ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ КОРОЛЕЙ И ГЕРЦОГОВ

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ

И ЛЮБОВНИЦЫ КОРОЛЕЙ И

ГЕРЦОГОВ

Женское влияние, власть и культурный капитал Франции

(XV–XXI века)

Владимир Ю. Борев 2026

—2—

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

НАУЧНО-ПОПУЛЯРНОЕ ИЗДАНИЕ Владимир Ю. Борев

Фаворитки, куртизанки и любовницы королей и герцогов

© Владимир Ю. Борев, текст, 2026
© Художественная концепция и оформление настоящего издания, 2026

Все права защищены. Воспроизведение и распространение текста без согласия правообладателя не допускаются, кроме случаев, предусмотренных законом.

Обложка и четыре цветные иллюстрации созданы специально для книги и являются художественными реконструкциями, а не документальными портретами исторических лиц.

Возрастная маркировка: 16+

ISBN присваивается при издательской регистрации

—3—

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Le pouvoir se cache mieux dans un miroir que sur un trône.

Власть прячется в зеркале лучше, чем на троне.

— BeauReve

—4—

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

От автора

Эта книга началась на набережной Круазетт. В один из солнечных дней 2010-х годов мой давний друг Жорж Климов предложил пройтись вдоль моря. Мы дружим более сорока лет, и наши прогулки давно стали продолжением разговора: лазурная гладь, мягкий воздух Канн и мерный ритм шагов располагали к мысли не хуже кабинета.

Мы говорили о культуре и искусстве Франции, о том, почему эта страна столетиями сохраняет репутацию законодательницы вкуса. Постепенно возник вопрос, из которого выросла книга: какую роль в формировании этого вкуса сыграли женщины, находившиеся рядом с властью? Не в кабинетах министров и не в философских школах, а в частном пространстве двора — там, где желание монарха превращалось в титулы, заказы, дворцы, моду и политическое влияние. Так альковная хроника открылась как история института.

Вслед за вопросом началось исследование. Я собирал материал в музеях и архивах, сверял находки с научными и научно-популярными монографиями. Постепенно разрозненные биографии, дворцовые интерьеры, портреты, ткани и документы сложились в единую историю.

Эта мысль легла на подготовленную почву. Моё детство прошло в Хеленове — поместье под Варшавой, некогда принадлежавшем графам Потоцким и, по семейному преданию, подаренном одной из возлюбленных владельца, пани Хелене. Само название усадьбы сохранило память о женщине не хуже государственного указа.

В Хеленове прошли мои детские годы. Усадебный дом с колоннадой, регулярные аллеи старых лип и каштанов, английский парк у прудов соединяли французскую симметрию с романтической свободой польской усадьбы. Мой дед, генерал брони Ян Туркул — Иван Туркул, командовавший авиацией Войска Польского, разместил здесь ставку и резиденцию. Пространство, когда-то связанное с именем возлюбленной магната, спустя века оставалось одновременно семейным домом и местом государственной службы.

Меня воспитывали в традициях XIX века: верховая езда, французский язык, хорошие манеры. Вокруг были анфилады со старинными картинами и гобеленами, строгие аллеи, пруды и пейзажный парк. Поэтому мысль о превращении частного дара в культурное наследие была знакома мне задолго до того, как получила теоретическое имя. Ещё ребёнком я пытался узнать, кто жил в Хеленове до нас; теперь понимаю, что тогда и началось моё первое, неосознанное исследование.

С 2010 года сбор материалов стал систематическим. Путь от заметок на полях путеводителей до завершённой рукописи занял почти пятнадцать лет. Насколько замысел удался, судить читателю.

Сегодня многие вещи, которыми короли, герцоги и магнаты одаривали своих избранниц, стали музейными ценностями: драгоценности, шёлка, мебель, замки и целые архитектурные ансамбли. Частные покои превратились в публичные залы, личный вкус — в национальное достояние. Так мысль, возникшая на Круазетт, соединилась с памятью о Хеленове и стала основой этой книги.

Владимир Ю. Борев

—5—

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Аннотация

Имена королевских фавориток принято окружать шёпотом, драгоценностями и скандалами. Эта книга возвращает им исторический масштаб. За дверями дворцовых покоев решались вопросы покровительства и дипломатии, рождались новые вкусы, получали заказы художники, ювелиры, архитекторы и мануфактуры. Личная близость к монарху превращалась в политический ресурс, а выбранный женщиной цвет ткани, аромат или фасон — в знак, которому подражала Европа.

От Аньес Сорель и Дианы де Пуатье до мадам де Помпадур, блистательных женщин demi- monde и создательниц моды XX века автор прослеживает, как менялась женская власть рядом с троном и после падения монархии. Перед читателем — не галерея любовных приключений, а история влияния, роскоши и культурного капитала Франции, рассказанная живо и с опорой на источники.

Для широкого круга читателей, интересующихся историей Франции, биографией, искусством, модой и механизмами неформальной власти.

Ключевые слова: институт фаворитизма, куртизанки, версальский двор, культурная капитализация, мягкая сила, история моды, демимонд, haute couture.

Résumé

Cette monographie envisage l'institution de la maîtresse-en-titre royale, puis la figure de la courtisane indépendante qui lui succède, comme un mécanisme culturel et économique continu de l'histoire de France — depuis Agnès Sorel à la cour de Charles VII jusqu'à sa transformation en industrie de la haute couture et du luxe aux XXe–XXIe siècles. L'étude articule trois dimensions — économique, culturelle et politique —, propose une analyse fonctionnelle (confiance, renseignement, conseil, gestion des cadres et fonctions sociales), une typologie des statuts en français avec traduction russe, ainsi qu'un aperçu de la réception de ces figures dans la littérature et le cinéma.

Mots-clés : favoritisme royal, courtisanes, cour de Versailles, capitalisation culturelle, soft power, histoire de la mode, demi-monde, haute couture.

—6—

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Действующие лица Фаворитки и куртизанки

Аньес Сорель (ок. 1422–1450) — фаворитка Карла VII, первая официально признанная maîtresse-en- titre французской истории

Диана де Пуатье (1500–1566) — фаворитка Генриха II, хозяйка Шенонсо, соперница Екатерины Медичи

Луиза де Лавальер (1644–1710) — первая официальная фаворитка Людовика XIV, впоследствии удалившаяся в монастырь

Атенаис де Монтеспан (1640–1707) — фаворитка Людовика XIV, законодательница моды, фигурантка «дела о ядах»

Франсуаза де Ментенон (1635–1719) — воспитательница детей короля, тайная жена Людовика XIV, основательница Дома Сен-Сир

Жанна-Антуанетта де Помпадур (1721–1764) — фаворитка Людовика XV, покровительница Севрской мануфактуры и «Энциклопедии»

Жанна Дюбарри (1743–1793) — последняя официальная фаворитка Людовика XV, казнена во время Террора

Тереза Лашман (Ла Пайва) (1819–1884) — куртизанка Второй империи, хозяйка особняка на Елисейских Полях

Кора Перл (1835–1886) — английская куртизанка парижского полусвета
Лиан де Пужи (1869–1950) — куртизанка Belle Époque, автор мемуаров «Mes cahiers bleus» Каролина Отеро (Ла Белль Отеро) (1868–1965) — испанская танцовщица и куртизанка Мися Серт (1872–1950) — патронесса «Русских сезонов» Дягилева, подруга Коко Шанель Габриэль (Коко) Шанель (1883–1971) — основательница модного дома Chanel

Монархи и деятели эпохи

Карл VII (1403–1461) — король Франции, возлюбленный Аньес Сорель

Генрих II (1519–1559) — король Франции, возлюбленный Дианы де Пуатье

Екатерина Медичи (1519–1589) — королева-консорт, соперница Дианы де Пуатье

Людовик XIV (1638–1715) — король-Солнце, при дворе которого фаворитизм достиг институциональной зрелости

Людовик XV (1710–1774) — король Франции, при дворе которого возвысились мадам де Помпадур и мадам Дюбарри

Жан-Батист Кольбер (1619–1683) — министр финансов, архитектор версальской экономики роскоши

Жан Расин (1639–1699) — драматург, по просьбе мадам де Ментенон написавший «Эсфирь» и «Гофолию» для воспитанниц Сен-Сира

Франсуа Фенелон (1651–1715) — аббат, воспитатель герцога Бургундского, протеже мадам де Ментенон, впоследствии впавший в немилость из-за спора о квиетизме

Чарльз Фредерик Ворт (1825–1895) — один из создателей системы haute couture и ранних форм показа моделей

Филипп Шарлье (р. 1977) — современный судебный медик, автор эксгумационных исследований Аньес Сорель и Дианы де Пуатье

—7—

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Хронология

Сводная хронологическая таблица ключевых дат и событий, упоминаемых в монографии, — от возвышения первой официальной фаворитки до новейших научных исследований, посвящённых героиням этой книги.

—8—

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Илл. 1. Периоды влияния основных фигур монографии (авторская визуализация на основе дат, приведённых в тексте)

—9—

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Как читать эту книгу

Книга построена как путешествие через пять столетий. Биографические главы можно читать последовательно, наблюдая превращение придворной фаворитки в независимую законодательницу вкуса, или выбирать отдельные судьбы и возвращаться к аналитическим разделам.

• «Действующие лица» помогает быстро соотнести героинь, монархов, художников и реформаторов; «Хронология» задаёт исторический ритм.

• Части I–V ведут от двора Валуа и Версаля к миру парижских куртизанок, высокой моды и современной индустрии роскоши.

• Часть VI собирает отдельные судьбы в единую модель — экономическую, политическую и культурную.

• Часть VII показывает, как фаворитки и куртизанки продолжили жить в литературе и кино, где документ неизбежно соседствует с мифом.

• Сноски, библиография, типология терминов и указатель имён позволяют проверить детали и продолжить самостоятельное чтение.

  Цветные изображения в книге — художественные реконструкции эпох. Они создают атмосферу и отмечают поворотные моменты повествования, но не заменяют документальные портреты, перечисленные в справочном разделе.

