подсчитал, что в 1994 году прямо или косвенно с алкоголем была связана примерно треть всех смертей в

России, около 750 тысяч человек за год.59 Соавтор некрологов, о котором шла речь в первой главе, работает без выходных.

Шестой: гордыня

Головокружение от успехов в чистом виде. Человек начинает верить, что законы равновесия писаны для других и ему можно больше скорости, больше риска, больше власти над людьми. В первой главе я назвал это наглостью сверх приличия и самоуверенностью до потери инстинкта самосохранения. Добавлю одно: только при этом способе падения человек до последней секунды уверен, что взлетает.

В Париже потомок офицеров лейб-гвардии Казачьего полка, хранящий в загородном особняке полковой музей, вывезенный в революцию по описи и в полной сохранности, рассказал мне, как однажды к ним привели высокого гостя, российского министра обороны, имени которого я называть не стану. В его честь устроили старинный офицерский обед, достали именное полковое серебро и налили в парадный рог две бутылки шампанского. По обычаю братины рог полагалось пригубить и пустить по кругу: братина – от слова «братство». Министр выпил, передохнул, не выпуская рога из рук, выпил ещё и так, с передышками, один осушил обе бутылки. Видимо, решил, что братство в его ведомстве начинается и заканчивается на нём. За одним столом встретились две традиции. В одной честь пускают по кругу, в другой главному достаётся всё.

Седьмой: пустота

Самый тихий способ и, может быть, самый страшный. Человек получает всё, о чём мечтал: из пятиэтажки на Лазурный берег, из очереди за колбасой в замок в Италии. И обнаруживает, что привёз туда с собой себя. Гораций сказал об этом две тысячи лет назад: «Небо, не душу меняют те, кто бежит за море».60 Вилла есть, смысла нет, и начинается медленное падение, для которого в статистике нет графы: депрессия, бутылка, рулетка, но теперь уже как следствие.

Таких судеб в девяностые и нулевые было столько, что можно не называть ни одной, поэтому портрет будет собирательный. Назову его N. В восьмидесятые инженер в НИИ, в девяностые совладелец банка, в нулевые дом на побережье, яхта, дети в лучших школах Европы. К пятидесяти у N. было всё, о чём он мечтал в очереди за колбасой, и не было ни одного человека, которому можно позвонить в три часа ночи. Он не разорился и не сел в тюрьму. Он просто перестал понимать, зачем просыпается. Последние годы он бродил

59 Nemtsov A. V. Alcohol-related human losses in Russia in the 1980s and 1990s // Addiction. 2002. Vol. 97, No 11. P. 1413–1425; Немцов А. В. Алкогольная история России: Новейший период. М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2009.
60 Гораций. Послания. Кн. I, 11, ст. 27: «Caelum, non animum mutant qui trans mare currunt».

по своему прекрасному дому из комнаты в комнату, как экскурсант по чужому музею. Жить в доме, который построил, он так и не научился, а комнат в нём было двадцать.

Кино рассказало историю N. ещё в 1941 году. Гражданин Кейн у Орсона Уэллса строит себе Ксанаду, дворец, набитый скупленными по всему миру шедеврами, и умирает в нём один, прошептав «Rosebud». Так назывались детские санки, которые стоили копейки и значили всё. По-русски эта история вшита в сам язык. Слово «сарай» пришло к нам из персидского, где оно значило «дворец», отсюда Бахчисарай и Сарай-Бату, столица Орды. У нас оно опустилось до постройки для лопат и старых санок. Дом без смысла – сарай, сколько бы в нём ни было комнат. А сарай со смыслом – дворец.

Общий знаменатель

У всех семи способов один общий знаменатель: каждый – потеря равновесия по одной оси. Между ожиданием и действием, риском и расчётом, доверием и проверкой, силой и совестью, удовольствием и мерой, успехом и скромностью, между тем, что имеешь, и тем, ради чего живёшь. Можно держать равновесие по шести осям и упасть по седьмой. Поэтому падают и умные, и сильные, и талантливые, и никто не застрахован.

Штопор

Лётчики знают о падении больше других. Самолёт сваливается в штопор, когда теряет скорость и подъёмную силу, а вращение закручивает его в стремительную спираль. Пилот, не знающий, как выходить, обречён, знающий спасается. В жизни штопор устроен так же: потеря одной опоры тянет за собой следующую. Потерял работу, запил, разрушил семью, потерял здоровье, потерял жильё, и каждый виток ускоряет падение. Но и у этого штопора есть способ выхода, похожий на авиационный. Сначала убрать газ, то есть остановить нарастание потерь. Потом найти хотя бы одну точку опоры. И только после этого тянуть вверх. Гена выходил из штопора именно так. Следующая глава о тех, кто в него не попадал.

Глава семнадцатая. Семь способов устоять

Перечень падений был бы нечестным без перечня устоявших. На кладбищенских аллеях и в газетных сводках их меньше. В сводки они вообще попадают редко, потому что устоять скучнее, чем упасть. Но ответ на вопрос этой книги – это они.

Первый: мера

Устоявшие знали предел на ощупь: сколько выпить, сколько рискнуть, сколько взять, до какого этажа подняться. Цепочка биолога, отца Владимира Яковлевича, была вшита им в позвоночник. Скромными они были не всегда, но всегда соразмерными. Их жизнь росла не быстрее, чем они сами.

Второй: дело

У каждого из них было дело, не зависевшее от эпохи: ремесло, наука, лечение, учительство, сад. Эпоха могла отнять должность, сбережения, страну. Умения лечить или строить она отнять не могла. Такую опору нельзя ни приватизировать, ни национализировать.

Мой прадед Одиноков, мелкий севастопольский дворянин, после революции стал переплётчиком. Он переплетал в кожу годовые банковские отчёты, и в городе говорили: «Хотите дёшево, идите в любую мастерскую. Хотите хорошо, идите к Одинокову». Революция отняла у него сословие, но не ремесло. Дед Павлуша всю жизнь клал печи по деревням, и его печи держали тепло дольше, чем иные начальники держались в своих креслах.

Дед проверил это на себе. Выйдя в отставку, он за полтора года сдал так, как не сдавал ни на одной войне: начал болеть, слёг. Опытный военный врач сказал ему прямо: «Иван Лукич, так и будете болеть, пока снова не начнёте работать. Работа вас держала, она и дальше будет держать». Дед пошёл заместителем министра в лесную промышленность, отвечать за всё деревянное, что нужно армии, от приклада до патронного ящика, надел штатский костюм и помолодел. Работа держит человека, пока он чем-то занят, пока думает, пока живёт.

Третий: люди

С 1938 года в Гарвардском университете идёт одно из самых долгих исследований человеческой жизни: несколько поколений учёных десятилетиями наблюдают за одними и теми же людьми. Главный вывод его нынешний руководитель Роберт Уолдингер61 формулирует коротко. Здоровье и счастье в старости лучше

61 Waldinger R., Schulz M. The Good Life: Lessons from the World's Longest Scientific Study of Happiness. New York: Simon & Schuster, 2023.

всего предсказывают не деньги и не слава, а близкие отношения. Устоявшие знали это и без Гарварда. Их держали жёны, друзья, дети, однокурсники, соседи по лестничной клетке. Падали чаще одинокие, даже если одиночество было окружено свитой.

Люди держат и тогда, когда ты их уже не помнишь. В двенадцать лет меня не взяли в секцию борьбы ЦСКА: поздно, сказали, спортивный резерв воспитывают раньше. Дед в обеденный перерыв, в форме, привёз меня к начальнику клуба и попросил взять внука без претензий на олимпийские рекорды. Вызвали старшего тренера по классической борьбе, и в коридоре тот подошёл к деду: «Иван Лукич, вы меня не помните? Вы мне в Мурманске квартиру выделяли». Дед был председателем квартирной комиссии ВВС и решал такие дела сам, при просителе. Майор запомнил это на всю жизнь. «Не беспокойтесь за внука, буду смотреть, как за родным сыном». И смотрел. Постоять за себя я с тех пор умею.

Дед пережил бабушку ровно на год. Когда она умерла после операции, он потерял интерес ко всему, слёг и ушёл вслед за ней. Полвека они держали друг друга, и когда одной опоры не стало, вторая не устояла.

Четвёртый: смех

Устоявшие умели посмеяться над собой, над своими должностями, страхами и планами. Смех не давал им принять себя всерьёз настолько, чтобы потерять равновесие. Кто способен пошутить про собственную доску почёта, тот с неё не падает: он с самого начала знает, что это просто доска.

Пятый: память

Они помнили, откуда пришли: пятиэтажку, коммуналку, отцовскую строку, бабушкину поговорку. Память работала как балласт и не давала кораблю опрокинуться на крутой волне. Человек без памяти лёгок, а лёгкое уносит первым же ветром.

Опорой бывает и знание своей родословной. Свою я знаю до десятого колена, мои внуки до двенадцатого. Родовая спесь тут ни при чём. Но если за спиной у тебя десять поколений, переживших войны, голод и революции, трудно поверить, что именно твоя беда и есть конец света.

Шестой: смысл

У них было «ради чего», не обязательно высокое, иногда совсем домашнее: вырастить детей, достроить дом, дописать книгу, долечить больного. Устоявшим было куда возвращаться, и это, как ни странно, оказывалось важнее, чем куда стремиться.

Седьмой: умение уйти вовремя

И последнее, самое редкое: они умели уйти с должности, из бизнеса, из компании, из-за игорного стола раньше, чем их оттуда вынесут. Этому нигде не учат и за это не дают медалей. Цицерон, Сенека и прочие древние мудрецы писали об этом трактаты и сами им, как правило, не следовали. Устоявшие следовали.

Общий знаменатель

Семь способов устоять зеркально повторяют семь способов упасть. Падение – это крен в одну сторону. Устойчивость – равновесие сразу по нескольким осям, и каждая подстраховывает остальные. Дело держит, когда подводят люди, люди держат, когда отнимают дело, смех выручает, когда изменяет мера, память – когда теряется смысл. Инженеры называют это запасом прочности.

Отец написал книгу «Ванька-встанька» и любил этот образ больше любой метафоры: упал – встал, снова упал – снова встал. Секрет игрушки знает каждый ребёнок, центр тяжести у неё внизу. Как ни толкай, поднимется. Человек с низким центром тяжести, с укоренёнными ценностями и спокойным отношением к потерям, так же устойчив: толкнуть его можно, можно даже опрокинуть, а сломить нельзя. Деда, кстати, звали Иваном. К отцовскому образу он добавлял армейское правило: любая жизненно важная система должна быть продублирована. Откажет одна, сработает другая. По этому правилу я построил свой дом на Дону: газ, печи, камины и буржуйка на случай, если откажет всё остальное. Со стороны это похоже на чудачество, но только до первого отключения газа. По тому же правилу устроена и устойчивая жизнь.

Ещё один собирательный портрет, с обратным знаком. Назову его М. В девяностые его институт закрылся, зарплату полгода не платили, друзья ушли в бизнес и звали с собой. М. ушёл, только не в бизнес, а в соседний город, где ещё работал завод и был нужен его опыт. Денег у него стало меньше, чем у друзей, а забот больше. Через десять лет половины друзей не было в живых. М. до сих пор работает, растит внуков, по субботам играет в шахматы с теми, кто остался, а когда его спрашивают о секрете, отвечает, что секрета нет. Просто он никогда не брал больше, чем мог переварить. Цепочку биолога он, разумеется, никогда не слышал.

Глава восемнадцатая. Безымянные и нерождённые За кадром

Если сравнивать две эпохи не только по тому, кого вырезали с фотографии, но и по тому, кто сгинул безымянным, картина получится объёмнее и тревожнее.

Безымянные встречались друг с другом и по разные стороны вражды. В войну бабушка с мамой жили в эвакуации на Урале, у озера Балтым. В школу вместе с детьми комсостава ходили дети раскулаченных и выселенных. Они кидали в девочек из командирских семей ледышками и кричали: «Немцы придут – мы вас в Балтыме утопим!» Отцы одних воевали на фронте, отцов других когда-то привезли сюда в теплушках. Десятилетние дети уже несли на себе обе руки эпохи: ту, что вычёркивала, и ту, что мстила за вычеркнутых.

Бывало и наоборот: враги на время переставали быть врагами. В декабре 1914 года на нескольких участках Западного фронта английские и немецкие солдаты без всякого приказа прекратили огонь, вышли на ничейную землю и обменялись подарками, а кое-где, по рассказам участников, даже погоняли мяч. Командование обеих сторон позаботилось, чтобы такое больше не повторилось. Имён этих солдат история почти не сохранила. Безымянными бывают не только жертвы, но и те, кто на один день отказался убивать.

На снимке, который Владимир Яковлевич год за годом кромсал маникюрными ножницами, стояли люди заметные: передовики производства, командиры Гражданской, герои революции. Их имена что-то значили, их лица узнавали, и вычищали их поимённо. Но рядом жили другие, куда более многочисленные. Они никогда не попадали ни на одну коллективную фотографию и сгинули безвестно, без имени, без строчки в некрологе, без судьбы, которую потом можно было бы пересказать за вечерним чаем.

Моё время принято считать свободным от таких жертвоприношений: машина государственного насилия остановилась, тоталитаризм рухнул, значит, кончились и жертвы. Я с этим не согласен. Моя эпоха оказалась не менее прожорливой. Она тоже пожирала людей, только другими способами.

Аллеи ровесников

Вспомним кладбища Свердловска, ставшего Екатеринбургом. Уралмашевские по одну сторону, центровые по другую. Стенка на стенку, банда на банду: молодые парни убивали друг друга за влияние, за право держать рынки и базары. Пройдите сегодня по этим аллеям, и увидите целые поколения, лежащие ряд за рядом, друг напротив друга: ровесники, погибшие в один год, а то и в один месяц. Свердловск не исключение, а лишь самый наглядный пример. Тот же счёт вели бандитский Петербург и десятки других городов.

Когда рынки поделили и переделили, по ним пошли наркотики, тише стрельбы и вернее её. За одно десятилетие героин из экзотики превратился в беду почти каждого крупного города. Люди уходили из семей, с работы, из жизни, сначала передозировкой, потом окончательно. В притонах уже не находили собственных вен и кололи куда придётся, лишь бы получить приход, а приход всё чаще приходил в облике смерти.

Добавим волну самоубийств девяностых. Это были люди, не вписавшиеся в рынок и не пережившие крушения веры: верили в коммунизм, а столкнулись с диким капитализмом без человеческого лица. Многим было стыдно жить дальше.

В 1995 году уровень самоубийств в России достиг 41,4 на сто тысяч жителей62, одного из самых высоких в мире. За этой цифрой не только столицы, но и провинция, о которой столичные хроники вспоминают редко: моногорода, где закрывался единственный завод, а вместе с ним исчезали работа, смысл и будущее целого города. Большинство безымянных девяностых жило именно там. Масловка, куда я перебрался в 2010 году, к тому времени стояла пустой: в деревне не осталось ни одного жителя.

Три измерения потерь

Если свести спор двух эпох, Владимира Яковлевича и моей, к цифрам, картина выйдет отрезвляющая.