— 10 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Оглавление

От автора........................................................................................................................................5Аннотация......................................................................................................................................6Résumé............................................................................................................................................ 6 Действующие лица........................................................................................................................ 7Хронология....................................................................................................................................8 Как читать эту книгу ................................................................................................................... 10 Введение ...................................................................................................................................... 13 Часть I. Рождение института (XV–XVI века)............................................................................ 16

Глава 1. Аньес Сорель — первая официальная фаворитка .................................................. 17

Глава 2. Диана де Пуатье и ренессансный двор Генриха II................................................. 21 Часть II. Золотой век фаворитизма: Франция Людовика XIV (XVII век) ............................. 25 Глава 3. Луиза де Лавальер и Атенаис де Монтеспан..........................................................26 Глава 4. Мадам де Ментенон: от фаворитки к тайной жене ............................................... 29 Глава 5. Версаль как машина роскоши: экономика двора .................................................. 31 Часть III. Апогей культурной капитализации: эпоха Просвещения (XVIII век) .................. 33 Глава 6. Мадам де Помпадур: меценатство, мануфактура, философы..............................34 Глава 7. Мадам Дюбарри и закат института при Старом порядке ..................................... 37 Часть IV. От фаворитки к куртизанке: Революция и XIX век.................................................40 Глава 8. Разрыв традиции и её отложенные последствия .................................................. 41 Глава 9. Demi-monde Второй империи..................................................................................45 Глава 10. Рождение haute couture ..........................................................................................50 Часть V. XX–XXI века: капитализация образа в современности ........................................... 52 Глава 11. От куртизанки к музе и предпринимательнице ................................................... 53 Глава 12. Современные механизмы: люкс, туризм и мягкая сила Франции ..................... 57 Часть VI. Аналитический синтез ...............................................................................................60 Глава 13. Экономический механизм капитализации .......................................................... 61 Глава 14. Политическое измерение и его риски...................................................................65 Глава 15. Культурное наследие...............................................................................................69 Глава 16. Функциональный спектр: доверие, разведка, консультирование, кадры ......... 71 Глава 17. Социальные функции фаворитки при дворе........................................................74 Часть VII. Образы фавориток и куртизанок в литературе и кинематографе........................ 77

— 11 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Заключение ................................................................................................................................. 81 Библиография .............................................................................................................................84 Приложение. Расширенная франко-русская типология статусов .........................................85 Иллюстрации настоящего издания и рекомендуемый ряд....................................................87 Указатель имён............................................................................................................................88 Об авторе......................................................................................................................................89

— 12 —

Введение

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Ce que l'histoire refuse d'honorer, elle finit par l'exposer sous verre.

В чём история отказывает в почестях, то она в конце концов выставляет под стеклом. — BeauReve

Представим зимний вечер около 1750 года. В одном из версальских кабинетов горничная маркизы де Помпадур раскладывает по коробкам образцы шёлка для нового платья. Узор пока видели лишь фаворитка и портной. Но если выбор маркизы станет известен двору, его начнут повторять; вслед за придворными заказами придут заказы из Парижа и других европейских столиц. Спустя десятилетия ткань окажется в музейной витрине уже как безымянный «образец версальского вкуса».

Эта почти домашняя сцена передаёт предмет исследования точнее любой дворцовой сплетни. Меня интересует не альковная история монархии, а превращение частного вкуса в общественно значимый и переживающий своих создательниц культурный капитал.

Официальная фаворитка — maîtresse-en-titre — была одной из самых своеобразных конструкций французской монархии. С середины XV до конца XVIII века женщина без государственной должности могла стать точкой пересечения придворной политики, финансовых потоков, художественного покровительства и моды. После крушения Старого порядка модель не исчезла: место фаворитки заняла куртизанка полусвета, затем — муза, патронесса и предпринимательница индустрии роскоши. Эта книга рассматривает их не как цепь скандальных биографий, а как последовательные формы одного культурно- экономического механизма.

Исходная гипотеза проста: фаворитки и куртизанки служили катализаторами, переводившими личный вкус и близость к власти в культурный и символический капитал. Их дворцы, гардеробы, коллекции и салоны создавали спрос на труд ремесленников, художников и мануфактур; вместе с товарами распространялся образ Франции как законодательницы вкуса. Но тот же механизм порождал коррупцию, раздражение и недоверие к двору. Чем заметнее становилась роскошь избранницы, тем острее современники ощущали разрыв между частным великолепием и состоянием казны. Созидание культурного капитала и политическая делегитимация здесь были не противоположностями, а двумя сторонами одной системы.

Историография и понятийный аппарат

Долгое время фаворитки и куртизанки оставались на периферии академической истории: их отдавали беллетристике или включали в биографии королей как занимательный эпизод. Между тем механизм фаворитизма подробно фиксировали уже мемуаристы XVII–XVIII веков — герцог де Сен-Симон, аббат де Шуази и другие наблюдатели двора. Полноценным предметом исследования он стал значительно позже. Условно можно выделить три историографические волны.

— 13 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Первая — биографическая литература конца XIX — начала XX века. Она создала галерею «знаменитых любовниц французских королей», но редко выходила за пределы характера, романа и скандала; экономическая и институциональная стороны явления почти не обсуждались.

Вторая волна возникла во второй половине XX века вместе с социальной историей и историей повседневности. Исследователи школы «Анналов» и близких направлений увидели в дворе не декорацию для монарха, а самостоятельную систему обмена, церемониала и потребления. В этой системе фаворитка оказалась не исключением, а функциональным участником.

Третья волна последних десятилетий объединила женскую и гендерную историю с историей моды, тела и потребления. Именно этот корпус работ позволяет обсуждать не только личное влияние героинь, но и материальные каналы, по которым оно распространялось.

Бенедетта Кравери в книге «Reines et favorites: le pouvoir des femmes» показывает, что женское влияние было встроено в придворную систему, хотя формально оставалось за пределами государственных должностей.1

Антония Фрейзер в исследовании «Love and Louis XIV» подробно рассматривает политическую и бытовую механику фаворитизма при дворе Людовика XIV.2

Джоан Дежан в книге «The Essence of Style» прослеживает, как версальская роскошь превращалась в экспортную индустрию французского вкуса.3

К этому кругу относятся работы Гийома Вигарелло об истории тела и красоты: они показывают, как уход за внешностью, диета и гигиена становились придворной модой, а затем частью будущей индустрии красоты. Исследования Элиан Вьенно, в свою очередь, объясняют правовые механизмы, делавшие женскую власть при французском дворе одновременно реальной и юридически невидимой.4

Чтобы не смешивать разные социальные роли, в книге используются три рабочих определения:

• фаворитка (maîtresse-en-titre) — постоянная спутница монарха, публично признанная двором и нередко наделённая титулом, апартаментами и содержанием;

• куртизанка — независимая женщина, превращающая красоту, обаяние, образование и репутацию в экономический и социальный капитал через отношения с состоятельными покровителями;

  1 Craveri B. Reines et favorites: le pouvoir des femmes. — Paris: Gallimard, 2005. См. библиографию.

  2 Fraser A. Love and Louis XIV: The Women in the Life of the Sun King. — London: Weidenfeld & Nicolson, 2006. См. библиографию.

  3 DeJean J. The Essence of Style. — New York: Free Press, 2005. См. библиографию.

  4 Ср.: Vigarello G. Histoire de la beauté. — Paris: Seuil, 2004; Viennot É. La France, les femmes et le pouvoir. — Paris: Perrin, 2006. См. библиографию.

— 14 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

• любовница герцога или аристократа — фигура более локального масштаба, чьё влияние ограничено конкретным домом или кругом, но подчинено той же логике покровительства.

«Капитализация культуры» употребляется здесь как аналитическая метафора. Речь идёт о процессе, при котором частные траты и личный вкус превращаются в устойчивый актив: мануфактуру, архитектурный памятник, художественную школу, моду или репутацию региона. Это не была сознательная государственная стратегия, а фаворитки не «инвестировали» в современном смысле слова. Для них заказ платья, гобелена или замка был способом нравиться, удерживать положение и обеспечивать будущее семьи. Культурным наследием эти вещи становились позднее — благодаря мастерам, рынку, музеям и исторической памяти.

Структура и метод

Композиция книги хронологическая. Первые три части посвящены становлению и расцвету института при Валуа и Бурбонах; четвёртая — его разрушению после Революции и рождению парижского полусвета; пятая — превращению музы и куртизанки в самостоятельную предпринимательницу; шестая предлагает экономический, политический и культурный синтез. Последняя часть прослеживает вторую жизнь героинь в литературе и кинематографе.

Метод книги — историко-культурный анализ научной и научно-популярной литературы по истории двора, моды и потребления. Биографии читаются не изолированно, а как звенья одной институциональной цепи. Главы открываются сценой эпохи, затем переходят к биографическому и функциональному анализу и завершаются кратким выводом. Литературные реконструкции служат входом в материал и не претендуют на документальную точность там, где источники молчат; проверяемые факты отделены от предположений и снабжены ссылками.

— 15 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Часть I. Рождение института (XV– XVI века)

— 16 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Глава 1. Аньес Сорель — первая официальная фаворитка

La première à oser fut la première à en payer le prix.

Первая, кто осмелилась, первой и заплатила цену.

— BeauReve

Зимой 1444 года Франция ещё не оправилась от Столетней войны. Казна была истощена, а Карла VII современники считали нерешительным и склонным к колебаниям. И всё же именно этот король нарушил неписаное правило двора: рядом с ним появилась молодая женщина не как тайная возлюбленная, скрытая в боковых покоях, а как почти официальное лицо. Её звали Аньес Сорель.

Её платья с невиданно глубоким декольте раздражали моралистов и завораживали двор. Но важнее наряда было место, которое заняла его хозяйка: рядом с троном, на глазах у придворных и послов. С этой демонстративной видимости начинается история института, который почти четыре столетия будет воздействовать на французскую политику, экономику, искусство и моду.

Происхождение и юность

Аньес родилась около 1422 года — исследователи называют также 1421-й и 1426 годы — вероятно, в семье небогатого дворянина Жана Сореля, сеньора де Куломье, и Катрин де Меньеле. Её происхождение было достаточно почтенным для службы при дворе, но слишком скромным, чтобы заранее обещать блестящую карьеру. Тем разительнее её путь: не наследница крупного дома, воспитанная для династического брака, а провинциальная дворянка стала второй женщиной королевского двора.

Об образовании Сорель источники почти молчат. Эта лакуна показательна: детство героинь позднейших эпох описывали значительно подробнее. Судить приходится по косвенным признакам — умению держаться, вкусу в одежде, владению придворными кодами и упоминаниям принадлежавших ей книг.

Путь ко двору и восхождение

Путь к королю начался со службы фрейлиной при Изабелле Лотарингской, супруге Рене Анжуйского — номинального короля Неаполя и Сицилии. Двор Анжуйского дома, открытый итальянским вкусам и более свободным нравам, заметно отличался от консервативного окружения Карла VII. Здесь Аньес, вероятно, усвоила манеру одеваться и держаться, которая позднее одновременно восхитит и возмутит французский двор. Её возвышение показывает: статус фаворитки с самого начала служил особым социальным лифтом, где происхождение могло уступить личному обаянию, дисциплине и знанию придворной игры.