Сначала люди. Эпоха Владимира Яковлевича – это голод начала тридцатых, унёсший, по разным оценкам, от пяти до семи миллионов жизней; репрессии и лагеря, от одного до нескольких миллионов расстрелянных и погибших в заключении; Великая Отечественная, около двадцати семи миллионов.63 Моя эпоха обошлась без единовременной катастрофы, у неё тихая убыль, растянутая на десятилетия: с 1992 года смертность в России устойчиво превышает рождаемость. Демографы называют это «русским крестом».64 В сумме несколько миллионов сверхсмертности и сопоставимый недобор рождений.

Бывают безымянные, которых забыли сразу две страны. В 1916 году Россия, верная союзу, отправила во Францию экспедиционный корпус, десятки тысяч солдат. Они дрались в Шампани, под Реймсом, и там их до сих пор называют спасителями Шампани. Потом в России пал царь, корпус взбунтовался, в лагере Ла- Куртин русские стреляли в русских на чужой земле, а дома от них отреклись и белые, и красные. Многим некуда было возвращаться, и первыми русскими таксистами Парижа нередко становились они. Памятник русскому солдату на набережной Сены у моста Александра III поставили только в наши дни, поздно и виновато. Я показывал его внуку: красота наверху, кровь внизу, у воды.

62 По данным Росстата и Всемирной организации здравоохранения.
63 Оценки потерь приводятся по: Вишневский А. Г. (ред.) Демографическая модернизация России, 1900– 2000. М.: Новое издательство, 2006.
64 Термин, описывающий пересечение кривых рождаемости и смертности; см.: Вишневский А. Г. (ред.) Демографическая модернизация России, 1900–2000. М.: Новое издательство, 2006.

За круглыми цифрами легко потерять счёт, поэтому вернусь к одной семье. Из одиннадцати братьев Туркелей, ушедших на Великую Отечественную из одной запорожской деревни, вернулись четверо: солдат, старшина, майор и генерал. Семеро легли на разных фронтах. Таких семей были тысячи. Но когда это твоя семья, цифры перестают быть статистикой.

Потом территория. Эпоха строительства при всей её кровавой цене территорию наращивала: после войны в состав страны вошли Прибалтика, часть Восточной Пруссии, Южный Сахалин и Курилы. Эпоха разрушения обернулась самым большим сжатием за всю историю страны. После распада Союза в 1991 году население России оказалось почти вдвое меньше, чем у Союза: сто сорок восемь миллионов вместо двухсот девяноста.

И благосостояние. Экономика тридцатых росла жестоко и вширь, ценой человеческих жизней, но росла: индустриализация в разы подняла промышленное производство. Экономика девяностых пережила обвал, сопоставимый с последствиями войны. По оценкам экономистов, с 1989 по 1998 год производство сократилось примерно на 45 процентов65, тогда как в Великую депрессию 1929–1933 годов экономики Запада теряли в среднем около трети.

Знака равенства эти цифры не дают, масштаб потерь середины века несопоставим. Но и утешения не дают. Без войны и без террора, в мирное время, страна теряла людей с такой скоростью, с какой их теряют на войне. Американский демограф Николас Эберштадт назвал это мирным демографическим кризисом66.

Причины противоположны. Там организованное государственное насилие, спущенное сверху, оформленное приказом, статьёй, планом. Здесь стихийная катастрофа безвластия: государство не убивало напрямую, оно самоустранилось и оставило миллионы людей наедине с рынком и криминалом. Там идеология, требовавшая жертв во имя будущего. Здесь никакой идеологии, кроме права сильного. Но в обоих случаях удар пришёлся сразу по людям, по территории и по благосостоянию. Ни одну из эпох это не оправдывает. Это диагноз обеим.

И самый неудобный вывод для того, кто прожил обе эпохи на собственной шкуре. Ни тоталитаризм, ни либерализм сами по себе не гарантируют человеку ни жизни, ни будущего его детей. Гарантией может быть только то, о чём говорил мне Владимир Яковлевич, а потом и отец: умение выбирать и удерживать равновесие, какая бы вывеска ни висела над эпохой.

65 Оценка совокупного спада производства в 1989–1998 годах и сопоставление с Великой депрессией – по работам экономиста В. В. Попова. См. также: Transition: The First Ten Years. Analysis and Lessons for Eastern Europe and the Former Soviet Union. Washington: World Bank, 2002.
66 Eberstadt N. Russia's Peacetime Demographic Crisis: Dimensions, Causes, Implications. Seattle: National Bureau of Asian Research, 2010.

Опора на исследования

Чтобы три измерения потерь не показались авторской метафорой, назову тех, кто профессионально считал цену девяностых. Российскую сверхсмертность десятилетиями изучали французские демографы Франс Меле и Жак Валлен67. Николас Эберштадт писал о мирном демографическом кризисе России. Анатолий Вишневский и Институт демографии годами публиковали данные о «русском кресте». Экономический обвал задокументирован ещё подробнее, в докладах Всемирного банка, Международного валютного фонда и Европейского банка реконструкции и развития.

О передовиках

И всё же эта книга не о безымянных. На фотографии Владимира Яковлевича не было безвестных крестьян и рядовых красноармейцев, там стояли те, кто выбился наверх. Притчи этой книги о таких же людях моего времени, поднявшихся из обычной хрущёвской пятиэтажки к виллам на Лазурном берегу и замкам в Италии. О судьбах замысловатых, ярких, почти невероятных и всё же кончившихся печально. У безымянных есть статистика, у передовиков есть истории.

Ошибка Менделеева

«Статистика знает всё», – уверяли Ильф и Петров. Дмитрий Иванович Менделеев, подаривший миру периодическую систему, был не только великим химиком, но и страстным статистиком. В работе «К познанию России» (1906)68 он взял данные переписи 1897 года, нашёл устойчивый темп прироста населения и продлил его в будущее. Арифметика простая и на первый взгляд безупречная: сложный процент, умноженный на столетие, дал к 2000 году около шестисот миллионов человек.

Вышло иначе. В 2000 году в России жило около ста сорока шести миллионов человек. Современные демографы сделали поправку на территории, отошедшие от страны, и на снижение рождаемости, неизбежное для всякой взрослеющей страны, и получили около двухсот восьмидесяти миллионов.69 Столько людей могло бы жить сегодня в нынешних границах, не случись того, что случилось. Почти сто сорок миллионов разницы – цена века.

Интересна эта ошибка тем, что она обнажает. С арифметикой у Менделеева всё было в порядке. Он ошибся в природе исторического времени: продлил мирный, растущий, во многом ещё аграрный девятнадцатый век

67 Meslé F., Shkolnikov V., Hertrich V., Vallin J. Tendances récentes de la mortalité par cause en Russie, 1965– 1994. Paris: INED, 1996.
68 Менделеев Д. И. К познанию России. СПб.: Издание А. С. Суворина, 1906. Прогноз на 2000 год – 594 млн человек.

69 Локосов В. В. Демографическое развитие России: динамика и социально-экономические риски // Вестник Российской академии наук. 2020. Т. 90, No 3. С. 251–258. Автор исходит из прогноза Менделеева и после поправок на территорию и снижение рождаемости получает около 280 млн человек.

в двадцатый, которому предстояло стать самым кровавым в истории. В его формуле не было ни одной из переменных, которые на деле решили судьбу страны: двух мировых войн, революции и Гражданской, голода двадцатых и тридцатых, коллективизации, репрессий и лагерей, новой войны с её десятками миллионов жертв и, наконец, катастрофы конца века, о которой шла речь выше.

Яма в квадрате

Каждая из этих катастроф била по демографии дважды. Она забирала жизни живущих и тех, кто должен был у них родиться. Не родились дети у погибших слишком рано. Не родились у выживших, но так искалеченных голодом, лагерем или войной, что им было не до семьи. Демографическая яма всегда в квадрате, она расходится через поколения, как круги по воде. Сто сорок недостающих миллионов – счёт века, выставленный одной цифрой.

Переменная, которой нет в таблице

У этой истории есть и последний урок. История не экстраполяция, в неё всё время вмешиваются величины, которых нет ни в одной таблице. Для страны это война и революция, для отдельного человека его выбор. Менделеев продлевал тренд, Владимир Яковлевич сломал хлеб пополам. Первый ошибся в разы, второй выжил.

Иногда эта переменная решает судьбу не одного человека, а целого мира. В ночь на 26 сентября 1983 года подполковник Станислав Петров дежурил на командном пункте системы предупреждения о ракетном нападении. Система сообщила о пуске пяти американских ракет. По инструкции он должен был немедленно доложить наверх, где решали бы вопрос об ответном ударе. Петров рассудил, что настоящая война не начинается с пяти ракет, и счёл сигнал ложным. Он оказался прав: спутник принял за пуски солнечные блики на облаках. Предотвращённая катастрофа не оставляет ни жертв, ни развалин, только запись в архиве, и мир узнал об этой ночи лишь через пятнадцать лет. Таких безымянных история почти не помнит: они спасли тех, кто так и не узнал, что был спасён.70

В своей ошибке Менделеев был в хорошей компании. За сто лет до него Томас Мальтус предсказал71, что человечество неизбежно упрётся в голод, потому что население растёт быстрее урожаев. Урожаи, однако, научились расти быстрее. В 1972 году Римский клуб выпустил доклад «Пределы роста»72 с компьютерными сценариями грядущей нехватки ресурсов. О самих сценариях спорят до сих пор, но многие сроки «конца

70 Подробнее об этом эпизоде и о катастрофах, которые не состоялись, см.: Борев В. Ю. Четыре всадника Апокалипсиса: символика конца времён как модель фаз и этапов глобализма // Момент Истины: информационный портал. Рубрика «Мнения», колонка Владимира Борева. 14.07.2026. URL: https://moment- istini.ru.

71 Malthus T. R. An Essay on the Principle of Population. London: J. Johnson, 1798.
72 Meadows D. H., Meadows D. L., Randers J., Behrens W. W. The Limits to Growth. New York: Universe Books, 1972.

нефти», которые тогда уверенно называли газеты, давно прошли, а нефть осталась. История долгосрочных прогнозов – это история умных людей, которые точно продлили в будущее именно то, что в будущем и изменится.

Отсюда скромный вывод для всякого, кто строит планы на жизнь: экстраполяция – лучший способ узнать, каким будущее не будет. Менделеев, впрочем, был великодушнее большинства прогнозистов. Он хотя бы ошибся в сторону надежды.

Часть пятая. Коллективный портрет века

Теперь снимок можно собрать целиком. Век перелома, пустое место там, где был проект, народная летопись в анекдотах и империя муляжей, которая на этом пустом месте выросла, с колоннами, башенками и гипсокартоном. А в последних кадрах уже проступает третья эпоха, наша с вами.

Глава девятнадцатая. Век перелома Двойная экспозиция

Если сфотографировать мой век целиком, с начала пятидесятых прошлого столетия до начала пятидесятых нынешнего, выйдет снимок с двойной экспозицией. Одни и те же лица на двух несовместимых фонах. На одной половине кадра недостроенный коммунизм, на другой недостроенный капитализм. Шов проходит по 2000 году.

Люди на этом снимке размыты, потому что стояли на обеих половинах сразу. Моё поколение родилось при одном строе, выросло под обещание другого, а состарилось при третьем. Мы не переезжали из страны в страну, это страны проезжали сквозь нас.

Рисунок 1. Век перелома: большие и малые эпохи, поколения, зона перелома и шов 2000 года

Два недостроя

Первая половина жила обещанием коммунизма к 1980 году. К 1980-му вместо коммунизма пришли Олимпиада и дефицит. Вторая половина жила другим обещанием: будет «как на Западе», рынок сам всё расставит. Перестройка хотела социализма с человеческим лицом, по лозунгу Пражской весны 1968 года73, а получила капитализм с лицом нечеловеческим. Старый анекдот объяснял разницу между строями так: при капитализме человек эксплуатирует человека, а при социализме наоборот. Мой век успел проверить на себе обе половины анекдота. Ни один проект не достроили, и оба так и остались стоять рядом, как два недостроя на одном участке.

Пары

Каждое место на этом снимке существует в двух экспозициях. Доска почёта и лента социальной сети. «Слава КПСС» на крыше и рекламный щит на той же крыше. Очередь за колбасой и очередь за новой моделью телефона. Дефицит и кредит. Партбилет и визитка с должностью. Ковёр на стене и плазма на том же гвозде. Анекдот на кухне и мем в чате. «Всё вокруг колхозное» и «всё вокруг моё» за высоким забором. Страх доноса и страх коллектора. Парадный портрет и глянцевая обложка.

Эмблемы шва

Там, где две экспозиции совпали в одной точке, получились эмблемы века. Храм Христа Спасителя взорвали74, на его месте десятилетиями работал бассейн «Москва», а к 2000 году храм отстроили заново. Весь век перелома уместился в одном адресе. В декабре 2000 года, точно на шве, гимном страны снова стала советская мелодия Александрова75 с новым текстом того же автора слов, Сергея Михалкова. Двойная экспозиция в звуке.

Есть у шва и зарубежная эмблема. В Сан-Рафаэле на Лазурном берегу на деньги семьи Толстых когда-то построили дом «Эрмитаж», приют для стариков из первой эмиграции. Я бывал там после фестиваля русского кино, который учредил в тех краях: приносил сладости, пил чай, слушал людей, помнивших Россию не по учебникам. Когда умер последний из них, дом снесли и построили на его месте коммерческие корпуса. Уцелела только маленькая церковь в васнецовском духе, потому что по французскому закону храм сносить нельзя. Теперь она стоит посреди торгового комплекса и одна напоминает, что здесь была Россия.

73 Курс на «социализм с человеческим лицом» связан с реформами руководства Компартии Чехословакии во главе с Александром Дубчеком в 1968 году.
74 Храм взорван 5 декабря 1931 года; бассейн «Москва» действовал на его месте с 1960 по 1994 год; восстановленный храм освящён в августе 2000 года.

75 Федеральный конституционный закон «О Государственном гимне Российской Федерации» от 25 декабря 2000 года; текст С. В. Михалкова утверждён указом Президента РФ 30 декабря 2000 года.

Орденская планка деда на малиновом пиджаке внука. Новогодний обряд с теми же фильмами и теми же салатами, что в семьдесят пятом, только в другой стране и по другим ценам. Пожалуй, это едва ли не единственное, что пережило шов нетронутым.

Эпоха без проекта

У самого шва снимок темнее всего, там девяностые. Времена были невероятные. Разборки с покушениями, заказами и взорванными машинами стали обычным делом. Криминальные авторитеты «разруливали» споры кооператоров, а потом сами гибли в таких же разборках, будто аннигилируя друг друга. Знаменитый вор в законе взлетел на воздух в собственном «Мерседесе». Известного спортивного и криминального деятеля, который незадолго до того произносил длинные речи с экрана центрального телевидения, застрелил снайпер у выхода из бани.

В те же годы лидер японской секты, позже устроившей газовую атаку в токийском метро, покупал ежедневный час на радио «Маяк»76 для проповедей на непонятном языке, выступал в лучших московских вузах и собирал медитирующих на стадионе «Олимпийский». А его эмиссары тем временем скупали в России оружие.

По телевизору экстрасенс заряжал воду через экран. Другой гипнотизировал огромные залы, и добрая половина зрителей после первых доз массового внушения так и не пришла в себя, раз за разом попадаясь на новые аферы и финансовые пирамиды. Народ метко окрестил эти годы «лихими девяностыми». Вдова первого президента позже попыталась переиначить это название и назвала их «святыми».