Знакомство Сорель с Карлом VII обычно относят к 1443 году, когда свадебные торжества при дворе Рене Анжуйского собрали французскую и лотарингскую знать. Уже к началу 1444-го её положение стало настолько заметным, что хронисты начали упоминать её на официальных

— 17 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

церемониях. Путь от безвестной фрейлины до фактически второй дамы двора занял не более двух лет. Позднейшие биографы объясняли этот взлёт не одной красотой, но также умом и редкой способностью понимать психологию измученного войной короля.

Годы влияния: политика и повседневность

Её присутствие при дворе быстро вышло за пределы личного романа. Сорель ввела моду на вызывающе глубокое декольте и дорогие ткани, поддержав спрос на работу ткачей, портных и ювелиров. Жан Фуке, по распространённой атрибуции, придал её черты Мадонне Меленского диптиха — одному из самых ярких свидетельств ранних ренессансных влияний во французской живописи XV века. Сорель приписывали и политическую роль: будто бы она побуждала Карла VII к решительным действиям против англичан. Прямых свидетельств её участия в военных советах нет; этот сюжет следует понимать как часть позднейшей легенды, которая объясняла перемену в короле вмешательством прекрасной фаворитки, а не военными и финансовыми обстоятельствами.

В 1444 году Карл VII пожаловал Аньес титул Dame de Beauté и замок Боте-сюр-Марн. Королевская благосклонность впервые получила публичную и документируемую форму: не тайный подарок через посредника, а собственность, официально закреплённая за фавориткой. Позднее к ней перешли и другие владения. Их доходы, по оценкам историков, могли превосходить содержание законной королевы Марии Анжуйской. Эта диспропорция уже тогда превращала частную любовь монарха в политический вопрос.

Окружение: Жак Кёр и придворные союзники

В возвышении Сорель участвовало и её окружение — прежде всего Жак Кёр, богатейший купец и королевский финансист Карла VII. Его торговля со странами Леванта поддерживала военные и придворные расходы короны. Кёр снабжал Аньес драгоценностями и тканями, а она давала ему доступ к центру принятия решений. В этом союзе уже различима будущая связка «двор — капитал»: фаворитка создаёт спрос и репутацию, финансист обеспечивает товары и кредит, корона легитимирует и защищает обмен.

К кругу Сорель принадлежал и Этьен Шевалье — королевский казначей и заказчик Меленского диптиха. Финансы, искусство и личное покровительство сходились здесь в одной сети. Столь же показателен круг её противников: главным врагом фаворитки источники называют дофина, будущего Людовика XI. Предание доводит их неприязнь до рукоприкладства, но даже без легендарных деталей конфликт объясняет, почему внезапная смерть Аньес почти сразу обросла подозрениями.

Статус и образ власти

Немногочисленные свидетельства современников рисуют Сорель не столько расчётливой, сколько уверенной в собственной исключительности. Эта уверенность позволила ей занять публичное место там, где прежние королевские возлюбленные оставались в тени. Бургундский хронист Жорж Шатлен называл её женщиной, «наделённой большей властью, нежели иная королева». Пусть формула полемична, она точно передаёт новизну положения: личная близость к монарху становилась видимой политической силой.

— 18 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Восприятие современниками и историография

Современники смотрели на Сорель двойственно. Светские хронисты восхищались её красотой, вкусом и умом; церковные авторы видели в ней знак нравственного разложения двора. Тома Базен прямо связывал роскошь королевской возлюбленной с Божьим гневом и бедствиями страны. Эта оппозиция — восхищение против морального обвинения — станет устойчивой схемой рассказа о фаворитках вплоть до Помпадур и Дюбарри.

Историки XX–XXI веков стараются выйти за пределы обоих образов. Сорель была ни демонической разрушительницей, ни бессловесной жертвой интриг. Её участие в конкретных государственных решениях, вероятно, было скромнее легенды; зато институциональное значение не вызывает сомнений. Она первой превратила положение королевской возлюбленной в официально признанный и материально обеспеченный статус.

Случай Сорель показывает, что maîtresse-en-titre появилась не в галантном веке Людовиков. Институт вырос из прагматической логики позднесредневекового двора, где личная привязанность монарха переводилась в поддающиеся учёту формы: титул, землю, доход и художественный заказ.

Смерть и посмертная судьба

Судьба Жака Кёра напоминает о хрупкости союза двора и капитала. В 1451 году, вскоре после смерти Сорель, финансиста обвинили в её отравлении, лишили имущества и заключили в тюрьму; позднее ему удалось бежать. Многие историки считают обвинение результатом борьбы придворных группировок. Исчезновение покровительницы лишило неродовитого финансиста защиты и сделало его удобной мишенью — оборотная сторона той самой сети, которая прежде обеспечивала богатство и влияние обоим.

Историческое значение. С Аньес Сорель начинается документированная история maîtresse- en-titre: не первая королевская любовница, но первая женщина, чьё положение стало публичным, материально обеспеченным и не скрываемым двором.

Экономические последствия. Мода Сорель на глубокие вырезы, драгоценности и дорогие ткани расширяла придворный спрос в годы, когда страна оправлялась после Столетней войны. Личный вкус впервые обнаруживает себя как фактор производства.

Политический эффект. Влияние Аньес на решения Карла VII нельзя строго доказать, но сама устойчивость легенды существенна: историческая память уже видела в фаворитке не украшение, а неформального советника монарха.

Влияние на культуру. Меленский диптих Жана Фуке превратил черты фаворитки в материал высокого искусства. Позднее тот же механизм будет работать в портретах Помпадур, Дюбарри и других женщин двора.

Исторический анекдот. Современники называли причиной смерти Аньес Сорель «кровавый флюс», связывая её кончину с тяжёлым послеродовым заболеванием. Исследование останков, проведённое в 2005 году группой судебного медика Филиппа Шарлье, выявило чрезвычайно высокое содержание ртути. Оно допускает версию смертельного отравления, хотя умысел и личность возможного отравителя остаются недоказанными. Подозрение быстро пало на дофина, будущего Людовика XI, открыто враждовавшего с фавориткой отца. Так биография Аньес получила современный эпилог: спустя пять с

— 19 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

половиной веков дворцовая загадка стала предметом судебной палеопатологии. В культурной памяти она жила и раньше — от фривольной «Орлеанской девственницы» Вольтера до оперных образов XIX века.5

5 См.: Adams T. Poisoned Beauty: The Life and Death of Agnès Sorel. — Chicago: Chicago Review Press, 2021; результаты эксгумационного исследования 2005 года под руководством Ф. Шарлье.

— 20 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Глава 2. Диана де Пуатье и ренессансный двор Генриха II

L'or qui doit garder la jeunesse finit toujours par la voler.

Ил. 1. Ренессансный двор и замок на Луаре. Художественная реконструкция к главе о Диане де Пуатье. Золото, призванное хранить молодость, в конце концов всегда её крадёт. — BeauReve

Представим Фонтенбло летом 1547 года, в первые недели нового царствования. Сорокасемилетняя вдова великого сенешаля Нормандии принимает прошения и обсуждает назначения с уверенностью, которой не всегда обладает молодая королева Екатерина Медичи. Диана де Пуатье почти на двадцать лет старше Генриха II, но возраст

— 21 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

лишь усиливает её положение наставницы. В отличие от Аньес Сорель она управляет не эффектом внезапного появления, а знанием людей, документов и придворного механизма.

Происхождение и образование

Диана родилась в 1500 году в семье сеньоров де Сен-Валье в Дофине. Её происхождение обеспечило доступ к двору и образованию, соответствовавшему положению знатной девушки: чтению, письму, религиозной культуре, ведению хозяйства и управлению поместьем. Поздняя биографическая традиция связывала её воспитание с кругом Анны де Боже — регентши Франции и одной из самых опытных женщин-политиков своего времени. Прямых свидетельств личного наставничества немного, но сама параллель точна: Диана рано усвоила, что влияние требует не только красоты, но и административной дисциплины.

В четырнадцать лет её выдали замуж за Луи де Брезе, великого сенешаля Нормандии, почти на сорок лет старше невесты. Брак соответствовал династической практике эпохи и, судя по источникам, оказался устойчивым. В качестве сенешальши Диана получила опыт управления землями, доходами и имущественными спорами. После смерти мужа в 1531 году она сохранила вдовий статус как знак верности — и одновременно как основу собственной юридической самостоятельности.

Путь ко двору

Ко двору Диана попала ещё подростком, служа королеве Клод. Будущий Генрих II рос у неё на глазах, поэтому позднейшая связь с самого начала соединяла любовную привязанность с интонацией наставничества. Раннюю решительность Дианы иллюстрирует история её отца, Жана де Пуатье, приговорённого к смерти за участие в заговоре коннетабля Бурбонского. Франциск I заменил казнь заключением; поздняя легенда приписала помилование личному заступничеству дочери. Документы не подтверждают романтических деталей, но сама легенда показывает, каким современники представляли её характер.

Дата начала отношений с Генрихом остаётся спорной. Одни биографы относят сближение к 1530-м годам, когда принц вернулся из четырёхлетнего испанского плена замкнутым и травмированным; другие считают, что любовная связь оформилась лишь накануне его воцарения. Вероятнее всего, наставническая привязанность постепенно изменила характер. К 1547 году положение Дианы при новом короле уже не вызывало сомнений.

Годы влияния: институциональная зрелость

Диана представляет иной тип фаворитки: не столько предмет восхищения, сколько участницу управления. Через неё проходили прошения, рекомендации и часть королевской переписки; она влияла на назначения и распоряжалась значительными доходами от земельных и финансовых пожалований. Иностранные послы фиксировали её доступ к королю с раздражённым уважением. Их донесения не превращают Диану в формального министра, но показывают главное: её двор работал как самостоятельный канал принятия решений.

Её влияние ощущалось и в дипломатии. Диана переписывалась с представителями папского двора и выступала посредницей в делах, затрагивавших германских князей. Ещё

— 22 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

заметнее была визуальная политика: переплетённые инициалы Генриха и Дианы украшали дворцы, мебель и предметы искусства. Монограмма допускала придворную двусмысленность — её можно было прочесть и как соединение имён короля и королевы, — но для современников связь с Дианой была очевидна. Личная эмблема фаворитки входила в пространство монархии.