Портрет девяностых

Если свести все нити в один портрет, получится десятилетие, которое меняло кожу быстрее, чем успевало понять, что с ним происходит. Страна, вчера жившая по единому плану и на едином языке лозунгов, в одночасье осталась и без плана, и без языка. Пустоту заполнили чем пришлось: кооперативами и рэкетом, экстрасенсами и сектантами, ваучерами и пирамидами, партиями-однодневками вроде голубого движения и настоящими кровавыми войнами за рынки и заводы.

Виктор Черномырдин, премьер тех лет, сформулировал закон эпохи точнее любого философа: «Хотели как лучше, а получилось как всегда»77. Эту фразу стоило бы высечь на фронтоне десятилетия, рядом с ценником.

76 В 1992–1995 годах «Аум Синрикё» вела в России массированную кампанию: ежедневную радиопрограмму, выступления в вузах, мероприятия на стадионе «Олимпийский»; число её последователей в России оценивалось от десяти до нескольких десятков тысяч. В 1995 году деятельность организации в России запрещена.

77 Фраза произнесена В. С. Черномырдиным на пресс-конференции 6 августа 1993 года. 75

В этом десятилетии одинаково легко было разбогатеть и погибнуть, и нередко по одной и той же причине. Голубое движение Юры и Гены, кооператив Жоры и Вити – обычные единицы того ряда, который потом подытожат демографы и экономисты: недостроенные состояния, недожитые жизни, нерождённые дети. Государство в эти годы не столько правило, сколько отсутствовало, и в пустоту хлынуло всё сразу, предприимчивость и жестокость, надежда и отчаяние.

Поэтому «лихие» и «святые» девяностые не спорят друг с другом. Это два взгляда на одну и ту же прореху в ткани государства. Одним она казалась ямой, в которую невозможно не упасть, другим окном, в которое надо успеть впрыгнуть. Статистика главы о безымянных – о тех, кто упал. Притчи этой книги о тех, кто впрыгнул и всё равно сорвался.

Дыра, которую нечем залатать

Юра с его движением, Гена с рулеткой, Жора с золотом в цинке, Витя со своими старушками при всей несхожести судеб действовали в одном и том же безвоздушном пространстве, в вакууме, который остался после того, как рухнула прежняя вера. Красная идея выдохлась раньше, чем страна придумала ей замену. Там, где прежде стоял образ будущего, пусть кривой, пусть насквозь фальшивый, образовалась дыра.

Без проекта, о котором шла речь в начале третьей части, государство ущербно, как здание без несущих стен. У него нет ни общей меры добра и зла, ни направления, куда оно ведёт своих граждан. Девяностые стали первым за столетие временем без проекта.

Дед назвал бы это одним армейским словом: полиморсос, политико-моральное состояние. Так в армии называют то неуловимое, от чего зависит, будет подразделение сражаться или побежит. Решает не вооружение и не численность, а вера бойцов в правоту своего дела и готовность стоять до конца. Оружия, заводов и людей у страны в девяностые было ещё много. А полиморсос упал почти до нуля.

Конституция 1993 года закрепила это буквально. Её статья 13 гласит78, что никакая идеология не может устанавливаться в качестве государственной или обязательной. Толкуют её по-разному. Одни видят в ней прививку от семидесяти лет обязательной идеологии и шестой статьи советской конституции. Другие, и я в их числе, видят узаконенную пустоту. Есть и те, кто считает её следом западных советников той поры, когда страна, проигравшая холодную войну, переписывала свои основы. Спор об этом не окончен.

Здесь важно ещё одно различие. Потери территории, экономики, населения можно подсчитать задним числом и уложить в одну строку статистического ежегодника: ущерб нанесён, счёт закрыт. Дыра на месте общего проекта – потеря другого порядка, бомба замедленного действия. Территорию и заводы страна теряет один раз. Без общего образа будущего она теряет что-то каждый следующий год, потому что эта дыра

78 Конституция Российской Федерации, ст. 13, ч. 2.
76

зияет в живом настоящем. Пустоту, узаконенную сверху, снизу неизбежно заполняют не лучшие побуждения человека, а худшие: казино, секты, аферы, банды.

Слово «полиморсос» я знал с детства, и с двух сторон. Дед по отцу, Борис Семёнович, в Гражданскую носил три ромба комкора, но строевым командиром не был: комиссар армии и фронта, он поднимал полиморсос. Дед Иван Лукич проявлял его в бою и, как рассказывали в семье, по глазам лётчика видел, кто вернётся из вылета. По тому же семейному преданию, позже он помогал Константину Платонову, одному из основателей нашей авиационной психологии, понять, что держит лётчика в кабине, когда разумных причин держаться уже нет. Один поднимал, другой проявлял. Знакомы они не были, пока их дети не создали семью.79

У полиморсоса, как у термометра, есть шкала. Ниже нуля лежит уныние, твёрдая вера в то, что делать что- либо бесполезно, и девяностые подошли к нему вплотную. Выше апатия и безразличие, ещё выше спокойная норма, когда человек делает должное не потому, что горит, а потому, что таков. Над нормой воодушевление, затем экзальтация и экстаз, а на самом верху распад: фанатизм, у которого не осталось совести, и одержимость, у которой не осталось общего дела. Ниже нормы – тлен при жизни, на самом верху – тлен огненный. Всё живое и долговечное рождается между ними. Это та же мера, о которой шла речь в шестой главе, только приложенная к целому народу.

Наполеону приписывают правило: на войне моральное относится к материальному как три к одному. Значит, полиморсос надо мерить так же внимательно, как запас снарядов. Полководец, который считает одни снаряды, похож на врача, который меряет одну температуру: полиморсос – иммунная система народа. После февраля семнадцатого солдатские комитеты в русской армии стали решать голосованием, наступать или нет, а полиморсос, поставленный на голосование, уже мёртв. И ещё одно армейское наблюдение: страх и полиморсос – антонимы. Страх заставляет стоять, полиморсос ведёт вперёд.

Попутный ветер

Сенека писал, что нет попутного ветра80 для того, кто не знает, в какую гавань плывёт. Моя эпоха так и плыла, без карты, без компаса, без порта назначения, в надежде, что куда-нибудь да вынесет. Кого-то вынесло на виллу на Лазурном берегу, кого-то в канаву, и тех и других по одной причине.

Но вывод касается не только эпохи. Если проекта нет у эпохи, он должен быть у человека. Выбор и равновесие и есть такой проект, частный, негромкий, единственный, который не отменишь ни статьёй

79 Подробнее о полиморсосе и о двух дедах см.: Борев В. Ю. Полиморсос и нетленка: Победа духа над тленом // Момент Истины: информационный портал. Рубрика «Мнения», колонка Владимира Борева. 11.08.2026. URL: https://moment-istini.ru.
80 Сенека. Нравственные письма к Луцилию, LXXI, 3.

закона, ни сменой вывески. Владимир Яковлевич держался за него там, где проекта у эпохи было слишком много. Нам пришлось держаться за него там, где его не было вовсе.

Пустая рамка

Правый край снимка, с 2025 по 2050 год, ещё пуст. Так честнее: портрет незаконченной эпохи изнутри не допишешь. К этой пустой рамке я вернусь в самом конце книги.

Глава двадцатая. Анекдот как летопись Единственная свободная пресса

Если бы от советской эпохи не осталось ни газет, ни архивов, её историю можно было бы восстановить по анекдотам. Анекдот был единственной свободной прессой страны, без редактора, без цензуры, без тиража и без гонорара. За него могли дать срок и давали: в тридцатые за рассказанный анекдот судили по статье81. Поэтому анекдоты оттачивались, как приговоры, без единого лишнего слова и лишнего свидетеля.

Былины тех, кто умел писать

Мой отец посвятил этому жанру не одну книгу. В «Сталиниаде» и в других работах он обосновал мысль, которую считал своим теоретическим открытием и которой неизменно открывал предисловия.

Обычно культура движется от устного к письменному: сначала былины и сказания, потом летописи и книги. В советское время она двинулась обратно. Люди, умевшие писать, перестали доверять бумаге, потому что написанное могло стать уликой, а рукопись вещественным доказательством. Сокровенное знание, подлинные факты, настоящие ценности снова пошли из уст в уста, как в дописьменные времена. Отец называл это интеллигентским фольклором, былинами и сказаниями тех, кто умел писать, но не доверял бумаге.

Переходя из уст в уста, история обкатывалась, как камень в реке. Она теряла лишние подробности, обретала форму и ритм и становилась историческим анекдотом или преданием. С этой точки зрения анекдот не шутка, а былина эпохи, где вместо Ильи Муромца вождь, а вместо Соловья-разбойника следователь. Пожалуй, это был единственный жанр, в котором академики и дворники работали на равных и одинаково рисковали авторством.

Самый известный пример такого недоверия к бумаге – Надежда Мандельштам. Годами она держала в памяти стихи арестованного и погибшего мужа, не решаясь целиком доверить их бумаге, и вынесла их из эпохи в собственной голове, как выносят из пожара самое ценное.82

Устное предание умело не только хранить, но и защищать. Мой двоюродный дед Павлуша, деревенский печник, рассказывал, как обороняется его ремесло. Печник жил у хозяина, пока клал печь, а расплачивались с ним в конце, и о расплате нередко «забывали». На этот случай в трубе подвешивали на ниточке птичье перо, и печь начинала дымить в дом, или замуровывали в кладку куриное яйцо. Если расплатились по совести, мастер незаметно выковыривал его обратно. Если нет, уходил со словами «Бог вам судья», и через

81 Статья 58-10 Уголовного кодекса РСФСР 1926 года («антисоветская агитация и пропаганда»). 82 Мандельштам Н. Я. Воспоминания. Нью-Йорк: Издательство им. Чехова, 1970.

несколько недель в доме стоял такой дух, что жить было невозможно. Слава о печниках-колдунах шла впереди мастера и работала лучше любого договора: народная молва держала над ремеслом свой зонт.

Рассказы Владимира Яковлевича за чаем из того же ряда. Он ничего не записывал, он рассказывал. А я запоминал, как запоминают былину: дословно, с паузами, с той интонацией, с которой она была произнесена.

Летопись в анекдотах

Тридцатые укладываются в одну фразу. «Как живёте?» – «Как в автобусе: одни сидят, другие трясутся».

Оттепель с её коммунизмом на горизонте – в другую. «Что такое горизонт?» – «Воображаемая линия, которая удаляется по мере приближения».

Застой изложило армянское радио. «Что будет, если в пустыне Сахара построить социализм?» – «Сначала ничего. Потом начнутся перебои с песком».

Перестройку описала очередь за водкой во время антиалкогольной кампании. Один не выдерживает: «Всё, пойду убью Горбачёва». Через час возвращается: «Там очередь ещё больше».

Девяностые достались новым русским. Встречаются двое в одинаковых галстуках. «Где брал?» – «В бутике, за двести долларов». – «Эх ты! За углом такой же за четыреста». В этом анекдоте вся империя муляжей: цена важнее вещи, видимость дороже сущности.

Предание о маршале

Одно такое предание я слышал от людей, знавших героя лично. Маршал Рокоссовский, министр обороны Польши, у которого дед был заместителем, бывал у нас под Варшавой, в Хеленове. Мне было тогда около трёх лет. Он сажал меня на колени и давал поиграть своей фуражкой. Бабушка строго предупреждала: «Будешь сидеть на коленях у дяди Кости, никогда не болтай ногами». Почему, я узнал много позже. Перед войной Рокоссовского арестовали, и, как рассказывали в семье, он долгие дни простоял в застенке по колено в ледяной воде. Ноги остались искалеченными на всю жизнь.

В командирской среде о нём ходила легенда. В сорок третьем Сталин велел сделать парадные портреты всех командующих фронтами, в полный рост, при орденах, чтобы повесить в каждом штабе. Рокоссовского разыскали в последний день в какой-то коммунальной квартире. Он вышел из-за занавески в нательном белье, надел китель, сел в кресло и сказал: «Снимайте». – «Надо в полный рост, товарищ генерал». – «В полный рост не буду. Снимайте так». Сапоги на больные ноги он надевал раз в сутки. Когда Сталину

показали колоду портретов, кто-то (легенда называет Берию) заметил: все стоят, а Рокоссовский сидит, зазнался, сидит без штанов. Сталин подумал и ответил: «Что будем делать? Завидовать будем».

Здесь видна отцовская формула в действии: история, обкатанная пересказом, как камень в реке. Правда ли в ней всё до последнего слова, не скажет никто. Но эпоху она передаёт точно: на парадном снимке есть один человек, который отказался встать в полный рост, потому что не мог стоять.

Предание умеет и приврать, и тут нужна осторожность. Американский писатель Вашингтон Ирвинг в биографии Колумба 1828 года во многом пустил в оборот историю о том, как матросы боялись свалиться с края плоской Земли. Образованные люди того времени давно знали, что Земля – шар, а матросы боялись куда более прозаичных вещей: что кончатся вода и сухари. Но выдумка оказалась сюжетнее правды, и её до сих пор пересказывают в школах. Массовая память охотно достраивает историю подробностями, которые лучше ложатся в сюжет. Поэтому я и держусь правила, о котором сказал в начале: передаю услышанное так, как услышал, и не выдаю пересказ за протокол.83

Смерть анекдота

Анекдоту нужно давление, как пару нужен котёл. Когда давление спало, анекдот стал слабеть. Новых русских высмеивали ещё лет десять, а потом жанр тихо ушёл на пенсию. Его место занял мем, картинка с подписью, которую пересылают миллионы. Мем быстрее, смешнее и безопаснее. У него нет ни автора, ни риска. Анекдот был поступком, а мем всего лишь реакция.

Смех как равновесие

Виктор Франкл писал, что даже в концлагере юмор был оружием души в борьбе за самосохранение: он позволял хоть на несколько секунд подняться над обстоятельствами. Владимир Яковлевич, рассказывая свои истории, не шутил, но в его будничной интонации было то же самое, умение смотреть на страшное с небольшого расстояния. Смех и даёт такое расстояние.

Народ, который шутил над генеральной линией, сохранял равновесие там, где серьёзность ломала. Кто умеет посмеяться над собой, падает реже, потому что вовремя замечает, что начал принимать себя всерьёз. А с доски почёта первыми падают те, кто никогда над собой не смеялся.

Отсюда последнее правило этой главы: смейся. Смех – самый дешёвый и самый надёжный способ держать равновесие. И подделать его нельзя, искусственный смех слышен сразу, как опилки в хлебе.

83 Irving W. A History of the Life and Voyages of Christopher Columbus. New York, 1828. 81

Глава двадцать первая. Империя муляжей Первый муляж

Первым муляжом в моей жизни был хлеб из рассказа Владимира Яковлевича, тяжёлый, сытный, похожий на хлеб во всём, кроме одного: он не был пищей. Бодрийяра я прочёл много позже, но всё, что я потом понял о подделке, было в этом хлебе с самого начала.

Муляж – тот же хлеб из опилок, только с лагерной пайки он перешёл на всю жизнь. Симулякр – хлеб, в котором не осталось даже воспоминания о муке84, копия, у которой, по Бодрийяру, оригинала нет вовсе. Учёные называют это на французский манер. Народ называет короче и злее: фальшак, фуфло, пустышка.