Материальное наследие: Шенонсо и покровительство искусствам

Главный материальный памятник её власти — Шенонсо. По заказу Дианы Филибер Делорм перекинул через Шер каменный мост; галерея над ним появилась позднее, уже при Екатерине Медичи. Диана разбила регулярный сад и превратила замок в образец французского Ренессанса. Не менее важным был Ане, где архитектура, сады и образ богини-охотницы составляли единую программу. После смерти Генриха II Екатерина вынудила соперницу обменять Шенонсо на Шомон — напоминание о том, что даже богатство фаворитки зависело от продолжительности королевской милости.

Иконография Дианы соединяла личный образ с античным мифом. Художники и скульпторы представляли её богиней-охотницей: с луной, луком, оленем и холодной, почти недоступной красотой. Это была не просто лесть. Повторяемый образ создавал узнаваемую политическую персону и превращал придворное искусство в средство репутации — практику, которую мадам де Помпадур два века спустя доведёт до совершенства.

Соперничество с Екатериной Медичи

Соперничество Дианы и Екатерины Медичи было не только личной драмой. При Генрихе II две женщины разделили сферы влияния: королева обладала династической легитимностью, фаворитка — повседневным доступом к монарху и механизмам милости. Придворная традиция приписывает Диане и настояние на регулярной супружеской жизни королевской пары в годы бездетности. Если этот рассказ верен, расчёт был трезв: законные наследники укрепляли династию, а значит, и порядок, внутри которого существовала власть самой фаворитки.

Здесь проявляется закономерность, важная для всей книги: чем устойчивее положение фаворитки, тем больше её влияние принимает материальную форму — землю, архитектуру, сад, художественный заказ — и тем выше шанс, что частная власть переживёт свою эпоху.

Литературное покровительство

Поэты Плеяды включили Диану в язык ренессансной мифологии. Ронсар и его современники обыгрывали имя богини-охотницы, соединяя придворную похвалу с новой поэтикой французского Ренессанса. Степень прямого покровительства отдельным авторам установить трудно, но культурный эффект очевиден: образ фаворитки стал частью литературной программы эпохи, а поэзия — ещё одним способом закрепить её присутствие при дворе.

Историографические оценки

Образ Дианы долго определяли романтические биографии XIX века: нестареющая красавица, роковая соперница королевы, хозяйка тайной власти. Исследования последних десятилетий, включая работы Иветт Клула, возвращают ей более прозаическую и более значительную роль — землевладелицы, администратора и хозяйки сложной клиентской сети.

— 23 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Управление Ане, Шенонсо и другими владениями позволяет рассматривать её рядом с крупнейшими феодальными домами эпохи, а не в категории куртизанки современного типа.

Историческое значение. При Диане власть фаворитки стала институциональной: доступ к королю соединялся с корреспонденцией, назначениями, доходами и собственной клиентелой.

Политический эффект. Соперничество фаворитки и королевы показало, что реальное влияние при дворе может расходиться с формальным рангом — источник постоянного недоверия к «невидимой» власти у трона.

Влияние на культуру. Мифологический образ Дианы-охотницы стал одним из ранних примеров последовательного персонального имиджа, созданного архитектурой, поэзией и изобразительным искусством.

Исторический анекдот. Диана славилась верховой ездой, холодными купаниями и необычайно молодым обликом. Исследование волос, опубликованное в 2009 году, выявило концентрацию золота, многократно превышавшую норму. Учёные связали её с употреблением «питьевого золота» (aqua aurea) — модного эликсира, который мог медленно отравлять организм. Так легенда о вечной молодости получила иронический эпилог: средство против старения, вероятно, подрывало здоровье самой Дианы. В массовой культуре её образ продолжил жить — в частности, в фильме MGM «Diane» (1956), где главную роль сыграла Лана Тёрнер.6

6 Charlier P. et al. Is the Diane de Poitiers Mummy Really that of the King's Mistress? // British Medical Journal, 2009, vol. 339. См. библиографию.

— 24 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Часть II. Золотой век фаворитизма: Франция Людовика XIV (XVII век)

После Дианы институт не исчез, но на время утратил устойчивую форму. Религиозные войны, конец Валуа и воцарение Бурбонов изменили сам двор. При Людовике XIV фаворитизм вернулся уже как часть тщательно организованной системы, где близость к королю становилась публичным спектаклем, политическим ресурсом и двигателем экономики роскоши.

— 25 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Глава 3. Луиза де Лавальер и Атенаис де Монтеспан

La mode s'habille de soie ; le pouvoir, de silence complice.

Ил. 2. Золотой век Версаля: вкус, соперничество и придворное влияние. Художественная реконструкция. Мода одевается в шёлк; власть — в молчаливое соучастие. — BeauReve

Весной 1661 года молодой Людовик XIV только начинал личное правление после смерти Мазарини. Придворная традиция рассказывает, как во время праздника в Фонтенбло юная фрейлина Луиза де Лавальер случайно услышала признание короля в любви к ней. Возможно, детали сцены придуманы позднее, но момент выбран точно: новый роман

— 26 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

возник одновременно с новым устройством власти. Король строил не только личные отношения, но и двор, которому предстояло стать главной сценой Европы.

Луиза де Лавальер: происхождение и характер

Луиза Франсуаза де Лавальер родилась в 1644 году в Туре в семье небогатого дворянина. После ранней смерти отца её детство прошло в провинциальной Турени. Ко двору Генриетты Английской она попала почти взрослой, без блестящего воспитания и уверенности, которыми отличались Диана де Пуатье и будущая Монтеспан. Лёгкая хромота усиливала застенчивость, особенно заметную в среде, где внешность была частью общественного ранга.

Лавальер плохо соответствовала образу честолюбивой временщицы. Источники подчёркивают её набожность, робость и неподдельную привязанность к Людовику. Поздняя мемуарная традиция противопоставляла её другим фавориткам как женщину, любившую человека, а не корону. Идеализация очевидна, но дальнейшая судьба Луизы — отказ от двора и многолетняя монастырская жизнь — придаёт этому образу убедительность.

Связь имела и юридические последствия. Дети Лавальер от короля были признаны и включены в аристократическую иерархию; сама она получила титул герцогини де Лавальер. Частная любовь монарха производила наследуемые статусы и меняла состав знати. Из её детей до взрослого возраста дожили Мария Анна, будущая принцесса де Конти, и Луи, граф де Вермандуа.

Отступление Лавальер началось ещё до окончательного разрыва с двором. По мере возвышения Монтеспан она всё чаще искала уединения у кармелиток предместья Сен-Жак. В 1674 году Луиза приняла постриг под именем сестры Луизы Милосердной. Перед уходом она публично попросила прощения у королевы Марии-Терезии — жест, превративший личное раскаяние в придворную церемонию.

Монтеспан: происхождение, ум и власть

Атенаис де Монтеспан принадлежала к древнему дому Рошешуар-Мортемар и вошла в Версаль с тем, чего не хватало Лавальер: образованием, родовыми связями и уверенностью в праве на внимание. Современники говорили об esprit Mortemart — фамильном даре быстрой, едкой и блестящей речи. Там, где Луиза тушевалась, Атенаис управляла разговором; короля она развлекала не только красотой, но и умом.

При Монтеспан двор фаворитки стал центром моды и клиентелы. Ей традиционно приписывают популярность свободного платья robe battante, скрывавшего беременность и вскоре превратившегося в самостоятельный фасон. Авторство трудно доказать, но сама история показательна: практическая уловка, замеченная в Версале, становилась образцом для портных и заказчиц далеко за пределами Франции. Позднее имя Монтеспан будет связано и с Катрин Монвуазен, Ла Вуазен, однако свидетельства «дела о ядах» требуют крайней осторожности.

Материальное положение маркизы соответствовало её влиянию: просторные апартаменты, содержание, драгоценности, экипажи и многочисленный штат. Эти расходы уходили не в пустоту: они становились заказами парижским ювелирам, портным, мебельщикам и парфюмерам. Но та же роскошь делала фаворитку удобной мишенью. Азартная

— 27 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

игра и демонстративные траты, которыми славилась Монтеспан, превращали частную жизнь в публичный аргумент против двора.

«Дело о ядах» и падение

«Дело о ядах» показало тёмную сторону придворного рынка услуг. Следствие объединило отравления, гадание, любовные снадобья, вымогательство и религиозные страхи в один громкий процесс. Имя Монтеспан возникало в показаниях, полученных в том числе под пытками; надёжных доказательств её участия в преступлениях обнаружено не было. Однако для репутации хватило подозрения: власть фаворитки теперь связывали не с модой и покровительством, а с тайным насилием вокруг доступа к королю.

Каприз и его капитализация. История robe battante показывает механизм в миниатюре: личная потребность фаворитки получает придворную видимость, превращается в моду, затем — в повторяемый товар и источник заказов. Экономическую ценность создаёт не прихоть сама по себе, а система подражания вокруг неё.

Падение Монтеспан было постепенным. Людовик XIV отдалялся от неё ещё до завершения следствия, а место рядом с королём занимала бывшая воспитательница их детей — мадам де Ментенон. Большинство выживших детей Атенаис были узаконены и получили высокое положение; герцог Менский позднее участвовал в политике Регентства. Даже утратив личную близость к монарху, фаворитка продолжала влиять на династию через потомство. Последние годы она провела вне двора, занимаясь благотворительностью, и умерла в 1707 году.

Исторический анекдот. Катрин Монвуазен, известная как Ла Вуазен, была арестована в 1679 году и казнена на Гревской площади годом позже. Её показания и показания сообщников впутали в скандал десятки придворных. Опасаясь удара по монархии, Людовик XIV ограничил следствие и распорядился скрыть часть материалов. Так государство, создавшее вокруг фаворитки пространство исключительных возможностей, само закрыло архив, когда это пространство стало политически опасным.

— 28 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Глава 4. Мадам де Ментенон: от фаворитки к тайной жене

On épouse en secret ce qu'on ne peut avouer en public.

Тайно венчаются с тем, в чём нельзя признаться публично.

— BeauReve

Представим Версаль осенью 1674 года. В стороне от парадных залов вдова поэта Скаррона занимается с детьми Людовика XIV и Монтеспан. У гувернантки нет ни громкого имени, ни официального положения, зато есть редкие для двора качества: терпение, самообладание и умение слушать. Франсуаза д’Обинье войдёт в жизнь короля через детскую и со временем станет самой влиятельной женщиной последних десятилетий его царствования.

Происхождение и юность

Франсуаза родилась в 1635 году в Ниоре, где её отец Констан д’Обинье находился в заключении. Она была внучкой гугенотского поэта и военачальника Агриппы д’Обинье, но унаследовала не положение, а семейные конфликты и бедность. Часть детства прошла на Мартинике. Опыт зависимости, переездов и нужды сформировал практичность, которая позднее будет казаться при дворе почти бесчувственной.

Вернувшись во Францию, Франсуаза оказалась в католическом окружении и перешла из веры своих гугенотских предков в католицизм. В шестнадцать лет она вышла замуж за Поля Скаррона — известного поэта и остроумца, тяжело больного и почти обездвиженного. Брак давал ей защиту, но не только её: салон Скаррона познакомил молодую женщину с писателями, чиновниками и аристократами. Здесь она научилась вести разговор так, чтобы нравиться людям разного ранга, не теряя собственной сдержанности.

Путь к трону через детскую

После смерти Скаррона в 1660 году вдова осталась без состояния, но с репутацией умной и добродетельной женщины. Монтеспан доверила ей воспитание детей от короля. Назначение изменило придворную расстановку: Людовик всё чаще видел гувернантку рядом с детьми и постепенно оценил её спокойствие. Контраст с блистательной, резкой и требовательной Монтеспан работал в пользу Франсуазы.

Получив титул маркизы де Ментенон, она стала последней влиятельной спутницей Людовика XIV и, по наиболее распространённой версии, его тайной женой после смерти королевы. Вместе с ней изменился тон двора: меньше демонстративной чувственности, больше благочестия, семейности и самоконтроля. Современники часто называли это упадком версальского блеска; сама Ментенон видела нравственное исправление стареющего короля.

Религиозная политика и её цена

Степень её влияния на государственную религиозную политику остаётся спорной. Ментенон поддерживала обращение протестантов в католицизм и разделяла стремление

— 29 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

короля к конфессиональному единству, но решение об отмене Нантского эдикта в 1685 году нельзя объяснить волей одной женщины. Тем не менее биографический парадокс очевиден: внучка гугенотского вождя стала частью двора, усилившего преследование гугенотов.

Сен-Сир: капитализация человеческого капитала

Главным институциональным наследием Ментенон стал Дом Святого Людовика в Сен- Сире, основанный для дочерей обедневших дворян. Здесь девушек учили религии, рукоделию и домашнему хозяйству, но также истории, географии, музыке и литературе. Ментенон следила за программой, посещала занятия и вела подробную переписку с наставницами. Для воспитанниц Расин написал «Эсфирь» и «Гофолию». Влияние фаворитки впервые столь отчётливо воплотилось не в замке или мануфактуре, а в долговечном образовательном учреждении.

Последние годы и религиозные конфликты

Ментенон участвовала и в религиозных конфликтах конца царствования. Она поддерживала Фенелона, воспитателя герцога Бургундского, но во время спора о квиетизме оказалась между ним, Боссюэ и королём. В конечном счёте придворная лояльность взяла верх над прежним покровительством. Этот эпизод показывает предел её власти: она могла продвигать людей и идеи, пока они не вступали в прямое противоречие с волей Людовика.

Историки по-разному оценивали её благочестие. Для одних это глубокая духовная эволюция женщины, пережившей бедность и унижение; для других — язык власти при стареющем набожном короле. Вероятно, расчёт и вера здесь не исключали друг друга. Религиозность Ментенон возникла задолго до её возвышения, но при дворе стала одновременно личным убеждением и политическим ресурсом.

После смерти Людовика XIV в 1715 году Ментенон не изгнали и не разорили. Она сама удалилась в Сен-Сир и провела там последние годы среди воспитанниц. Для истории фаворитизма это редкий финал: не публичное падение, а уход в учреждение, созданное собственной волей.

Исторический анекдот. Людовик называл Ментенон «Votre Solidité» — «ваша основательность». Прозвище точнее придворных комплиментов передаёт характер их связи. Тайный морганатический брак обычно датируют 1683 годом, но публичного акта не существовало, а круг участников церемонии был предельно узок. Женщина, получившая почти супружеское влияние, оставила минимум формальных следов своего высшего статуса.

— 30 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Глава 5. Версаль как машина роскоши: экономика двора

Un caprice bien placé vaut une manufacture.

Удачно расположенный каприз стоит целой мануфактуры.

— BeauReve

Представим утро Версаля конца 1670-х годов. Королевская опочивальня ещё закрыта, но экономика двора уже работает: курьеры везут образцы тканей, ювелиры ждут решения по эскизам, мебельщики сверяют размеры апартаментов, садовники готовят оранжерею к вечернему приёму. Формально эти люди служат разным заказчикам. Фактически их труд соединяет вкус короля, фавориток и придворных с производством целой страны.

Кольбер: архитектор системы

Экономическую рамку этой системы создал Жан-Батист Кольбер, выходец из купеческой семьи Реймса и главный организатор финансовой политики Людовика XIV. Его меркантилизм стремился заменить дорогой импорт французским производством и превратить двор в витрину качества. Кольбер реорганизовал Гобеленовскую мануфактуру, поддержал производство зеркал, шпалер и кружев, приглашал иностранных мастеров и вводил строгий контроль. Статус manufacture royale давал привилегии и государственную защиту, но требовал соблюдения образцов. Так роскошь становилась не случайной тратой, а частью промышленной политики.

Зеркальная галерея стала самым зрелищным доказательством новой амбиции. Огромные зеркала демонстрировали не только богатство монарха, но и способность Франции конкурировать с Венецией в технологии, которую та долго охраняла как секрет. Архитектура дворца работала как выставка национального производства.

Придворные дамы как двигатель спроса

Спрос двора был топливом системы. Ткани, кружева, украшения, мебель, парфюмерия и оформление празднеств требовали труда множества мастерских. Точные доли придворных расходов трудно сопоставить между собой, но их масштаб виден в счетах Maison du Roi и заказах королевских домов. Современники называли это расточительством; экономическая история видит также концентрацию спроса, позволившую отраслям роскоши расти и обучать мастеров.

Здесь центральный тезис книги виден особенно ясно. Выбор платья, аромата или веера сам по себе не создаёт отрасль. Но при дворе выбор становится публичным, вызывает соперничество и подражание, а затем передаётся от мануфактуры к купцу и от Версаля к другим дворам. Личный вкус превращается в повторяемый товар и, в конце концов, в репутацию Франции.

Промышленный шпионаж и технологический трансфер

Производство зеркал потребовало технологического наступления на венецианскую монополию. Французская корона вербовала мастеров, обещала им привилегии и защищала от давления Светлейшей республики; дипломатическая переписка хранит следы угроз и борьбы

— 31 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

за секреты. В 1665 году была основана Королевская мануфактура зеркального стекла. Позднее Луи Лукас де Неу усовершенствовал литьё крупных зеркальных пластин, а производство переместилось в Сен-Гобен. Это история не таинственного убийства одного мастера, а последовательного переноса технологии, поддержанного государством.

С кружевом действовали сходным образом: иностранным мастерицам предлагали льготы, создавали королевские мастерские и одновременно ограничивали импорт. Алансонское кружево стало французским ответом Венеции и Фландрии. Придворная мода давала новому производству первых престижных заказчиков, а запретительная политика — время для роста.

Двухступенчатый рыночный механизм

Джоан Дежан называет двор Людовика XIV одним из мест рождения современного понятия стиля — узнаваемого и коммерчески воспроизводимого. Система работала как двойной конкурс: придворные соперничали за внимание через внешний блеск, мастерские — за их заказы. Посредниками выступали marchands merciers, соединявшие заказчика с ткачами, бронзовщиками, лакировщиками и мебельщиками. Они были не просто продавцами, а составителями сложного предметного ансамбля — предшественниками декораторов и стилистов.7

Исторический анекдот. С 1672 года «Mercure Galant» регулярно сообщал о праздниках, новых нарядах и придворных вкусах. Издание читали за пределами Франции, а описанные фасоны копировали при других дворах. Версаль получил собственный медиа-канал: фаворитка становилась героиней модной хроники, двор — подиумом, а журнал — ускорителем подражания.

7 DeJean J. The Essence of Style. — New York: Free Press, 2005, гл. о версальском дворе как источнике понятия «стиль». См. библиографию.

— 32 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Часть III. Апогей культурной капитализации: эпоха Просвещения (XVIII век)

Век Людовика Великого угас вместе со своим монархом в 1715 году, и машина роскоши, столь тщательно выстроенная Кольбером и его преемниками, перешла по наследству к правнуку, чьё царствование застало Францию уже иной страной — более скептической, более начитанной, более склонной подвергать сомнению самое сияние трона. Именно на этой новой, просвещённой почве капитализация каприза достигнет своего наивысшего, наиболее изощрённого расцвета — прежде чем тот же самый век философов и энциклопедистов подготовит институту приговор, который приведёт в исполнение уже следующее поколение.

— 33 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Глава 6. Мадам де Помпадур: меценатство, мануфактура, философы

Protéger un philosophe, c'est gouverner sans en avoir l'air.

Покровительствовать философу — значит править, не подавая виду.

— BeauReve

Весенним утром 1745 года на костюмированном балу-маскараде в честь свадьбы дофина — том самом знаменитом «bal des Ifs», где придворные явились наряженными тисовыми деревьями, — Людовик XV, скрытый под маской охотника, весь вечер не отходил от женщины в костюме Дианы- охотницы. Через несколько месяцев эта женщина, урождённая Жанна-Антуанетта Пуассон, дочь провинциального финансового агента и воспитанница откупщика Ле Нормана де Турнема, получит от короля поместье и титул маркизы де Помпадур — и на следующие двадцать лет станет, без преувеличения, главным арт-директором французской монархии.

Происхождение и спроектированное воспитание

Показательна сама подготовка к этому вечеру: с раннего детства мать прочила Жанне- Антуанетте роль королевской фаворитки — гадалка будто бы предсказала девочке, что она станет «лакомым кусочком для короля», — и вся её последующая биография читается как нечастый пример того, как воспитание было буквально спроектировано под конкретную придворную карьеру: музыка, декламация, рисование, актёрское мастерство, знание литературы и философии — образование, которое получали немногие женщины её сословия и которое сделало её единственной среди всех героинь этой книги, кто вошёл в историю не столько как красавица, сколько как одна из самых образованных женщин своего века. Отчим девочки, откупщик Ле Норман де Турнем, обеспечил ей доступ к лучшим учителям Парижа, а первый брак — с его же племянником Шарлем Гийомом Ленорманом д'Этиолем — ввёл юную мадам д'Этиоль в круги парижской финансовой и интеллектуальной элиты, включая салон философа Фонтенеля, где она познакомилась с Вольтером задолго до своего возвышения ко двору.