Империя, накормленная опилками

В 1983 году американский президент назвал Советский Союз империей зла.85 Через восемь лет её разобрали руками противников и, я в этом убеждён, при деятельной помощи изнутри. На расчищенном месте началась стройка, куда тише, но не меньше размахом. Строили империю муляжей, страну, где форма пережила содержание, где всё вроде бы есть и как будто ничего нет, где хлеб из опилок выдают уже не в одной лагерной столовой, а у каждого прилавка.

Возводили её победители холодной войны, те, кто получил именные медали «За победу в холодной войне» и десятилетиями работал на слом советского проекта. Сами они, впрочем, ничего бы не построили: большой стройке нужны местные бригадиры, прорабы и поставщики. Эту роль охотно взяли на себя те, кто на развилке девяностых предпочёл почётное сотрудничество с победителями борьбе за подлинный суверенитет. Империя муляжей – не просто плохое качество и не просто коррупция. Это продолжение того же демонтажа: советский проект снесли одним ударом, а доламывают его медленно, по частям, заменяя каждый вынутый кирпич правдоподобной подделкой.

Выбор, надо признать, был понятным. Независимость означает ответственность, риск, труд и неизбежные конфликты. Встроенность в чужой порядок даёт кабинет, кредитную линию, место в рейтинге, поездки на форумы и чувство принадлежности к «цивилизованному миру». На развилке девяностых многие выбрали второе. За такой комфорт платят собственной волей, а кто перестаёт делать сам, начинает имитировать. Так вместо государства-проекта выросло государство-витрина. Не дом, а декорация дома: снаружи колонны, внутри фанера и гипсокартон. И чем громче с этой витрины говорили о величии, традициях и особом пути, тем яснее проступала за ней всё та же фактура, пустота, оформленная под содержание.

84 Baudrillard J. Simulacres et simulation. Paris: Galilée, 1981.
85 Речь Р. Рейгана перед Национальной ассоциацией евангелистов в Орландо 8 марта 1983 года.

Меню века

Империя муляжей выросла не на пустом месте. Опилки подмешивали в хлеб всё столетие, менялся только рецепт. Во времена моего детства его пекли из обещаний. Программа партии 1961 года объявила, что нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме. Обещание утоляло голод по смыслу: человек терпел очереди, тесноту и газетную ложь, потому что знал, ради чего. Расплату отложили на двадцать лет, а когда срок вышел, оказалось, что обещание в собственную жизнь не переваришь.

Справедливости ради, корни у империи муляжей советские. Ещё в застой ходила формула: «Они делают вид, что нам платят, а мы делаем вид, что работаем». Имитация была национальным видом спорта задолго до того, как её начали экспортировать и ввозить обратно. А строчку школьного марша «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью» острословы давно пели по-своему: «чтоб Кафку сделать былью». Империя муляжей лишь довела эту программу до конца.

Рядом с муляжом жила и параллельная, вполне настоящая экономика. Однажды разбился военно- транспортный самолёт, и комиссия обнаружила, что груз не соответствует документам. Самолёт вёз в Чехословакию караульные тулупы Дальневосточного округа, из романовской овчины, с воротником выше головы часового и длиной в пол. Там их стригли, перекраивали по парижским лекалам, красили в модные цвета и тем же бортом возвращали в гарнизоны, где через офицерский клуб модные дублёнки расходились по офицерским жёнам. Никто никому не платил: сырьё давальческое, все довольны. Неразумный запрет похож на плотину на пути живой воды. Вода не останавливается, под плотиной появляется промоина, и плотина вроде бы стоит, а вода уже идёт в обход. Страна, построенная на одних плотинах, рано или поздно уходит под воду.

Девяностые пекли хлеб из лёгких денег. Ваучер, который, как уверяли, будет стоить не меньше двух «Волг». Пирамиды, куда несли последнее. Напрасно думать, что на пирамиды попадались одни простаки. Когда в 1720 году в Англии раздувался пузырь Компании Южных морей, Исаак Ньютон, управляющий Монетным двором, вовремя продал её акции с прибылью, а на самом пике не удержался, купил снова и потерял, по позднейшим оценкам, около двадцати тысяч фунтов. Казино на каждом углу. Спирт сомнительного происхождения в нарядных бутылках, где опилки стали почти буквальными. Нулевые пекли из кредита и глянца: сытость обладания без труда, образ жизни с обложки, который можно примерить, не проживая. Наше время печёт из ленты. Человек сыт новостями и к вечеру не помнит ни одной мысли, сыт общением и одинок.

Каждая эпоха добавляла к прежним свой рецепт, и к концу века опилки оказались почти во всём. Так и сложилась империя муляжей: меню, в котором настоящая еда стала исключением.

Пять признаков

Пять признаков, по которым узнавался лагерный хлеб, точно описывают и эту империю.

Подделка насыщает быстрее настоящего. Муляж политики выглядит полнее самой политики: всё на месте, парламент, партии, выборы, оппозиция, дебаты, общественные палаты, молодёжные движения, вывески, кабинеты, бейджи, эфир. Нет только борьбы за разные образы будущего с непредрешённым исходом. Вместо неё спектакль с распределёнными ролями: одни изображают заботу, другие критику, третьи аналитику. У каждого муляжа свой реквизит: трибуна, микрофон, флажок, хэштег. А общая функция одна: убедить зрителя, что политическая жизнь существует, и тем самым избавить его от желания участвовать в ней по-настоящему. Инструкции спускают сверху не как идеологию, для неё нужны убеждения, а как методичку: как говорить о войне, о соседях, о прошлом, о будущем. Методичка задаёт не цели, а обороты речи. У настоящей политики есть цели, у муляжной речевые формулы. Выучил формулы, и ты уже государственник. Думать при этом не обязательно, а иногда и вредно. С телевизором то же самое: он не сообщает, а подменяет, и зритель выходит из эфира не с пониманием, а с эмоцией, единственным продуктом, которого от него ждут.

Ток-шоу с одними и теми же гостями, одними и теми же темами и одной и той же интонацией крика давно стали не журналистикой, а ритуалом. Телевизор строит параллельный мир, где все беды либо устроены врагами, либо героически преодолены властью, либо не существуют вовсе. Громче всех в этом хоре «патриотические» медиа, и они сами – чистый симулякр. Борьбу с Западом они изображают ровно в той форме, которая удобна самому Западу: громко, дико, легко пародируемо, подтверждая любой худший стереотип. Умная, выверенная защита национальных интересов такому эфиру не нужна. Ему нужна картинка «русского варвара», полезная по обе стороны границы. Это уже не идеология, а аутсорсинг вражеского образа.

Ценность подделки подтверждает толпа: рейтинг, тираж, охват, просмотры, «все так живут». В экономике роль толпы играет отчётность. Стратегии развития, национальные проекты, дорожные карты, премии за выполнение планов, написанных задним числом под уже случившееся. Отчётность живёт своей отдельной сытой жизнью, куда благополучнее той, что за окном. Освоенный рубль здесь ценится выше заработанного. Реальная экономика тем временем медленно разваливается, а рядом растёт и крепнет имитационная: освоение бюджетов, перекладывание денег из кармана в карман под видом «мер поддержки». Это уже не просто воровство, а целая хозяйственная культура, где отчёт о деле важнее самого дела.

Расплата отложена. В аптеке оригинальный препарат всё чаще уступает место «аналогу»: упаковка та же, название почти то же, а действие как повезёт. Оригинал исчезает то из-за цены, то из-за перебоев с поставками, то просто из списков, а на его место приходят дженерики, «импортозамещённые» формы и откровенные подделки, формально прошедшие все положенные процедуры. Разница обнаруживается там,

где обнаруживать её поздно, в анализах и диагнозах, а потом и в статистике смертности. И дело не в одном бракоделе, которого можно закрыть. Муляж здесь не исключение, а допустимая норма: настоящий контроль и настоящая фармацевтическая наука требуют труда, ответственности и готовности к конфликту интересов, а сотрудничество со схемой, как и везде в этой империи, даёт тихую сытую жизнь. В хозяйстве расплату откладывают так же. Закрытие производства называют «оптимизацией», уход технологий «переходом на отечественные решения», исчезновение отраслей «структурной перестройкой», а саму деградацию «отрицательным ростом». Каждому процессу упадка подобрано благозвучное имя, каждое имя внесено в отчёт, каждый отчёт с гордостью зачитан с трибуны. Счёт по этим словам предъявят не тем, кто их придумал.

Подделку нельзя переварить. На продуктовой полке молоко, которое неделями не скисает, колбаса, где мясо по остаточному принципу, «сыр» на растительных жирах под именем древней европейской традиции. Хлеб из муки, о происхождении которой лучше не задумываться. Перед нами уже не продукт, а наполнитель: гормоны, антибиотики, сахарозаменители и ароматизаторы, «идентичные натуральным». И это не случайные огрехи рынка, а норма, ставшая стандартом. Всё формально безопасно и юридически защищено. Вопрос только в том, какого человека из этого лепят. Человек – это то, что он ест, во что верит и за кого голосует. Если всё это муляжи, он и сам становится муляжом: снаружи гражданин, семьянин, профессионал, а внутри тревога, усталость и вечное подозрение, что обманули, только за руку не поймать. Так разбирается идентичность. Живая принадлежность к стране держится на опорах: языке, истории, хозяйстве, науке, школе, армии, вере. Когда каждую опору подменяют правдоподобной копией, которая ничего не несёт, человек остаётся «наследником великой страны» по документам и теряет всё, на чём это наследство держалось. Он живёт в декорации и понемногу сам становится её частью. Страна, собранная из таких опор, похожа на поддельную монету, на никель-муляж: снаружи металл, блеск и звон, а на изломе спрессованная пыль.

В Масловке, где я держу коров и варю сыр, мы различаем еду и пищу.86 Еда – то, что продаётся в супермаркете, переработанное, упакованное, сдобренное усилителями вкуса, чтобы утолять голод быстро, дёшево и не думая. Пища выращена и приготовлена с пониманием того, что ты закладываешь в собственное тело. Когда знаешь свою корову по имени и луг, на котором она паслась, её молоко – пища. Различие тут не во вкусе, а в самой природе вещей. То же самое отделяло баланду с очистками от тяжёлого лагерного ломтя.

Город понимает эту разницу хуже. Первую усадьбу я завёл ещё в Подмосковье, в деревне Козлово под Рузой. По нормам, оставшимся с советских времён, на человека полагалось двенадцать-пятнадцать соток, и гектар пришлось собирать из нескольких участков. Соседи-дачники приходили к нам за молоком для детей

86 Подробнее см.: Борев В. Ю. Еда и пища // Момент Истины: информационный портал. Рубрика «Мнения», колонка Владимира Борева. 2024. URL: https://moment-istini.ru.

и тут же возмущались, что коровы мычат и пахнут. Горожанин хочет молока, но не хочет коровы. Через десять лет я уехал на Дон, где возмущаться было некому.87

И подделка всегда выдаёт себя за главное. Идеология, которая должна бы всё это скреплять, тоже муляж: ни текста, ни автора, ни внятного содержания, одни сигнальные слова, работающие как пропуск. «Традиционные ценности», «суверенитет», «многополярность», «духовность»: произнёс – свой, не произнёс – подозрительный. Что за ними стоит, похоже, не знает никто, включая тех, кто их распространяет. Хлеб из опилок называл себя хлебом. Голограмма идеологии, мерцающая в нужных местах, называет себя святыней.Такая идеология хуже никакой. Лозунг, за которым нет реальности, разрушает полиморсос быстрее, чем его отсутствие, и позднесоветский агитпроп это уже доказал: чем громче лозунги, тем ниже состояние.

Пекари

У каждого хлеба есть пекарь. Главная фигура империи муляжей – фуфломёт. Так народ давно и метко окрестил тех, кто торгует пустотой всерьёз, с важным лицом и от имени государства или бизнеса. Это не обязательно мошенник. Он может искренне верить, что работает «как все», «в рамках закона», «по методичке». Его талант – с серьёзным лицом продавать пустоту. Он защищает диссертации, которых не писал, руководит институтами, которые ничего не исследуют, возглавляет фонды, которые никому не помогают, читает лекции о будущем, которого не строит. Продаёт он не товар и не услугу, а впечатление деятельности, компетентности, значимости.

Вокруг него армия имитаторов: чиновники, эксперты, менеджеры, учёные, деятели культуры, общественники, чья главная профессиональная компетенция – имитация деятельности. Не работа, а её правдоподобная инсценировка. Утром совещание о совещании, днём подготовка к подготовке, вечером отчёт о том, как готовились к совещанию, на котором решили провести следующее. В промежутках дорожная карта, рабочая группа, межведомственный штаб, стратегическая сессия. Все заняты, все куда-то едут и что-то подписывают. Результат стремится к нулю, но ноль тщательно упакован в глянцевые презентации. Страшнее всего, что имитация спускается вниз. Учитель, у которого три четверти времени уходит на отчёты, учится не учить, а отчитываться. Врач, заваленный протоколами, учится не лечить, а оформлять. Инженер учится не конструировать, а обосновывать. Люди не становятся хуже сами по себе, их вынуждает конструкция. Муляжная система производит имитаторов так же серийно, как настоящая производит мастеров.

Симулякр удобен всем, кто в игре. Начальству, потому что отчётность красивая. Подчинённому, потому что не надо напрягаться. Смежнику, потому что не надо задавать неудобных вопросов. Зрителю, потому что

87 Подробнее о Козлове и Масловке см.: Борев В. Ю. Мой дом. Моя Брестская крепость: Очерк-исследование на фоне биографии // Момент Истины: информационный портал. Рубрика «Мнения», колонка Владимира Борева. 20.08.2026. URL: https://moment-istini.ru.

картинка гладкая. Неудобен он только реальности, но у реальности в империи муляжей нет права голоса: её изредка показывают в рубрике «происшествия» и так же быстро убирают из кадра.

Культура идёт тем же путём. Официальное «высокое» превратилось в бесконечный парад юбилеев, премий и памятных дат, массовое – в переснятые советские фильмы и перепетые советские песни. Оригинальное почти не рождается, потому что ему нужен риск, а риск плохо уживается с бюджетной строкой на «духовные скрепы». Вместо живой культуры её музей, где экспонаты время от времени протирают и заново подсвечивают.

Китч и невеста Гоголя

Эстетика империи муляжей – китч, хлеб из опилок для чувств. Клемент Гринберг определил китч88 как готовую эмоцию для того, кто не хочет переживать сам, Милан Кундера – как согласие с бытием89, из которого вычищено всё неприглядное. Советский век производил китч парадный: портрет вождя, улыбающийся сноп, бодрый плакат. Постсоветский перешёл на глянец: обложка, рекламный щит, сериал о красивой жизни. На стыке получился китч второй степени, бюст Ленина в фойе казино и ностальгия по дефициту, проданная втридорога.

Агафья Тихоновна в гоголевской «Женитьбе» мечтает90: «Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича, да взять сколько-нибудь развязности, какая у Балтазара Балтазарыча, да, пожалуй, прибавить к этому ещё дородности Ивана Павловича – я бы тогда тотчас же решилась». Жених, собранный из чужих деталей, – точная формула эклектики.

Эклектика не пестрота, а нецельность: образ без внутреннего закона, сумма заимствований. Её видно в архитектуре, где у особняка сразу колонны, башенки, мансарда и стеклянный фасад. В одежде: малиновый пиджак, золотая цепь и спортивные штаны. В образе жизни: икона в машине и рулетка по вечерам, благотворительный фонд и заказное убийство. Каждая деталь взята из чьей-то настоящей жизни, а вместе они не складываются ни в чью. Коллективный портрет моей эпохи и есть такой гоголевский жених: губы одной системы, нос другой, развязность третьей. Лицо, собранное из чужих лиц, своего лица не имеет.

Самый наглядный муляж, какой мне довелось видеть, был не политический, а кавалерийский. Габриэль де Кортез, тот самый друг из Сомюра, командир французской кавалерии, с горечью показал мне, во что вырождается верховая езда. Называется это хорсинг. Взрослые люди скачут на палочке с лошадиной головой, прыгают на ней через барьеры, проводят соревнования и строят для этого спортивные центры. Вместо коня палка, вместо управления, чести и ответственности игра в игру. Симулякр в чистом виде: от оригинала осталось название, а сам оригинал больше не нужен.

88 Greenberg C. Avant-Garde and Kitsch // Partisan Review. 1939. Vol. 6, No 5. P. 34–49. 89 Кундера М. Невыносимая лёгкость бытия. Ч. VI «Великий марш» (1984).
90 Гоголь Н. В. Женитьба (1842). Д. II.

Без зрителей

Империя муляжей держится на двух вещах, ресурсе и инерции. Ресурс, доставшийся в наследство от настоящего государства, оплачивает декорации. Инерция позволяет не замечать их картонной изнанки. Ни то ни другое не вечно. Ресурс, если его только проедать, кончается, это вопрос арифметики. Инерция, если на ней только ехать, сменяется усталостью и злостью, это вопрос физиологии. Наступает момент, когда фуфломётам перестают верить даже в собственных семьях, муляжные таблетки перестают казаться нормальными, муляжная колбаса – вкусом детства, а муляжная политика – выбором между плохим и худшим.

В лагере за опилки дрались, пока не начинали умирать. Империя муляжей тоже работает, пока за её хлеб дерутся. Кончается она не обязательно бунтом. Чаще люди тихо уходят: в частную жизнь, в огород, в эмиграцию, внешнюю или внутреннюю. Перестают есть то, что им дают. Когда таких переставших становится достаточно много, у империи обнаруживается главная уязвимость. А без зрителей спектакль не идёт. Декорации остаются, театра больше нет.

Вкус муки

Диагноз ещё не рецепт, но без диагноза рецепта не бывает. Рецепт у нас один, и он старый, тот самый, что выручил Владимира Яковлевича: ломать подделку пополам и менять на настоящее.

«Назвать демона по имени – значит лишить его половины силы», – говорит старая присказка. Народ, впрочем, имена давно нашёл. Раньше, говорят, тоже воровали, но меру знали, границу видели и Бога боялись: с тех же взяток платили партийные взносы. Теперь вместо взносов заносы, уносы и выносы.

Начинать надо с того, чтобы называть вещи своими именами. Муляж – муляжом, фуфло – фуфлом, имитацию – имитацией. Не «эффективный менеджер», а фуфломёт. Не «оптимизация», а демонтаж. Не «отрицательный рост», а деградация. Не «аналог», а подделка. Язык – первая территория, которую предстоит отвоевать: пока мы говорим словами методички, мы думаем её мыслями.

Полную противоположность пекарю пустоты я тоже видел вблизи. Всё тот же Габриэль де Кортез по собственной воле и на свои деньги пытался спасти в России никому здесь не нужный конный завод будённовской породы. Он же поставил у нас памятник Джеймсу Филлису, англичанину, прославившемуся во Франции и учившему верховой езде русских кавалеристов. Пётр, говорят, считал русским того, кто любит Россию и служит ей. Под это определение мой француз подходит лучше иного министра. Разница здесь между тем, кто служит, и тем, кто кормится.

Дальше простая дисциплина: на своём месте, в своём деле не имитировать. Учителю учить, врачу лечить, инженеру конструировать, журналисту задавать неудобные вопросы, родителю растить человека, а не свою копию. Звучит банально, пока не окажешься внутри машины, устроенной так, что имитировать проще.

Свой дом на Дону я строил отчасти по образцу шекспировского «Глобуса»: сквозной свет проходит через все этажи, и с верхнего видно, что делается на нижних. По преданию, девизом «Глобуса» было «Весь мир лицедействует». Мой дом задуман как его противоположность. В нём никто не играет.

Потом цельность. Муляж собирают из каких угодно деталей, а цельность только из одной: из выбора, сделанного однажды и удержанного всю жизнь. Владимир Яковлевич был цельным и в лагере, и за чаем, и перед следователем, и перед мальчишкой в дверях.

И наконец, память о том, что страна умела не быть декорацией. Медицина лечила, школа учила, наука открывала, промышленность производила, армия защищала, а слова что-то значили. Ностальгии тут нет и повода для реставрации тоже. Это доказательство того, что жить без муляжей можно: так уже жили.

У симулякра оригинала нет. У муляжа он есть. Хлеб из опилок можно отличить от хлеба, пока жив хоть кто- то, кто помнит вкус муки. Империя муляжей сильна, пока кажется единственной реальностью. Империей она быть перестаёт, когда достаточно многие вспоминают, что у любой подделки есть подлинник и что жить хочется всё-таки не среди копий.

Новые опилки

Глава двадцать вторая. Третья эпоха

Я писал эту книгу с 2010 по 2026 год, и за эти годы на портрете проступила третья эпоха, после эпохи строительства и эпохи перелома. Её проект ещё не назван, но подделки уже видны.

К ленте, о которой уже шла речь, прибавились новые рецепты. Микрокредит в телефоне, который выдают за минуту, а возвращают годами. Здоровье, которое продают в банках с яркой этикеткой, и счастье, которое продают на курсах. Дружба, которую меряют числом подписчиков. Знание, которое меряют числом просмотренных роликов.

Машина, которая отвечает

И новейшее, самое совершенное изобретение – машина, которая отвечает на любой вопрос. Она может стать величайшим обменом эпохи, если менять её ответ на собственную мысль: проверять, спорить, додумывать. А может стать самым совершенным хлебом из опилок, если есть её ответ вместо мысли. Со стороны эти два способа ничем не отличаются. Разница обнаружится через два месяца или через одно поколение.

Старые правила для новой эпохи

Удивительно, но правила, добытые в лагере и в девяностых, годятся и здесь. Всё, что насыщает быстрее настоящего, проверь. Всё, что даётся даром, проверь вдвойне. От того, что даёт время, не отказывайся, а меняй. На своём месте не имитируй. И помни оригинал: живой разговор, медленное чтение, собственную мысль.

Экономика внимания

Ещё в 1971 году экономист Герберт Саймон заметил91, что изобилие информации порождает бедность внимания: информация поглощает внимание тех, кто её получает. Полвека спустя внимание стало главным товаром эпохи. За него борются, как в лагере боролись за хлеб, и платят за него, как платили опилками: сразу и много, а расплата потом.

Механика этой борьбы хорошо знакома Гене из шестой главы. Лайк, комментарий, новый подписчик приходят не всегда, а иногда, и, по наблюдениям психологов, именно эта непредсказуемость сильнее всего привязывает человека к рычагу. Так устроен игровой автомат. Лента – то же казино, только ставка в нём

91 Simon H. A. Designing Organizations for an Information-Rich World // Computers, Communications, and the Public Interest / ed. M. Greenberger. Baltimore: Johns Hopkins Press, 1971. P. 37–72.

время, а слив без дна помещается в кармане. Вдобавок она построена так, чтобы как можно сильнее возбуждать и как можно меньше успокаивать: страх, возмущение и тревога держат внимание лучше радости. Человек выходит из ленты не сытым, а раскачанным.

Американский критик Нил Постман в 1985 году назвал свою книгу о телевидении «Развлекаем себя до смерти»92. Он боялся не того, что у людей отнимут книги, как в антиутопии Оруэлла, а того, что книги станут никому не нужны, как у Хаксли. Сегодня видно, что прав был скорее Хаксли: никто ничего не запрещает, просто читать стало некогда. Хлеб из опилок в третьей эпохе не надо навязывать. Его заказывают сами, с доставкой.

У третьей эпохи есть и своя ирония. Человек, который в восьмидесятые часами стоял в очереди за книгой, сегодня носит в кармане библиотеку больше Ленинской и читает в ней в основном прогноз погоды и чужие ссоры. Дефицит книг сменился дефицитом читателей. Владимир Яковлевич сказал бы, что это тот же лагерь, только пайку теперь выдают без ограничений.

Для меня третья эпоха совпала с третьим возрастом. Французы называют так пенсию, le troisième âge, а мне кажется, что в нём открывается третье дыхание. Расти человек может до последнего дня, и чем дальше, тем быстрее. Только такому росту нужно пространство. Я нашёл его в том, что называю третьим укладом: не город с его теснотой и не деревня с её заброшенностью, а усадьба, культура, вынесенная на природу. Библиотека среди берёз, сыроварня под крышей, поле за окном.93

Кто пишет о конце времён, любит вспоминать четырёх всадников Апокалипсиса. Но в Москве над портиком Большого театра скачет другая четвёрка: квадрига Аполлона работы Петра Клодта. Её коней принято связывать с восходом, полднем, вечером и закатом, то есть не с концом света, а с солнечным кругом. Прежнюю скульптуру погубил пожар 1853 года, бронзовую поставили заново, и она пережила и войну, и все переломы века. Всадники приходят и уходят. Культура, как выяснилось, держится дольше.

92 Postman N. Amusing Ourselves to Death: Public Discourse in the Age of Show Business. New York: Viking, 1985.
93 Подробнее о третьем укладе см.: Борев В. Ю. Мой дом. Моя Брестская крепость: Очерк-исследование на фоне биографии // Момент Истины: информационный портал. Рубрика «Мнения», колонка Владимира Борева. 20.08.2026. URL: https://moment-istini.ru.

Часть шестая. Правила и смысл

Из всего сказанного следует практика: как проверить, что лежит у тебя на тарелке. А за практикой встаёт последний вопрос, без которого все предыдущие ничего не стоят: ради чего? Ответов на него много, ложных среди них больше, чем настоящих, и отличать их приходится так же, как отличают хлеб от опилок. Сами правила, собранные со всей книги, я вынес в приложение: им место в кармане.

Глава двадцать третья. Практикум различения

Правила хороши, когда их можно применить в понедельник утром. Ниже несколько проверок, которыми удобно отличать хлеб от опилок в магазине, в политике, в бизнесе и в собственной голове. Научной нет ни одной. Работают все.

Способность различать в империи муляжей теряют первой, причём теряют не громко, а тихо. На Монмартре, где я студентом бродил среди художников, мастерские сменил огромный ресторан под открытым небом, вкусный, сытный и никакой. Варварство нового образца приходит без револьвера и без ненависти. Люди перестают отличать мастерскую от столовой, изящное от сытного, красивое от безобразного. Проверки, о которых пойдёт речь, тренируют это умение.

Методика различения

Однажды мне пришлось учить различению целую государственную машину. На рубеже семидесятых и восьмидесятых в страну хлынули видеомагнитофоны, первое средство тиражирования, которое система не могла контролировать. В нашем институте ксерокс стоял за железной дверью, которую на ночь опечатывали, и чтобы скопировать две страницы, нужна была виза директора и учёного секретаря. А видеокассету мог переписать кто угодно. Система ответила изъятиями. Экспертами по «порнографии» назначали кого придётся, пенсионеров, учительниц, врачей, и под статью попадали «Крёстный отец» и «Однажды в Америке». В Свердловске человек получил три года за то, что «развращал» жену и тёщу показом этих фильмов.

Когда счёт невиновных стал неприличным, прокуратура сама попросила наш институт разработать научную методику искусствоведческой экспертизы, наподобие баллистической. Поручили это мне, самому молодому сотруднику, только что вернувшемуся из Франции. За две недели я составил критерии: сюжет, план, роль обнажённой натуры, сравнение с образцами живописи и классического кино, то есть признаки, по которым изображение относится к искусству или нет. Методику утвердил учёный совет, одобрила Академия наук, и Генеральная прокуратура разослала её циркуляром по всей правоохранительной системе. Осуждённых по огульным экспертизам начали освобождать, человек из Свердловска вышел через полгода. Тогда я понял,

что наука – это разум, поставленный на службу различению. Если система запрещает огульно, дай ей критерий.

Проверка временем

Отложи на два месяца. Лагерные опилки убивали за два месяца, пусть это и будет мерой. Если через два месяца предложение всё ещё кажется прекрасным, возможно, оно настоящее. Если автор настаивает, что решать надо сегодня, до конца дня, пока не разобрали, это почти наверняка опилки. Настоящий хлеб никуда не убегает.

Проверка обменом

Спроси себя, на что это можно обменять. Знание меняется на работу, работа на хлеб, хлеб на силы. Муляж меняется только на другой муляж: статус на статус, кредит на кредит, лайк на лайк. Если вещь обменивается только на себе подобные, перед тобой валюта закрытого клуба, а не пища.

Проверка толпой

Посмотри, кто стоит в очереди. Если за чем-то стоят все, это ещё ничего не значит. Если стоят все, а те, кого ты уважаешь, почему-то проходят мимо, это значит многое. Владимир Яковлевич был единственным, кто менял хлеб на баланду. Он стоял не в той очереди и выжил.

У лётчиков есть похожее правило. В облаках, когда всё тело уверяет, что самолёт летит ровно, а гироскоп показывает крен, верить надо прибору. Доверять инструменту вопреки собственному ощущению и общему мнению – один из самых трудных навыков в авиации. Твёрдые принципы и есть такой гироскоп. Они показывают горизонт, когда его не видно.

Проверка бабушкой

Представь, что объясняешь это своей бабушке, той, что говорила «нажито махом – прожито прахом». Если для объяснения нужны слова «инновационный», «уникальная возможность», «ограниченное предложение» и «сейчас все так делают», бабушка покачает головой. Бабушки не читали Бодрийяра, но опилки чуяли безошибочно: они пережили войну.

Проверка стыдом

Спроси себя, сможешь ли рассказать об этом выборе сыну и не отвести глаза. Проверка сугубо практическая. Стыд – самый быстрый детектор подделки, какой выдала нам природа, он срабатывает раньше разума. Беда только в том, что его легко отключить, а включить обратно очень трудно.

Проверка ценой

Вспомни анекдот про галстук за четыреста долларов за углом. Если главное достоинство вещи её цена, перед тобой муляж. Настоящее ценят за то, что оно делает, а не за то, сколько стоит. Отец сказал бы короче: дорогой ГОСТ ещё не качество.

Проверка тишиной

Выключи на вечер всё, что говорит: телевизор, телефон, ленту. Если желание купить, вступить, проголосовать, поверить исчезает вместе с шумом, значит, его в тебя закачали. Если остаётся, возможно, оно твоё. Паскаль ещё в семнадцатом веке заметил94, что все несчастья людей происходят оттого, что они не умеют спокойно сидеть в своей комнате. Он не знал, что однажды комнату наполнят экранами.

Пушкин узнал цену тихой комнаты на собственном опыте. Осенью 1830 года он поехал в Болдино ненадолго, по хозяйственным делам, а холерные карантины заперли его там на три месяца. В тишине запертого имения он закончил «Евгения Онегина», написал «Повести Белкина» и «Маленькие трагедии». Карантин стал условием свободы. Пандемия, с которой начались наши двадцатые, тоже заперла по домам миллионы людей, только Болдино, кажется, случилось у немногих. Комнаты были уже полны экранов.