Жанна-Антуанетта Пуассон, маркиза де Помпадур (1721–1764), официальная фаворитка Людовика XV, представляет собой, вероятно, самый развитый пример капитализации культурного влияния во всей истории института. Получив от короля титул и поместье Помпадур, она в течение почти двадцати лет фактически определяла эстетическую программу французского двора и — шире — стиля рококо в целом, покровительствуя живописцу Франсуа Буше, скульпторам и архитекторам. Характерно, что сама Помпадур, в отличие от большинства предшественниц, была не только заказчицей, но и практикующей художницей: она гравировала по меди, брала уроки у самого Буше, занималась театральными постановками в собственном «Théâtre des Petits Cabinets», где играла главные роли перед королём и узким кругом придворных, — редкий случай, когда фаворитка сама выступала не просто потребителем культурного продукта, а его непосредственным производителем.

— 34 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Севрская мануфактура и градостроительные проекты

Важнейшим её вкладом в национальную экономику стало покровительство королевской фарфоровой мануфактуре: по её инициативе производство было переведено в Севр, рядом с её замком Белльвю, и получило статус королевского; севрский фарфор превратился в один из самых узнаваемых экспортных символов французского прикладного искусства, сохраняющий этот статус и в XXI веке. Помпадур лично утверждала эскизы новых форм и расцветок, приглашала на мануфактуру ведущих скульпторов — в частности Этьена Мориса Фальконе, — и настояла на найме химика, разработавшего для Севра знаменитый ярко-бирюзовый краситель «bleu céleste», ставший фирменным цветом мануфактуры на десятилетия вперёд. Помимо цвета, Севрская мануфактура при Помпадур первой в Европе начала массово использовать технологию мягкого фарфора с росписью цветочными гирляндами — стиль, немедленно скопированный конкурирующими мануфактурами Мейсена и Челси, что сделало севрский стиль на несколько десятилетий эталоном европейского фарфорового производства.

Помпадур покровительствовала также строительству Военной школы (École Militaire) в Париже, финансируемой отчасти через специально учреждённый по её инициативе налог на игральные карты, и стояла у истоков замысла площади Согласия — проектов, которые невозможно было бы реализовать без личной настойчивости фаворитки перед вечно нуждавшейся в деньгах короной. Архитектор Анж-Жак Габриэль, работавший над обоими проектами, пользовался её постоянным личным покровительством и, по свидетельствам современников, регулярно консультировался с ней по вопросам не только финансирования, но и собственно эстетического решения фасадов, — редкий пример того, как фаворитка выступала в роли компетентного архитектурного заказчика, а не просто источника средств.

Философы и «Энциклопедия»

Не менее значимой была её роль как покровительницы Просвещения: она поддерживала издание «Энциклопедии» Дидро и д'Аламбера в момент, когда это издание подвергалось цензурному давлению и было официально запрещено королевским советом, — и именно личное заступничество Помпадур перед Людовиком XV позволило продолжить подпольную работу над изданием, — и состояла в переписке с Вольтером, который посвящал ей стихи и называл её единственной при дворе, кто по-настоящему понимает философов. Помимо Вольтера и энциклопедистов, в кругу её покровительства находились экономист Кенэ, личный врач фаворитки и один из основателей школы физиократов, чьи идеи о свободе торговли зерном она поддерживала перед королём, а также писатель Мармонтель, обязанный ей несколькими придворными синекурами. Тем самым фаворитка выступила не только заказчицей предметов роскоши, но и защитницей интеллектуального капитала эпохи — области, чья долгосрочная культурная ценность для Франции оказалась не меньшей, чем ценность севрского фарфора.

Каприз и его капитализация. Случай Помпадур доводит центральный тезис монографии до логического предела: здесь каприз фаворитки — любовь к рисованию, к театру, к фарфору определённого оттенка — превращается не просто в моду или мануфактуру, а в целую институциональную инфраструктуру страны: королевскую мануфактуру мирового значения, военное учебное заведение, покровительство главному интеллектуальному проекту эпохи. Заметно и то, что именно масштаб этой капитализации — невиданный ни до, ни после — сделал

— 35 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Помпадур главной мишенью антимонархической критики: то, что для одних было созиданием национального культурного капитала, для современников, видевших пустую казну и войну, выглядело расточительством, оплаченным их налогами.

Дипломатия и политическое влияние

Роль Помпадур не ограничивалась культурой: в период Семилетней войны она принимала активное участие в формировании внешней политики Франции, в частности — в подготовке так называемого «дипломатического переворота» 1756 года, изменившего традиционную вражду Франции с Австрией на союз против Пруссии; личная переписка Помпадур с австрийской императрицей Марией Терезией, обращавшейся к фаворитке напрямую, минуя официальные дипломатические каналы, — беспрецедентный случай признания иностранным монархом реального политического веса французской фаворитки. Показательно, что современники и позднейшие историки расходятся в оценке последствий этого союза: одни считают его удачным дипломатическим ходом, другие — одной из причин, приведших Францию к катастрофическим военным поражениям и территориальным потерям по итогам Семилетней войны, в чём прямо обвиняли и саму Помпадур.

Последние годы

Последние годы жизни Помпадур были омрачены хронической болезнью — предположительно, туберкулёзом лёгких и сердечной недостаточностью, — на фоне которой она, тем не менее, продолжала вести государственные дела почти до самой смерти в 1764 году. Людовик XV, вопреки строгому придворному этикету, запрещавшему находиться в присутствии умирающих не королевской крови, разрешил ей скончаться в своих версальских апартаментах, а не быть отправленной, как того требовал обычай, в парижский особняк, — жест, который современники восприняли как недвусмысленное свидетельство того, сколь глубокой на самом деле была привязанность короля к женщине, чья официальная роль давно перестала включать физическую близость.

Исторический анекдот. Памфлетисты, ненавидевшие безродную фаворитку, изощрённо обыгрывали её девичью фамилию Пуассон («рыба»), сочиняя на неё десятки оскорбительных каламбуров и «poissonnades» — специальный жанр антипомпадуровской сатиры. Ей же — хотя авторство исторически спорно и, вероятнее всего, принадлежит либо самому Людовику XV, либо позднейшей легенде, — приписывается знаменитая фраза «После нас — хоть потоп» («Après nous, le déluge»), ставшая нарицательным обозначением беспечности власть имущих перед лицом надвигающейся катастрофы. Имя фаворитки, однако, увековечено и куда более благожелательно: нежно-розовый оттенок, введённый на Севрской мануфактуре в 1757 году, до сих пор называется «розовый Помпадур» (rose Pompadour). Венская оперетта Лео Фалля «Мадам Помпадур» (1922) сделала маркизу героиней одного из самых успешных музыкальных театральных произведений межвоенной Европы.

— 36 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Глава 7. Мадам Дюбарри и закат института при Старом порядке

La dernière favorite hérite toujours des dettes de toutes celles qui l'ont précédée.

Последняя фаворитка всегда наследует долги всех предшественниц.

— BeauReve

В 1768 году, спустя четыре года после смерти Помпадур, придворный этикет Версаля пережил, пожалуй, самое неловкое своё испытание за всё столетие: пожилой король, уже перешагнувший пятидесятилетие, представлял двору новую официальную фаворитку — молодую женщину без единой капли дворянской крови, начинавшую карьеру модисткой и, по общему мнению современников, ранее вращавшуюся в кругах парижского полусвета.

Происхождение и путь ко двору

Жанна Бекю родилась в 1743 году в Вокулёре в семье швеи и, по всей видимости, монаха- расстриги, — незаконнорождённая дочь, чьё происхождение открыто обсуждалось при дворе и служило постоянным источником оскорбительных памфлетов. Юность её прошла в монастырском пансионе, затем — в услужении модисткой в парижском магазине, где она и была замечена графом Жаном дю Барри, известным парижским авантюристом и сводником, взявшим её на содержание и, по свидетельствам современников, целенаправленно готовившим к представлению королю в качестве выгодного для себя предприятия. Чтобы формально представить Жанну Бекю ко двору, потребовалось спешно найти ей фиктивного мужа- дворянина — виконта Гийома Дюбарри, младшего брата её покровителя, — в браке с которым она провела считанные дни, прежде чем муж, получив вознаграждение, удалился в провинцию, оставив ей лишь громкий титул. Сам этот эпизод — абсурдный по меркам придворного протокола — красноречиво показывает, до какой степени институт maîtresse-en-titre к концу правления Людовика XV держался уже не на органичной логике власти, а на всё более натужных формальных ухищрениях.

Восхождение и покровительство искусствам

Жанна Дюбарри, последняя официальная фаворитка Людовика XV, продолжила традицию покровительства искусствам — в частности, живописцу Жану-Оноре Фрагонару, для которого заказала знаменитый цикл «Успехи любви», впоследствии отвергнутый ею же самой как слишком старомодный в пользу более модного неоклассического декора, — но её случай уже отчётливо демонстрирует нарастающие издержки института. Она покровительствовала также скульптору Огюстену Пажу и заказывала портреты у Элизабет Виже-Лебрен, тогда ещё совсем молодой художницы; показательно, что вкус Дюбарри, в отличие от изысканного и многогранного вкуса Помпадур, современники и позднейшие историки искусства оценивают как более прямолинейный, ориентированный на демонстративную роскошь, а не на тонкое культурное меценатство, — различие, которое само по себе многое говорит о разнице их происхождения и жизненного опыта.

— 37 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Её происхождение из низов и стремительное возвышение вызывали в обществе гораздо более острое неприятие, чем аналогичная карьера Помпадур, а огромные траты на бриллианты и туалеты — один только знаменитый бриллиантовый убор, позднее фигурировавший в скандальном «деле об ожерелье королевы», был изначально заказан ювелирами именно в расчёте на Дюбарри, — всё чаще упоминались в антимонархической публицистике как символ порочности двора.8 Ювелиры Бомер и Бассанж, годами не находившие покупателя на непомерно дорогой убор, первоначально предложенный именно Дюбарри и отвергнутый ею после смерти короля, впоследствии станут невольными участниками одного из самых громких коррупционных скандалов Старого порядка — прямая причинно-следственная связь между вкусом последней королевской фаворитки и катастрофой, обрушившейся два десятилетия спустя уже на Марию-Антуанетту.