Проверка ракурсом

Осенью сорок второго дед формировал бомбардировочный корпус для Сталинграда. Приказ на одном листе с грифом «Совершенно секретно» хранился в сейфе, в опечатанном кабинете с решётками на окнах и часовым в приёмной. Однажды дед открыл сейф, а листа нет. Вдвоём с адъютантом они перебрали все папки. Пусто. За утрату такого документа наказание было одно, и дед его знал. Он отпустил адъютанта («Костя, займись моей семьёй и знай, что я ни в чём не виноват»), лёг на ковёр, взвёл ТТ и стал прощаться с женой, дочерью и жизнью.

И тут, лёжа на полу, он увидел сейф с непривычной стороны, снизу. И заметил, что с потолком сейфа что-то не так. Лист, подхваченный потоком воздуха, когда закрывали дверцу, прилип к верхней стенке. Эту историю я слышал трижды: от деда, от мамы и от самого адъютанта, Константина Суходольского.

94 Паскаль Б. Мысли. Фр. 139 (по изд. Л. Брюнсвика). 94

Вывод дед сделал методологический, и я ношу его с собой полвека: проблему нельзя решить, оставаясь внутри её круга. Курт Гёдель доказал нечто похожее для математики: в достаточно сложной системе есть утверждения, которые её собственными средствами нельзя ни доказать, ни опровергнуть. Прежде чем делать окончательный вывод, а особенно окончательный, смени ракурс. Ляг на пол, если надо. Посмотри снизу. Иногда то, что ты считал пропавшим навсегда, просто прилипло к потолку.

Цена

Глава двадцать четвёртая. Один на снимке

Владимир Яковлевич остался на фотографии один. Это была победа, и это была цена. Выживший платит одиночеством: рядом с ним больше нет никого из тех, с кем он стоял. Психологи, изучавшие людей, переживших войны и лагеря, назвали это виной выжившего. Это неотвязный вопрос: почему я, а не они?

Ответа на него нет, этим он и мучителен. Выжившие перебирают причины, удачу, осторожность, отцовскую цепочку, баланду вместо хлеба, и всякий раз упираются в то, что другие были не глупее, не трусливее и не хуже. Их просто не стало.

Иногда человек выживает по смехотворной причине. В Финскую войну деду перед вылетом выдали со склада новый шлем на несколько размеров меньше: старый уже сдали, а сигнальная ракета уже взлетела. Шлем болтался на макушке, как детская шапочка. В бою вражеский истребитель бил по кабине, целясь лётчику в голову, и прошил шлем насквозь там, где головы не было. В офицерской столовой хохотали все, кроме снабженца, которому пришлось шлем списывать. Я вывел из этого правило: не гневи судьбу досадой на мелочи и за всё благодари, нелепость, на которую злишься сегодня, может оказаться твоим спасением. Только на вопрос, почему пуля нашла голову соседа, это правило не отвечает.

Остаться одному ещё не значит проиграть. Англичане говорят «мой дом – моя крепость», и это формула права: без твоего позволения никто не войдёт. Свой дом на Дону я называю брестской крепостью, и это формула другого рода. В июне 1941 года немцы рассчитывали взять Брестскую крепость за восемь часов. Фронт ушёл на сотни километров, приказов и связи не было, а майора Гаврилова взяли, тяжелораненого, только 23 июля. На стене каземата осталась надпись: «Я умираю, но не сдаюсь. Прощай, Родина. 20/VII-41». Борис Васильев написал об этом роман «В списках не значился». Лейтенант Плужников, которого не успели внести в списки, почти десять месяцев держится в подвалах один, а когда наконец выходит, ослепший и седой, немцы отдают ему честь. Крепость – это не стены. Это люди внутри стен.95

Мой снимок

Я тоже остался на своём снимке почти один. Ножниц я в руки не брал. Снимок пустел сам, год от года, у меня на глазах. Каждый из исчезнувших выбирал не хуже и не лучше меня. Многим не повезло. Многим не хватило равновесия. Некоторых стёрла чужая рука. Вина выжившего не за то, что ты сделал, а за то, что тебе досталось.

95 Васильев Б. Л. В списках не значился. 1974.

Есть у этого одиночества и смешная сторона, которую умеют разглядеть только старики. С каждым годом всё меньше людей, помнящих тебя молодым, и всё больше тех, кто уверен, что ты всегда был таким, как сейчас. Приходится рассказывать о себе, как о постороннем. Посторонний, признаюсь, выходит занятнее, чем я был на самом деле. Для мемуариста это хорошая школа, и, может быть, одна из причин, почему эта книга вообще написана.

Долг свидетеля

У одиночества на снимке есть только одно оправдание: свидетельство. Тот, кто остался, должен рассказать о тех, кого нет. Владимир Яковлевич рассказал мальчишке за вечерним чаем. Теперь этот мальчишка рассказывает тем, кто прочтёт эту книгу.

Американский психиатр Джудит Херман, много лет работавшая с людьми, пережившими насилие, писала, что исцеление начинается, когда человек может связно рассказать, что с ним случилось.96 Травматическая память раздроблена на осколки, а рассказ собирает её в историю. Тот, кто рассказал, перестаёт быть предметом событий и становится их свидетелем.

Если бы Владимир Яковлевич промолчал, его карточка осталась бы просто снимком с одним человеком. Он рассказал, и снимок стал портретом эпохи.

Канувшие и спасённые

Примо Леви, итальянский химик, переживший Освенцим, в последней своей книге «Канувшие и спасённые»97 сказал о свидетельстве то, что трудно забыть. Настоящие свидетели, писал он, не мы, вернувшиеся, а те, кто дошёл до дна и не вернулся рассказать. Мы говорим за них по доверенности, которой они нам не давали.

В этом и состоит положение выжившего: он говорит от имени тех, кто молчит навсегда, и никогда не знает наверняка, правильно ли говорит. Владимир Яковлевич рассказывал о вырезанных соседях по снимку, не зная, что сказали бы они сами. Я рассказываю о ровесниках из кладбищенских аллей, не зная, согласились бы они с моей версией. Оправдать такую доверенность может только честность: не приукрашивать ни их, ни себя.

96 Herman J. L. Trauma and Recovery. New York: Basic Books, 1992. Рус. пер.: Херман Дж. Травма и исцеление. М.: Три квадрата, 2022.
97 Levi P. I sommersi e i salvati. Torino: Einaudi, 1986.

Глава двадцать пятая. Ложные смыслы Опилки в главном

Хлеб из опилок опаснее всего не в желудке, а там, где решается, ради чего жить. Подделка смысла насыщает быстрее настоящего смысла, за неё дерутся, расплату за неё откладывают на годы, переварить её в жизнь нельзя, и она всегда выдаёт себя за самое главное. Все пять признаков работают и здесь, только ставки выше.

Успех

Первый ложный смысл века – успех. Его меряют должностью, доской почёта, списком Forbes, числом подписчиков. Он устроен как лестница без последней ступеньки: добравшись до очередного этажа, человек видит, что этаж не последний, и лезет дальше. Лоуренс Питер описал, чем это кончается на работе. В жизни кончается тем же: человек поднимается до уровня своей бессмысленности.

Деньги

Второй – деньги, когда они уже не средство, а цель. Деньги – лучший из муляжей. Они обмениваются почти на всё, и поэтому кажется, что они и есть всё. Но старая пословица уточняет: за деньги можно купить кровать, но не сон, лекарство, но не здоровье, дом, но не семью. Гена с его десятком некупленных квартир понял это поздно, но понял. Многие не поняли вовсе и только на вилле у моря обнаружили, что купили себе очень дорогую пустоту.

Экономист Ричард Истерлин ещё в 1974 году заметил парадокс:98 внутри одной страны богатые в среднем счастливее бедных, но когда богатеет вся страна, средний уровень счастья почти не растёт. Выше определённого порога деньги перестают покупать то, ради чего их копили.

Статус

Третий – статус. Галстук за четыреста долларов, машина, номер на машине, место за столом. Статус существует только в чужих глазах: стоит остаться одному, и он исчезает. Поэтому человеку, который живёт статусом, нельзя оставаться одному. Этим объясняется многое в образе жизни наших передовиков, от вечных свит до неспособности провести вечер без гостей.

98 Easterlin R. A. Does Economic Growth Improve the Human Lot? Some Empirical Evidence // Nations and Households in Economic Growth / ed. P. A. David, M. W. Reder. New York: Academic Press, 1974. P. 89–125.

Дед, генерал-полковник, относился к статусу как человек, прошедший войну. Служебную машину семье не давал: «Неудобно. Вот тебе три рубля, возьми такси». Подаренный Сталиным восьмиместный «Плимут» он ни разу не завёл, и машина стояла в гараже академии, пока её не списали и на ней не стал раскатывать ловкий интендант. Уходя в отставку, дед мог выкупить казённую дачу в Монине за две тысячи восемьсот рублей, за два месячных оклада. Бабушка рассудила: машины нет, на электричке далеко, зачем нам дача? И отказались. Для их поколения дача не была мерой заслуг. Для следующего стала, и многие вложили в эту меру всю жизнь.

Борьба

Четвёртый, самый благородный на вид, – борьба. С кем угодно: с врагами, системой, конкурентами, соседями. Борьба даёт ощущение смысла сильнее всего остального: есть противник, есть и цель. Но когда противник исчезает, борец обнаруживает, что жить ему незачем. Поэтому многие никогда не дают противнику исчезнуть, а если его нет, назначают нового.

Есть у борьбы и совсем бытовая разновидность. Один мой знакомый, не близкий, зато весьма недалёкий, годами расширяет жилплощадь через суд. Он судится с бывшими жёнами, бывшими тёщами, с соседями и полузнакомыми, а в свидетели приводит собственных малолетних детей, и высуживает квадратные метры с упорством, достойным лучшего применения. Его дом давно не обитель, а поле боя, где тёща – противник, жена – ответчик, а ребёнок – вещественное доказательство. Противников ему хватит на всю жизнь: он назначает их сам.

Беговая дорожка

Психологи называют это гедонистической беговой дорожкой. В 1978 году американские исследователи сравнили, насколько счастливы99 выигравшие в лотерею и обычные люди, и через некоторое время заметной разницы не нашли: к большому выигрышу человек привыкает так же быстро, как к новой обуви. Каждый новый этаж успеха через полгода становится полом. Ложный смысл устроен как такая дорожка: бежишь всё быстрее и остаёшься на месте. А настоящий похож на дорогу, по которой можно идти медленно, зато куда- то приходишь.

Чем отличается настоящее

Настоящему смыслу, в отличие от ложного, не нужны зрители, он не кончается с победой и не растёт в цене. Его можно обменять на силы, на терпение, на способность встать утром. И он не выдаёт себя за главное, он

99 Brickman P., Coates D., Janoff-Bulman R. Lottery winners and accident victims: Is happiness relative? // Journal of Personality and Social Psychology. 1978. Vol. 36, No 8. P. 917–927.

просто оказывается главным, когда всё остальное отнято. Владимир Яковлевич в лагере не думал о смысле жизни. Он думал о том, как дожить до вечера. В этом смысл и был, и ещё в том, ради кого дожить.

100

Глава двадцать шестая. Суета сует Книга, написанная старым царём

«Суета сует, всё суета».100 Книге Екклесиаста больше двух тысяч лет, и до сих пор это самый честный текст о том, что бывает с человеком, который добился всего. Её автор (предание называет его царём) строил дома, сажал виноградники, собирал серебро и золото, завёл певцов и певиц. А потом посмотрел на всё это и увидел, что всё суета и томление духа.

Екклесиаст – первый в истории передовик, оставивший отчёт о собственном падении в пустоту. Седьмой способ упасть описан у него исчерпывающе. И он же предлагает выход, который обычно не цитируют: всему своё время, и нет ничего лучше, как радоваться и делать доброе в жизни своей, есть, пить и видеть доброе во всяком труде своём. Не так уж далеко от формулы середины.

Исповедь в пятьдесят

Лев Толстой к пятидесяти годам имел всё, что может иметь писатель: славу, деньги, семью, имение, «Войну и мир» и «Анну Каренину». И как раз тогда, как он рассказал в «Исповеди»101, его настиг вопрос, на который он не мог ответить: ну хорошо, будет у меня столько-то тысяч десятин земли, будет слава больше Шекспира, а дальше что? Вопрос оказался таким тяжёлым, что самый благополучный человек России стал прятать от себя верёвку и перестал брать на охоту ружьё.

Толстой вышел из кризиса через веру и через простых людей, которые, как он увидел, знали смысл жизни, не задавая вопросов. Его путь обязателен не для каждого. Обязателен вопрос: каждый передовик рано или поздно задаёт себе толстовское «а дальше что?». Кто не задал его вовремя, задаёт его в три часа ночи на вилле у моря и ответа там не находит.

Последний свой ответ Толстой дал не словами. В восемьдесят два года он ночью ушёл из Ясной Поляны, от поместья, славы, семьи и уклада, и умер на станции Астапово, в доме начальника станции. Теперь станция называется Лев Толстой и стоит в десятке километров от моей Масловки. Проезжая мимо, я всякий раз думаю, что высший акт воли – не прыжок через запрет, а спокойный уход за горизонт.

Сизиф

Двадцатый век добавил к Екклесиасту и Толстому третий голос. Альбер Камю в эссе «Миф о Сизифе» (1942)102 взял древнего грешника, обречённого вечно вкатывать на гору камень, который вечно скатывается

100 Еккл. 1:2; далее – 2:4–11; 3:1; 3:12–13.
101 Толстой Л. Н. Исповедь (1879–1882). Впервые: Женева: М. Элпидин, 1884. 102 Camus A. Le Mythe de Sisyphe. Paris: Gallimard, 1942.

101

обратно, и предложил представить его счастливым. Не потому, что в работе есть смысл, а потому, что смысл в отношении к ней: в ясности, с которой человек принимает свой камень и всё-таки толкает его вверх.

Советский человек, надо сказать, понимал Камю без перевода. Годовой план, перевыполненный в декабре и снова выросший в январе, был тем же камнем, а соцсоревнование той же горой. Разница только в том, что Сизифу хотя бы не вешали портрет на доску почёта.

У русской сказки для Сизифа есть противоположность, только её обычно читают неправильно. Емелю считают лентяем: лежит на печи, а щука всё делает за него. Но Емеля, по-моему, мудрец, понявший, что суета не есть дело, а движение не есть прогресс. Печь у него не диван лодыря, а место знания: старики в крестьянской семье сидели на печи, потому что там, в тепле, хранились опыт и память. Я знаю это по себе. Книгу о благополучии и достатке я задумал в 2010 году на самой настоящей русской печи в Масловке.103

Три ответа

На пустоту Екклесиаст отвечает радостью простых вещей: ешь свой хлеб с весельем. Толстой отвечает верой и простыми людьми, Камю ясностью и бунтом. Владимир Яковлевич, никогда не читавший Камю, ответил бы проще: выбирай, даже когда не из чего, и не покупайся на видимость. Все четыре ответа сходятся в одном. Смысл не находят в конце пути, как приз. Его либо приносят с собой, либо не находят вовсе.

103 Борев В. Ю. Благополучие. Достаток. Счастье: Технологии обретения // Момент Истины: информационный портал. Рубрика «Мнения», колонка Владимира Борева. 02.04.2026. URL: https://moment- istini.ru.

102

Выжить мало

Глава двадцать седьмая. Ради чего

Эта книга началась с вопроса, что помогает человеку уцелеть. Ответ сложился: выбор и равновесие. Но остался второй вопрос, без которого первый ничего не стоит. Ради чего?

Выжить ещё не значит найти смысл. Франкл, прошедший лагеря, заметил, что выживали чаще те, кому было ради чего жить: кого ждала незаконченная работа, книга, близкий человек. Смысл не прилагается к выживанию как награда. Он приходит раньше и делает выживание возможным. Франкл называл три дороги к смыслу. Через дело, которое человек совершает. Через встречу с человеком, с красотой, с любовью. И через отношение к неизбежному страданию, когда изменить уже ничего нельзя, кроме самого себя.

Золотая середина

За две с лишним тысячи лет до Франкла Аристотель в «Никомаховой этике» описал добродетель104 как середину между двумя крайностями. Мужество лежит между трусостью и безрассудством, щедрость между скупостью и расточительством, достоинство между угодливостью и спесью. Это древнейшая теория равновесия, та самая, к которой эта книга пришла через лагерную баланду и девяностые. Счастье, эвдемонию, Аристотель понимал не как удовольствие и не как удачу, а как жизнь, прожитую в согласии с такой серединой, которую находишь заново в каждом поступке.

Есть соблазн принять середину за посредственность. Это ошибка. Середина у Аристотеля не серое между чёрным и белым, а вершина между двумя пропастями. По ней идут, как по горному хребту, и шаг в любую сторону означает падение. Икар сорвался с этого хребта в одну сторону, Юра в другую.

Нести дальше

Мой собственный ответ прост. Выживание оправдано тем, что человек несёт дальше. Память о тех, кого вычеркнули. Правила, добытые чужой ценой и годные для следующих. И доброту, которую, в отличие от правил, не сформулируешь, её можно только передать из рук в руки. Владимир Яковлевич выжил и нёс дальше все три. Поэтому его выживание не осталось случайностью, оно стало смыслом.

Нести дальше можно и вещь, сделанную так, что она переживёт мастера. Я называю её нетленкой. Талант без внутреннего состояния производит тлен, и приказом нетленку не создать. 9 августа 1942 года в Большом зале Ленинградской филармонии исполнили Седьмую симфонию Шостаковича. Оркестр собирали по госпиталям и фронтовым частям, партитуру доставили самолётом через линию фронта, а артиллеристы

104 Аристотель. Никомахова этика. Кн. II, 1106b–1107a. 103

Говорова на время концерта подавили немецкие батареи. Симфонию транслировали по громкоговорителям, и её слышали по обе стороны фронта. Голодный город сыграл музыку, которая пережила и голод, и войну. Это и есть нетленка.105

С домом то же самое. Дом Троекурова производил страх, дворец Дадона – войну, замок Синей Бороды – смерть, а скромный деревянный дом в Болдине – «Повести Белкина» и «Маленькие трагедии». Дом – это место, где ты делаешь то, ради чего живёшь. И муз в хорошем доме должно быть больше, чем привидений.

Формула середины

Достоевский ответил на тот же вопрос устами Алёши Карамазова. Иван спрашивает брата: «Жизнь полюбить больше, чем смысл её?» И Алёша отвечает: «Непременно так, полюбить прежде логики... и тогда только я и смысл пойму».106

Отец оставил мне формулу конца: детство, работа, по-ГОСТ. Я хотел бы оставить формулу середины, той, что и есть жизнь:

«Жизнь удивительно прекрасна. Не надо от неё всё время пить лекарства».

Выбирай и удерживай равновесие. А всё, что сумел удержать, передай. Сенека писал, что, пока мы откладываем жизнь, она проходит.107 Не откладывайте.

105 Подробнее о нетленке см.: Борев В. Ю. Полиморсос и нетленка: Победа духа над тленом // Момент Истины: информационный портал. Рубрика «Мнения», колонка Владимира Борева. 11.08.2026. URL: https://moment-istini.ru.
106 Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы. Ч. 2, кн. 5, гл. III «Братья знакомятся».

107 Сенека. Нравственные письма к Луцилию, I, 2.
104

Глава двадцать восьмая. Портрет, который мы оставляем

Каждый из нас оставляет свой коллективный портрет, снимок людей, среди которых прошла жизнь. У одних он пустеет от чужих ножниц, у других от собственных, у третьих просто от времени. Владимир Яковлевич год за годом вырезал лица из своего снимка, потому что иначе не мог. Эта книга делает обратное. Она их возвращает.

Делегаты съезда, исчезнувшие один за другим. Безымянные, которых не было ни на одном снимке. Ровесники из кладбищенских аллей. Юра с его роялем и его ожиданием. Гена с его бассейном и упрямым возвращением. Жора и Витя, взорвавшие друг друга. Дама, звонившая Сергею Петровичу, и сам Сергей Петрович, которого, возможно, никогда не было. Отец с его скупой строкой и пиджаком на спинке стула. Зиновьев с зияющими высотами и экзаменом по математической логике. Дед Иван Лукич в военном небе и с четырьмя пистолетами на боевом взводе. Бабушка, начальник тыла, с художественной штопкой и поговоркой про нажитое махом. Мама, тридцать лет переводившая Францию, которой не видела. Екатерина Петровна с саночками дров на предрассветной Таганке и её Раиса, которой нельзя было замёрзнуть. Четверо вернувшихся братьев Туркелей и семеро невернувшихся. Генерал, спрятавший чужую папку на дне стопки, и маршал, не вставший в полный рост на парадном снимке. Слуга Василий с барским золотом в подкладке. Женщины с авоськами и клетчатыми сумками, которых почти не было на досках почёта и без которых не было бы никого из нас. Внук перед картиной Ватто. И мальчишка в дверях, который слушал и запомнил.

Если поставить их всех рядом, выйдет снимок, который не понравился бы ни одному ретушёру: слишком пёстрый, слишком живой, с дырами от ножниц, с людьми, которые никогда не встали бы в один кадр. Но честный портрет эпохи именно такой. На нём вычеркнутые и те, кто вычёркивал, упавшие и устоявшие, передовики и безымянные. И тот, кто остался один и потому был обязан рассказать.

Отец когда-то прочёл одну поэму двадцатью способами, чтобы понять её целиком. Я пытался сделать то же с одной эпохой: прочесть её через притчу и философию, социологию и демографию, эстетику китча и народный анекдот, а уже потом сложить прочтения в портрет. Интегральная оценка, как знал отец, не бывает окончательной. Она бывает честной.

Портрет эпохи полным не бывает. В нём всегда есть пустой правый край, время, которое ещё не наступило. Я оставляю его чистым. Чем его заполнить, хлебом или опилками, подлинником или муляжом, решать тем, кто будет стоять на этой части снимка.

Пустая рамка справа – для вас.

105

Эпилог. Звонок в субботу

Книга началась с двух историй Владимира Яковлевича, рассказанных за вечерним чаем мальчишке в дверях. Закончить её я хочу третьей. Рассказала её жена Владимира Яковлевича, Фаина (дома все звали её Фаней), без малого через тридцать лет после первой, за большим праздничным столом у нас дома. Мальчишка из дверей к тому времени давно сидел за этим столом сам.

Фаня рассказывала ласково и шутливо, тем тоном, каким в хороших семьях рассказывают анекдоты про своих.

– Вы представляете, Владимира Яковлевича как старого ветерана отправили в санаторий, подлечиться и отдохнуть. Живёт он там тридцать дней и каждый день звонит мне домой. Как дела, как дочка, что новенького в столице. Я ему всё подробно рассказываю и обещаю приехать в ближайшую пятницу. «Хорошо, – говорит, – буду ждать тебя в пятницу».

Тут нужна ремарка, которую Фаня, не меняя ласкового тона, делала сама. На девятом десятке (было ему тогда, по моему счёту, лет восемьдесят пять, если не больше) у Владимира Яковлевича была ещё и подруга. Звали её Света. И со Светой он по телефону, дисковому, а не мобильному, договорился, что она приедет к нему в субботу.

– И вдруг я снова звоню, – продолжала Фаня. – Говорю: знаешь, в пятницу я приехать не смогу, дочка попросила посидеть с внуками. Приеду в субботу. «Ну что ж, – отвечает Владимир Яковлевич, – в субботу так в субботу». Кладёт трубку и тут же звонит Свете предупредить, что суббота занята. Номер набирает не глядя, пальцем по диску. «Алло», – слышит он. «Послушай, Света, я не смогу принять тебя в субботу. В субботу приедет Фаня, в пятницу она сидит с внуками. Так что ты в субботу не приезжай. Договорились?»

И тут он слышит на другом конце провода голос жены.

«Дурак, идиот старый! Куда ты звонишь? Ты же домой попал. Это же я, Фаня!»

Так закончилась история Владимира Яковлевича, делегата XVII съезда, который выжил, прошёл войну и немецкий плен, а на старости лет как ветеран лечился и отдыхал в санатории для ветеранов. Фаня рассказывала её смеясь, и смеялся весь стол.

Последний урок

Я долго думал, что делать с этой историей в книге о выборе, равновесии и опилках. Мораль вытащить нетрудно, и даже не одну. Человек, который всю жизнь выбирал, что сказать следователю, кого не узнать на снимке, чего не брать в рот в лагере, попался на автоматизме: палец набрал номер, который набирал

106

тридцать дней подряд. Правило свидетеля из третьей главы сработало и здесь: следствия наступают всегда, даже когда их не ждут, и платит за них тот, кто сделал посылку. Но мораль не главное. Я обещал с самого начала обойтись без обвинений и приговоров. Судить Владимира Яковлевича не возьмусь. Фаню тем более.

Главное для меня в другом. Человек, который год за годом вырезал маникюрными ножницами товарищей с фотографии, прошёл фронт, плен и лагерь и выжил на баланде из очистков, на девятом десятке сохранил неистребимый, нелепый и совершенно живой аппетит к жизни. Ни тридцатые, ни война, ни лагерь не сумели вычеркнуть его из портрета. Почти удалось это ему самому, одним звонком по дисковому телефону, который по привычке привёл его домой.

А спасла его, похоже, Фаня. Она могла сделать из этого звонка драму, обиду, приговор. А сделала историю и рассказала её за праздничным столом, ласково и смеясь, при детях, внуках и друзьях дома. Это тоже был выбор, и, может быть, не меньший, чем выбор её мужа над лагерной пайкой: обменять обиду на смех, как он когда-то обменял хлеб на баланду. Смех, как я писал в главе об анекдоте, самый надёжный способ держать равновесие. Фаня держала его за двоих.

В начале книги Владимир Яковлевич остался на снимке один. В конце он сидит, пусть заочно, в рассказе жены, за большим праздничным столом: с Фаней, дочкой, внуками, с нашей семьёй и, как выяснилось, ещё кое с кем. Коллективный портрет снова полон людей, пёстрый, живой и совсем не парадный, и ретушёру тут опять нечего делать. Для таких столов в русском языке есть две присказки, которые не переводятся ни на один язык: «Хорошо сидим» и «По-всякому было, но так хорошо ещё никогда». В них вся мудрость праздничного стола: знать, что жизнь бывает трудной, и радоваться, что прямо сейчас хорошо.

Мой отец написал: «Мир удивительно прост: детство, работа, по-ГОСТ». Между работой и ГОСТом у Владимира Яковлевича нашлось место для санатория, дискового телефона и Светы. Значит, жизнь всё-таки удивительно прекрасна, особенно когда за столом есть кому рассказать о ней с любовью и смехом.

107

Приложение 1. Свод правил

Правила, рассыпанные по книге, можно собрать вместе. Не как кодекс, а как память о том, кто их добыл и какой ценой.

Правила Владимира Яковлевича

Не кусай больше, чем можешь прожевать. Не жуй больше, чем можешь проглотить. Не глотай больше, чем можешь переварить. Не переваривай больше, чем можешь вывести из организма. Цепочка биолога – первая и главная формула меры.

Выбирай, даже когда выбора почти нет. Выбор, сжатый до размеров пайки, всё равно остаётся выбором. Не покупайся на видимость. Смотри на сущность.

Правила деда

Чем напряжённее обстановка, тем спокойнее должен быть командующий. Высоты не бойся – бойся забыть, зачем поднялся.
Смени ракурс: проблему не решить, оставаясь внутри её круга.
За всё благодари: досадная случайность может оказаться спасением. Любая жизненно важная система должна быть продублирована.Пространство, которого не видишь, не контролируешь.

Правила отца

Главное в жизни – равновесие. Главного много не бывает.
Дети должны стоять на плечах родителей, а не сидеть у них на шее. Сорок процентов – генетика, тридцать – воспитание, тридцать – ты сам. Чем сильнее встречный ветер, тем больше подъёмная сила крыла.
Упал – встань. Центр тяжести держи низко.

108

О выборе

Прежде чем вычеркнуть что-то из жизни, спроси, чья воля движет твоей рукой.
Выбирай и удерживай равновесие. Выбор запускает движение, равновесие решает, куда оно приведёт.

Колебаться вместе с линией можно, только зная, где проходит своя. Гибкость кончается там, где начинается совесть.

Лезвие, привыкшее к чужим, рано или поздно находит своих.
Свобода – не отсутствие хозяина, а присутствие себя.
Различай запреты: верёвку принимай, флажки перепрыгивай, проволоку обходи. Если система не принимает твою валюту – меняй валюту.
Достоинство – не то, что тебе дают, а то, от чего ты отказываешься отказаться. Страх заставляет стоять, полиморсос ведёт вперёд.

О равновесии

Успех опаснее неудачи и требует больше равновесия. С доски почёта в канаву ближе, чем кажется. Даровое, протянутое на блюдечке, проверяй вдвойне.
Меняя небо, помни, что душу везёшь с собой.
Смейся. Смех – самый надёжный способ держать равновесие, и его нельзя подделать.

Стремись не к богатству, а к достатку.
Хорошо не там, где нас нет, а там, где мы есть.
Крепость – не стены, а люди внутри стен.
Летом вари варенье, зимой пей с ним чай. Что есть в печи – всё на стол мечи.

О различении и памяти

Если что-то насыщает быстрее настоящего, посмотри, из чего оно испечено.

109

Не отказывайся от того, что даёт эпоха, а меняй. Деньги на знание и время с близкими, поток новостей на одну прочитанную книгу, лозунг на вопрос.

Называй вещи своими именами. Пока говоришь словами методички, думаешь её мыслями. На своём месте не имитируй. Учитель учит, врач лечит, инженер конструирует.
Держись цельности. Муляж собирают из любых деталей, цельность – только из одной. Помни оригинал. Хлеб из опилок отличим от хлеба, пока жив тот, кто помнит вкус муки. Ешь пищу, а не еду.

Проигрывает только тот, кого забыли.

Муз в доме должно быть больше, чем привидений.

110

Приложение 2. Хронология эпох и поколений

Даты приблизительны: границы эпох и поколений в живой истории не проходят по линейке. Схему века см. в главе «Век перелома».

Большие эпохи

Эпоха революции и строительства – около 1900–1950. Век перелома – около 1950–2050: первая половина – недостроенный коммунизм, вторая – недостроенный капитализм; символическая середина – 2000 год, зона перелома – 1985–2000.