Либеллистская пропаганда и делегитимация

К этому времени сатирические памфлеты — так называемая «либеллистская» литература — превратили образ королевской фаворитки в один из главных объектов делегитимации монархии, и хотя большинство подобных обвинений адресовалось впоследствии Марии- Антуанетте, риторический арсенал был во многом опробован именно на казусе Дюбарри. Здесь с особой ясностью проявляется оборотная сторона центрального тезиса монографии: тот же механизм капитализации каприза, который при Помпадур создавал мануфактуры и финансировал Энциклопедию, при куда более скромных масштабах трат Дюбарри воспринимался современниками как чистое паразитирование на теле нищающей страны — разница была не столько в сути механизма, сколько в терпении публики, истощившемся к исходу Старого порядка.

Последние годы и казнь

Между смертью Людовика XV в 1774 году и казнью в 1793-м прошло почти двадцать лет, которые сама Дюбарри провела отнюдь не в бедности и забвении, как это нередко изображается в популярных пересказах её судьбы: изгнанная новым королём Людовиком XVI в монастырь, а затем удалившаяся в подаренный ей ещё Людовиком XV замок Лувесьенн, она вела жизнь состоятельной частной дамы, продолжая покровительствовать художникам и принимая у себя английского возлюбленного, герцога Кузена-Монбретона, — обстоятельство, впоследствии сыгравшее роковую роль: именно частые поездки в революционный Лондон и подозрения в связях с эмигрантами-роялистами, а вовсе не прежний статус королевской фаворитки как таковой, стали формальным основанием для её ареста в 1793 году. Это обстоятельство существенно уточняет расхожий образ Дюбарри как жертвы одной лишь классовой ненависти: Революционный трибунал предъявил ей вполне конкретное, актуальное для 1793 года обвинение в заговоре, — хотя в общественном восприятии, разумеется, решающую роль сыграла именно память о версальской роскоши, а не юридическая тонкость судебного дела. Революция 1789 года и казнь Дюбарри в 1793 году поставили символическую точку в четырёхвековой истории официального института maîtresse-en-titre: фигура признанной государством фаворитки при монархе во Франции более не возрождалась.

8 Chaussinand-Nogaret G. Madame du Barry. — Paris: Perrin, 2002. См. библиографию.

— 38 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Исторический анекдот. По одной из самых устойчивых легенд Революции, взойдя на эшафот 8 декабря 1793 года, Дюбарри — единственная из всех знатных жертв Террора, не сохранившая внешнего хладнокровия, — умоляла палача Сансона: «Encore un moment, monsieur le bourreau, un petit moment!» («Ещё мгновение, господин палач, всего одно мгновение!»). Современные историки отмечают, что ни один документ эпохи не подтверждает эту фразу дословно, и, вероятнее всего, она апокрифична, — однако именно это «последнее слово» приобрело самостоятельную литературную жизнь: Фёдор Достоевский дважды упоминает его в романе «Идиот» как символ животного ужаса перед небытием. Спустя два столетия образ Дюбарри ярко воплотила Азия Ардженто в фильме Софии Копполы «Мария-Антуанетта» (2006).

— 39 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Часть IV. От фаворитки к куртизанке: Революция и XIX век

Гроза, собиравшаяся над версальским небосклоном на протяжении всего века философов, разразилась в 1789 году с силой, которую не в состоянии была предвидеть ни одна из героинь предыдущих глав: трон, зеркала, фарфор и шёлк — всё, что четыре столетия служило вещественным доказательством королевской милости, — в считанные годы обратилось в улики обвинительного акта против самой монархии. И тем не менее, как покажет эта часть книги, самому духу капитализации каприза суждено было пережить и гильотину, и Империю, и Реставрацию, — лишь сменив имя своей носительницы и стены своего дворца.

— 40 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Глава 8. Разрыв традиции и её отложенные последствия

On peut abolir un titre ; on n'abolit pas si vite une fonction.

Титул можно упразднить; функцию упразднить так быстро не удаётся.

— BeauReve

Осенью 1793 года, когда гильотина на площади Революции работала едва ли не ежедневно, а само слово «фаворитка» звучало в устах трибунала как синоним государственного преступления, могло показаться, что институт, просуществовавший почти четыре столетия, уничтожен вместе с монархией раз и навсегда. Якобинские газеты с наслаждением перечисляли имена казнённых или бежавших любовниц аристократов, торжественно возвещая конец эпохи придворного разврата. И тем не менее не прошло и двадцати лет, как в салонах уже директорийского, а затем и наполеоновского Парижа вновь обнаружились женщины, чьё влияние на моду, вкусы и даже политические назначения ничуть не уступало влиянию версальских фавориток, — разве что теперь оно не имело официального имени и не закреплялось королевским эдиктом.

Салоны Директории и Империи: новые узлы влияния

Крушение Старого порядка ликвидировало институциональную основу фаворитизма: республиканская, а затем и постреволюционная монархическая культура более не допускала официального, публично признанного статуса королевской любовницы. Однако модель покровительства как такового не исчезла, а переместилась из сферы государственного протокола в сферу частного и полуприватного — в салоны, театральные ложи и позднее в среду крупной буржуазии эпохи промышленной революции. Не случайно и то, что уже мадам Рекамье и мадам де Сталь, формально не бывшие ничьими фаворитками в старом смысле слова, унаследовали ту же функцию культурного узла, вокруг которого стягивались художники, политики и законодатели вкуса, — только теперь этот узел держался не на королевской милости, а на личном интеллектуальном и салонном авторитете хозяйки дома. Салон мадам де Сталь, писательницы и дочери министра финансов Неккера, на протяжении наполеоновской эпохи оставался центром интеллектуальной оппозиции режиму — настолько влиятельным, что сам Наполеон счёл нужным выслать хозяйку из Парижа, признав тем самым политическую значимость салонной культуры даже там, где формальный институт фаворитизма уже не существовал.

Жозефина и наполеоновский стиль

Сам Наполеон Бонапарт, при всей своей репутации разрушителя старого мира, в вопросах покровительства модам и роскоши оказался неожиданно верным ученикам Старого порядка: его первая жена Жозефина де Богарне, заказывавшая туалеты у портного Леруа — прямого наследника традиции Ворта, только на полвека раньше, — и коллекционировавшая произведения искусства для Мальмезона, фактически воспроизводила функцию версальской фаворитки уже в статусе законной супруги, показывая, что даже революционная по риторике

— 41 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Империя нуждалась в женской фигуре, конвертирующей имперский триумф в узнаваемый эстетический язык — ампирный стиль, вошедший в историю моды и интерьера как один из самых узнаваемых французских экспортных стилей наравне с версальским рококо. Жозефина, уроженка Мартиники, привнесла в парижскую моду и колониальные мотивы — в частности, увлечение кашемировыми шалями, которое благодаря её покровительству превратилось в общеевропейскую моду, обеспечив заказы французским и индийским ткацким мастерским на десятилетия вперёд; показательно, что даже после развода с Наполеоном в 1809 году, вызванного отсутствием у неё наследника, она сохранила титул императрицы и Мальмезонский дворец, продолжая покровительствовать садоводам и художникам-ботаникам — редкий случай, когда фаворитка (в широком смысле слова) пережила утрату личной привязанности монарха, но не утратила культурного статуса.

Вторая империя: стирание границ

Наполеон III формально не имел maîtresse-en-titre в старом смысле слова, но эпоха Второй империи (1852–1870) породила феномен принципиально нового типа — независимую куртизанку, действующую не при дворе, а на открытом рынке роскоши, который к середине XIX века уже включал в себя ювелирные дома, модные журналы и зарождающиеся крупные магазины. Сам императорский двор Тюильри, при всей своей внешней добропорядочности, охотно заимствовал стилистику версальской роскоши — балы, туалеты, драгоценности, — так что различие между «государевым двором» и «демимондом» на практике оказывалось куда более условным, чем того требовала официальная мораль эпохи: одни и те же портные и ювелиры обслуживали и императрицу Евгению, и самых известных куртизанок Парижа, черпая вдохновение из одного общего рынка роскоши.

Сама императрица Евгения де Монтихо, супруга Наполеона III, стала первой законной государыней Франции, чьё покровительство модному дому — в её случае молодому Дому Ворта — документировано и общеизвестно не менее, чем аналогичное покровительство куртизанок: именно заказ Евгении на кринолины нового фасона в начале 1860-х годов сделал моду Ворта по-настоящему модной при европейских дворах, прежде чем к тем же кринолинам обратились куртизанки полусвета. Это обстоятельство показывает, что к середине XIX века граница между «легитимным» покровительством законной государыни и «нелегитимным» покровительством независимой куртизанки практически стёрлась в глазах самого рынка роскоши — обеим категориям заказчиц требовались одни и те же мастерские, ткани и ювелиры, и именно этот объединённый спрос, а не покровительство какой-то одной социальной группы, обеспечил индустриальный масштаб парижской моды второй половины столетия.

Функция без титула. Именно на этом переходном этапе с особой ясностью обнаруживается устойчивость самого механизма, лежащего в основе всей монографии: если каприз и вкус, помноженные на ремесленное мастерство, некогда капитализировались через фигуру, официально признанную двором, то теперь тот же процесс продолжался без всякого официального признания вовсе — рынок роскоши, однажды запущенный версальским двором, к XIX веку научился работать самостоятельно, находя себе новых заказчиц там, где государство уже не могло их назначить.

Исторический анекдот. Любопытно, что сам пропагандистский инструментарий, отработанный на Дюбарри, пережил монархию: анонимные памфлетисты, ещё недавно

— 42 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

сочинявшие похабные «либеллы» против последней фаворитки Людовика XV, почти без изменений перенесли те же сюжетные ходы — распутство, расточительство, иностранное происхождение — на Марию-Антуанетту, определив тем самым риторику, которой революционная пресса пользовалась вплоть до казни королевы в 1793 году.