Таблица 1. Малые эпохи века

Эпоха	Годы	Проект	Герой	Подделка
Серебряный век	1890-е – 1917	обновление культуры и духа	поэт, богоискатель	утопия всеобщего переустройства
Революция и Гражданская	1917–1922	новый мир и новый человек	комиссар	классовая ненависть как справедливость
НЭП	1921–1928	передышка	нэпман, великий комбинатор	вера, что передышка навсегда
Великий перелом	1929–1941	индустриализация и колхоз	стахановец	«лес рубят – щепки летят»
Война	1941–1945	победа	солдат	хлеб из опилок буквально
Поздний сталинизм	1945–1953	восстановление	победитель с анкетой	культ вождя
Оттепель	1953–1964	коммунизм к 1980 году	физик и немного лирик	обещание с датой
Застой	1964–1985	«развитой социализм»	инженер на 120 рублей	лозунг вместо смысла
Перестройка	1985–1991	социализм с человеческим лицом	интеллигент на митинге	гласность без опоры
Девяностые	1991–1999	рынок и свобода	челнок, «новый русский»	лёгкие деньги
Нулевые	2000–2008	стабильность и потребление	офисный менеджер	кредит и глянец
Десятые	2008–2020	успех и самореализация	блогер	лента
Двадцатые	с 2020	не назван	не определён	готовый ответ вместо мысли

Таблица 2. Поколения века

Поколение	Годы рождения	Эпоха становления	Сила	Ловушка
Великое	около 1900– 1923	революция, индустриализация, война	строить на пустом месте	цель оправдывает средства

111

Поколение	Годы рождения	Эпоха становления	Сила	Ловушка
Молчаливое	около 1923– 1943	война, послевоенный голод	надёжность	безопасность молчания
Шестидесятники	около 1943– 1963	оттепель, космос	энергия и вера	двоемыслие застоя
X	около 1963– 1984	застой, перестройка, девяностые	самостоятельность	лёгкие деньги, цинизм
Y, миллениалы	около 1984– 2000	нулевые, интернет	открытость миру	выбор без выбора
Z	около 2000– 2012	смартфон, кризисы	чутьё на фальшь	лайк и лента
Альфа	с 2012	умные машины	пока не видна	готовый ответ вместо мысли

Герои книги

Владимир Яковлевич (родился, по-видимому, в первые годы XX века) – Великое поколение; делегат XVII съезда (1934), фронт, плен, немецкий концлагерь. Фаина (Фаня), его жена, – героиня эпилога. Иван Лукич Туркель (1903–1983), дед автора, генерал-полковник авиации, – Великое поколение. Анна Владимировна, его жена, бабушка автора, «начальник тыла». Борис Семёнович Борев, дед автора по отцу, комиссар Гражданской войны, заведующий кафедрой философии и юриспруденции Харьковского университета, – Великое поколение. Юрий Борисович Борев (1925–2019), отец автора, филолог и философ, академик Академии художеств, – молчаливое поколение. Лина Ивановна Туркель-Борева (1932), мать автора, переводчик, – молчаливое поколение. Екатерина Петровна, уроженка села Покровского Рязанской губернии, работница военного завода, бабушка жены автора. Раиса Андреевна, её дочь, выпускница Историко- архивного института, научный сотрудник. Елена, дочь Раисы Андреевны, художница, жена автора. Автор, Владимир Юрьевич Борев (родился в 1953 году), учился на философском факультете в 1970–1975 годах, – поколение шестидесятников. Алексей, старший сын автора, – поколение, выросшее на шве веков. Митя, младший сын автора. Глеб, старший внук. Константин (Костя), внук, – поколение Альфа.

112

Литература

Алексиевич С. А. У войны не женское лицо. Минск: Мастацкая літаратура, 1985. Арендт Х. Банальность зла: Эйхман в Иерусалиме. М.: Европа, 2008. Аристотель. Никомахова этика.

Борев В. Ю. Азбука уничтожения личности и грамматика сопротивления // Момент Истины: информационный портал. Рубрика «Мнения», колонка Владимира Борева. 08.04.2026. URL: https://moment-istini.ru.

Борев В. Ю. Благополучие. Достаток. Счастье: Технологии обретения // Момент Истины: информационный портал. Рубрика «Мнения», колонка Владимира Борева. 02.04.2026. URL: https://moment-istini.ru.

Борев В. Ю. Генерал-полковник авиации Туркель Иван Лукич: Жизнь и боевой путь моего деда // Момент Истины: информационный портал. Рубрика «Мнения», колонка Владимира Борева. 09.05.2026. URL: https://moment-istini.ru.

Борев В. Ю. Еда и пища // Момент Истины: информационный портал. Рубрика «Мнения», колонка Владимира Борева. 2024. URL: https://moment-istini.ru.

Борев В. Ю. Мой дом. Моя Брестская крепость: Очерк-исследование на фоне биографии // Момент Истины: информационный портал. Рубрика «Мнения», колонка Владимира Борева. 20.08.2026. URL: https://moment-istini.ru.

Борев В. Ю. Полиморсос и нетленка: Победа духа над тленом // Момент Истины: информационный портал. Рубрика «Мнения», колонка Владимира Борева. 11.08.2026. URL: https://moment-istini.ru.

Борев В. Ю. Свобода, запрет, воля: Эссе // Момент Истины: информационный портал. Рубрика «Мнения», колонка Владимира Борева. 26.07.2026. URL: https://moment-istini.ru.

Борев В. Ю. Трое в городе: Повесть о воспитании, любви и культуре // Момент Истины: информационный портал. Рубрика «Мнения», колонка Владимира Борева. 26.07.2026. URL: https://moment-istini.ru.

Борев В. Ю. Четыре всадника Апокалипсиса: символика конца времён как модель фаз и этапов глобализма // Момент Истины: информационный портал. Рубрика «Мнения», колонка Владимира Борева. 14.07.2026. URL: https://moment-istini.ru.

Борев В. Ю. Школа равновесия: Учебное пособие по достойной жизни // Момент Истины: информационный портал. Рубрика «Мнения», колонка Владимира Борева. 07.04.2026. URL: https://moment-istini.ru.

Борев Ю. Б. Искусство интерпретации и оценки: Опыт прочтения «Медного всадника». М.: Советский писатель, 1981.

Борев Ю. Б. Сталиниада. М., 1990.
Борев Ю. Б. XX век в преданиях и анекдотах.

113

Бродский И. А. Письма римскому другу (Из Марциала). 1972.
Булгаков М. А. Мастер и Маргарита.
Васильев Б. Л. В списках не значился. 1974.
Вишневский А. Г. (ред.) Демографическая модернизация России, 1900–2000. М.: Новое издательство, 2006. Гидденс Э. Устроение общества: Очерк теории структурации. М.: Академический проект, 2005.

Гоголь Н. В. Женитьба. 1842.

Гораций. Послания.

Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы. 1879–1880.

Екклесиаст.

Зиновьев А. А. Зияющие высоты. Lausanne: L'Âge d'Homme, 1976.

Зиновьев А. А. Катастройка: Повесть о перестройке в Партграде. Lausanne: L'Âge d'Homme, 1990.

Ильф И., Петров Е. Двенадцать стульев. 1928.

Кундера М. Невыносимая лёгкость бытия. 1984.

Коржавин Н. М. Варианты из Некрасова. 1960.

Кушнер А. С. «Времена не выбирают...». 1978.

Кондратьев Н. Д. Большие циклы конъюнктуры // Вопросы конъюнктуры. 1925. Т. 1, вып. 1.

Левада Ю. А. (ред.) Советский простой человек: Опыт социального портрета на рубеже 90-х. М.: Мировой океан, 1993.

Локосов В. В. Демографическое развитие России: динамика и социально-экономические риски // Вестник Российской академии наук. 2020. Т. 90, No 3. С. 251–258.

Мандельштам Н. Я. Воспоминания. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1970.
Менделеев Д. И. К познанию России. СПб.: Издание А. С. Суворина, 1906.
Некрасов Н. А. Мороз, Красный нос. 1863.
Немцов А. В. Алкогольная история России: Новейший период. М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2009. Овидий. Метаморфозы.

Ортега-и-Гассет Х. Тема нашего времени. 1923.
Павлов Д. В. Ленинград в блокаде. М.: Воениздат, 1958.
Паскаль Б. Мысли. 1670.
Пушкин А. С. Медный всадник. 1833.
Сенека. Нравственные письма к Луцилию.
Слуцкий Б. А. Физики и лирики // Литературная газета. 1959. 13 октября.

114

Солженицын А. И. Жить не по лжи! 1974.
Толстой Л. Н. Война и мир. 1863–1869.
Толстой Л. Н. Исповедь. 1879–1882.
Тургенев И. С. Отцы и дети. 1862.
Фромм Э. Бегство от свободы. М.: Прогресс, 1990.
Франкл В. Сказать жизни «Да!»: психолог в концлагере. М.: Смысл, 2004. Фуко М. Надзирать и наказывать: Рождение тюрьмы. М.: Ad Marginem, 1999. Херман Дж. Травма и исцеление. М.: Три квадрата, 2022.

Хрущёв Н. С. О культе личности и его последствиях: Доклад XX съезду КПСС 25 февраля 1956 г. // Известия ЦК КПСС. 1989. No 3.

Чехов А. П. Крыжовник. 1898.

Шолохов М. А. Судьба человека. 1956.

Arendt H. Eichmann in Jerusalem: A Report on the Banality of Evil. New York: Viking Press, 1963.

Baudrillard J. Simulacres et simulation. Paris: Galilée, 1981.

Brickman P., Coates D., Janoff-Bulman R. Lottery winners and accident victims: Is happiness relative? // Journal of Personality and Social Psychology. 1978. Vol. 36, No 8.

Brown N. J. L., Rohrer J. M. Easy as (Happiness) Pie? A Critical Evaluation of a Popular Model of the Determinants of Well-Being // Journal of Happiness Studies. 2020. Vol. 21.

Camus A. Le Mythe de Sisyphe. Paris: Gallimard, 1942.

Easterlin R. A. Does Economic Growth Improve the Human Lot? Some Empirical Evidence // Nations and Households in Economic Growth. New York: Academic Press, 1974.

Eberstadt N. Russia's Peacetime Demographic Crisis: Dimensions, Causes, Implications. Seattle: National Bureau of Asian Research, 2010.

Fromm E. Escape from Freedom. New York: Farrar & Rinehart, 1941.
Giddens A. The Constitution of Society. Cambridge: Polity Press, 1984.
Greenberg C. Avant-Garde and Kitsch // Partisan Review. 1939. Vol. 6, No 5.
Herman J. L. Trauma and Recovery. New York: Basic Books, 1992.
Hochschild A. R., Machung A. The Second Shift. New York: Viking, 1989.
Inglehart R. The Silent Revolution. Princeton: Princeton University Press, 1977.
Inglehart R. Modernization and Postmodernization. Princeton: Princeton University Press, 1997. Irving W. A History of the Life and Voyages of Christopher Columbus. New York, 1828.

115

King D. The Commissar Vanishes. New York: Metropolitan Books, 1997.

Levi P. I sommersi e i salvati. Torino: Einaudi, 1986.

Lyubomirsky S., Sheldon K. M., Schkade D. Pursuing Happiness: The Architecture of Sustainable Change // Review of General Psychology. 2005. Vol. 9, No 2.

Malthus T. R. An Essay on the Principle of Population. London: J. Johnson, 1798.

Mannheim K. Das Problem der Generationen // Kölner Vierteljahrshefte für Soziologie. 1928. Jg. 7.

Mead M. Culture and Commitment. Garden City, N. Y.: Natural History Press, 1970.

Meadows D. H. et al. The Limits to Growth. New York: Universe Books, 1972.

Meslé F., Shkolnikov V., Hertrich V., Vallin J. Tendances récentes de la mortalité par cause en Russie, 1965–1994. Paris: INED, 1996.

Milgram S. Behavioral Study of Obedience // Journal of Abnormal and Social Psychology. 1963. Vol. 67, No 4.

Mischel W., Ebbesen E. B., Zeiss A. R. Cognitive and attentional mechanisms in delay of gratification // Journal of Personality and Social Psychology. 1972. Vol. 21, No 2.

Nemtsov A. V. Alcohol-related human losses in Russia in the 1980s and 1990s // Addiction. 2002. Vol. 97, No 11. Peter L. J., Hull R. The Peter Principle. New York: William Morrow, 1969.
Postman N. Amusing Ourselves to Death. New York: Viking, 1985.
Seligman M. E. P. Helplessness: On Depression, Development, and Death. San Francisco: W. H. Freeman, 1975. Shelley P. B. Ozymandias // The Examiner. 1818. 11 January.

Simon H. A. Designing Organizations for an Information-Rich World // Computers, Communications, and the Public Interest. Baltimore: Johns Hopkins Press, 1971.

Strauss W., Howe N. Generations: The History of America's Future, 1584 to 2069. New York: William Morrow, 1991.

Strauss W., Howe N. The Fourth Turning. New York: Broadway Books, 1997.

Tedeschi R. G., Calhoun L. G. The Posttraumatic Growth Inventory // Journal of Traumatic Stress. 1996. Vol. 9, No 3.

Transition: The First Ten Years. Washington: World Bank, 2002.
Waldinger R., Schulz M. The Good Life. New York: Simon & Schuster, 2023.
Watts T. W., Duncan G. J., Quan H. Revisiting the Marshmallow Test // Psychological Science. 2018. Vol. 29, No 7.

116

Об авторе

Владимир Юрьевич Борев родился в 1953 году в Москве, на Арбате, в семье философа и литературоведа академика Юрия Борисовича Борева. Внук генерал-полковника авиации Ивана Лукича Туркеля.

Окончил философский факультет Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова (1975). Кандидат философских наук и кандидат искусствоведения. В 1981–1983 годах проходил научную стажировку в Сорбонне. Автор пяти научных монографий и более пятисот научных статей.

Журналист-международник. В 1993–2003 годах был главным редактором журналов «Видео-АСС», «Наркомат», «АнтиДоза» и газеты «Советник Президента». Основатель и президент Фестиваля русского кино во Франции.

С 2010 года живёт в деревне Масловка на Дону. Фермер, сыродел-ремесленник. Колумнист информационного портала «Момент Истины», где опубликованы его эссе и повести «Азбука уничтожения личности и грамматика сопротивления», «Благополучие. Достаток. Счастье», «Генерал-полковник авиации Туркель Иван Лукич», «Мой дом. Моя Брестская крепость», «Полиморсос и нетленка», «Свобода, запрет, воля», «Трое в городе», «Четыре всадника Апокалипсиса», «Школа равновесия» и другие.

«Коллективный портрет эпохи» писался с 2010 по 2026 год и выходит в литературной студии «Прекрасная мечта».

117

Вам есть что рассказать?

Обратитесь в редакцию

Информационный портал Момент Истины является открытой дискуссионной площадкой. Мнение колумнистов и приглашенных гостей студии может не совпадать с позицией Редакции.

Источники материала:

редакция Момент Истины, фотоколлаж Момент Истины

Автор материала

Борев Владимир

Журналист международник.
Главный редактор журналов: Видео АСС, Наркомат, АнтиДоза. Главный редактор газеты: Советник Президента
В настоящее время фермер сыродел ремесленник. деревня Масловка. РФ.
Автор 5 монографий и более 500 научных публикаций.

Новости без цензуры
в нашем Telegram канале

Главное