Кодекс Наполеона и правовой статус женщины

Отдельного рассмотрения заслуживает и правовая рамка, в которой протекал описанный выше переход от придворной фаворитки к независимой куртизанке: Гражданский кодекс 1804 года (Кодекс Наполеона), при всей своей модернизаторской репутации в других областях, закрепил за замужней женщиной статус, близкий к юридической недееспособности, — она не могла самостоятельно распоряжаться собственным имуществом, заключать сделки или открывать банковский счёт без согласия мужа. Парадоксальным образом именно это обстоятельство отчасти объясняет притягательность куртизанского пути для незамужней женщины эпохи: оставаясь формально не связанной кодексом брачного подчинения, куртизанка демимонда, при всей рыночной уязвимости её положения, описанной в Главе 9, распоряжалась собственным доходом и имуществом свободнее, чем иная замужняя дама из приличного общества, — асимметрия, которую современная историография семьи и права справедливо считает одним из структурных факторов, питавших демимонд Второй империи.9

Показательно и то, что сама Ла Пайва обеспечила юридическую неприкосновенность своего парижского особняка не в статусе независимой куртизанки, а лишь после законного брака с прусским графом Хенкелем фон Доннерсмарком, то есть вновь войдя в ту самую систему кодифицированного семейного права, из-под которой куртизанка первоначально выходила: замужняя статус давал имуществу защиту, недоступную содержанке вне брака, — очередное подтверждение тезиса, сформулированного в Главе 13 применительно к гендерной асимметрии капитализации.

Июльская монархия: грисетки, лоретки и буржуазный полусвет

Между падением Империи Наполеона I и расцветом демимонда Второй империи, которому посвящена следующая глава, лежит переходный период Реставрации и Июльской монархии (1814–1848), заслуживающий отдельного внимания именно потому, что он демонстрирует постепенную демократизацию модели, некогда доступной лишь придворным или высшей знати. Именно в эти десятилетия французский язык обогатился терминами «grisette» и «lorette» — обозначениями молодых женщин скромного происхождения, зарабатывавших ремеслом швеи, модистки или продавщицы и параллельно состоявших в неформальных, но социально узнаваемых отношениях со студентами, художниками и состоятельными покровителями, — терминами, вошедшими впоследствии в типологию, приведённую в Приложении к настоящей монографии.

Литература этой эпохи — прежде всего Оноре де Бальзак в «Человеческой комедии» и Анри Мюрже в «Сценах из жизни богемы», — зафиксировала эту новую социальную страту с почти этнографической точностью, показав, что модель конвертации личного обаяния в

9 О правовом статусе замужней женщины по Кодексу Наполеона см.: Fraisse G., Perrot M. (dir.) Histoire des femmes en Occident, t. IV: Le XIXe siècle. — Paris: Plon, 1991. См. библиографию.

— 43 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

материальное содержание перестала быть привилегией придворного круга и распространилась на куда более широкие слои городского населения — студенческую и артистическую богему Латинского квартала. Показательно, что сам термин «lorette» происходит от названия квартала близ церкви Нотр-Дам-де-Лорет, где селились подобные женщины, — топонимическая деталь, повторяющая логику, по которой квартал Марэ или предместье Сент-Оноре некогда ассоциировались с резиденциями версальских фавориток, только теперь в куда более скромном, буржуазном масштабе.

Грисетки и лоретки Июльской монархии в этом смысле образуют недостающее звено между версальской фавориткой Старого порядка и великой куртизанкой (grande horizontale) Второй империи, описанной в следующей главе: они демонстрируют, что модель, лежащая в основе центрального тезиса этой книги, способна воспроизводиться на любом социальном уровне — от королевских апартаментов до мансарды белошвейки, — с поправкой лишь на масштаб капитализируемого каприза, но не на его внутреннюю логику.

— 44 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Глава 9. Demi-monde Второй империи

Ce que la cour cachait derrière un rideau, le demi-monde l'exposa sous un lustre.

Ил. 3. Парижский салон эпохи demi-monde. Художественная реконструкция.
То, что двор прятал за занавесом, полусвет выставил под люстрой. — BeauReve

Вечером в разгар парижского сезона 1866 года кучера выстраивались в очередь перед особняком на Елисейских Полях — не перед посольством и не перед министерским домом, а перед резиденцией женщины, чьё имя не значилось ни в одном официальном справочнике знати: Терезы Лашман, для всего Парижа — попросту Ла Пайвы. Внутри, за фасадом, отделанным с почти вызывающей роскошью, гостей встречала ониксовая

— 45 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

лестница, ванная комната с золотыми кранами и потолок, расписанный по личному заказу хозяйки, — убранство, которое ещё поколение назад было немыслимо для женщины, начинавшей свой путь бедной польской эмигранткой без гроша за душой. Термин «demi-monde» (полусвет), введённый в оборот пьесой Александра Дюма-сына, описывал именно эту новую социальную страту — женщин, чьё положение обеспечивалось не браком и не придворным титулом, а личным успехом на рынке мужского внимания и капитала.

Ла Пайва: анатомия восхождения

Путь самой Ла Пайвы ко дворцу на Елисейских Полях — пожалуй, самая головокружительная история социального восхождения во всей книге: родившаяся в 1819 году в еврейской портновской семье в Москве под именем Эстер Лахман, она в семнадцать лет вышла замуж за бедного французского портного Франсуа Виллуана, от которого сбежала уже через несколько лет замужества, оставив мужу маленького сына, — решение, шокирующее по меркам эпохи, но открывшее ей путь к самостоятельной карьере. Начав с брака по расчёту с бедным портным, затем оставив мужа и скитаясь по Европе в поисках всё более состоятельных покровителей — среди которых называют и молодого пианиста Анри Герца, чьё состояние она, по слухам, разорила своими тратами, — она в конце концов вышла замуж за прусского графа Дона Гвидо Хенкеля фон Доннерсмарка, одного из богатейших промышленников Германии, — союз, позволивший ей за считанные годы выстроить особняк, ставший символом целой эпохи. Тереза Лашман выстроила на Елисейских Полях особняк («Hôtel de la Païva»), ставший образцом эклектичного декора эпохи и одной из туристических достопримечательностей современного Парижа; строительство длилось почти десять лет и, по некоторым оценкам, обошлось в сумму, сопоставимую со стоимостью небольшого дворца членов императорской фамилии, — деталь, которую сама Ла Пайва, судя по свидетельствам современников, воспринимала не как расточительство, а как осознанную инвестицию в собственный образ, призванную закрепить статус, недостижимый для неё по праву рождения.

Кора Перл и звёзды рубежа веков

Кора Перл, англичанка по происхождению — урождённая Эмма Крауч, дочь скромного музыканта из Плимута, — славилась экстравагантными выходами и заказами парижским ювелирам и модисткам в таких масштабах, что современники прямо называли её и её товарок по ремеслу двигателями парижской индустрии роскоши. Среди её покровителей называют членов семьи Бонапартов, включая, по некоторым свидетельствам, самого принца Наполеона, кузена императора, — связи, обеспечивавшие ей доступ в круги, формально закрытые для женщины её происхождения. Лиан де Пужи и Ла Белль Отеро на рубеже XIX–XX веков продолжили эту традицию, соединяя куртизанское ремесло с карьерой на театральной и танцевальной сцене, что дополнительно связывало модель куртизанки с индустрией зрелищ, — обе они, выступая в мюзик-холлах и театрах варьете, превращали саму сцену в витрину для драгоценностей и туалетов, заказанных у лучших парижских поставщиков, то есть в живую, ежевечернюю рекламу французской роскоши для международной публики, стекавшейся в Париж со всей Европы и из Америки. Каролина Отеро, испанка по происхождению, оставила по себе легенду не менее долговечную, чем недвижимость Ла Пайвы: коллекция

— 46 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

драгоценностей, которую она носила одновременно на одном выходе, по слухам, включала украшения, принадлежавшие некогда императрице Евгении и другим коронованным особам Европы, — живое, ходячее воплощение того, как рынок роскоши, однажды запущенный монархией, к концу XIX века уже свободно перераспределял её материальные символы среди новых заказчиц.

Графиня де Кастильоне: куртизанка на службе разведки

Совершенно особое место среди фигур Второй империи занимает Вирджиния Олдоини, графиня ди Кастильоне (1837—1899), — случай, в котором функция куртизанки была не результатом личной инициативы, а прямым политическим поручением. Двоюродная сестра и, по мнению большинства историков, любовница графа Камилло Бенсо ди Кавура, премьер- министра Сардинского королевства, она была отправлена в Париж в 1855 году с недвусмысленной задачей: стать любовницей императора Наполеона III и использовать это положение, чтобы склонить французскую политику в пользу объединения Италии. Задача была во многом выполнена — Кастильоне действительно вошла в ближний круг императора, а Франция в 1859 году вступила в войну с Австрией на стороне Пьемонта, — хотя точная степень её личного вклада в это решение остаётся предметом историографической дискуссии.

Помимо чисто политической функции, Кастильоне вошла в историю культуры по причине, не имеющей прямых аналогов среди героинь настоящей монографии: на протяжении почти сорока лет, начиная с 1856 года, она заказывала фотографу Пьеру-Луи Пирсону сотни постановочных портретов, в которых сама выступала одновременно моделью, костюмером и режиссёром собственного образа, — в общей сложности сохранилось свыше четырёхсот таких снимков. Наиболее скандальным эпизодом этой кампании стал бал в министерстве иностранных дел в 1857 году, где она появилась в костюме «Королевы червей», настолько откровенном по меркам эпохи, что вызвал шок даже у видавшего виды придворного общества Тюильри. Эта практика систематического конструирования и документирования собственного образа делает Кастильоне своего рода предвестницей современной культуры знаменитости, в которой контроль над собственным изображением становится самостоятельным капиталом, независимым от благосклонности конкретного покровителя.10

Случай Кастильоне важен для настоящей монографии по двум причинам. Во-первых, он показывает, что рынок роскоши и демимонда, описанный в этой главе, сосуществовал с иной, куда менее коммерческой логикой — логикой государственной разведки и дипломатии, для которой куртизанка эпохи Второй империи могла быть не столько законодательницей мод, сколько агентом влияния в буквальном, а не переносном смысле слова; подробнее об этой функции см. Главу 16. Во-вторых, в отличие от Ла Пайвы или Коры Перл, чей капитал был по преимуществу материальным — особняки, драгоценности, — капитал Кастильоне был по преимуществу символическим и медийным, что делает её фигурой, стоящей едва ли не ближе к героиням Части V этой книги, чем к своим современницам по демимонду.

10 Apraxine P., Demange X. La Divine Comtesse: Photographs of the Countess de Castiglione. — New York: The Metropolitan Museum of Art, 2000. См. библиографию.

— 47 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Предпринимательство и его цена

Принципиальное отличие куртизанок полусвета от прежних придворных фавориток заключалось в том, что их капитал был не пожалован монархом, а создан ими самими через управление собственным образом, репутацией и сетью покровителей — то есть модель впервые приобрела черты личного предпринимательства. Не располагая ни единым формальным титулом, ни государственным содержанием, эти женщины тем не менее выстраивали экономические империи — особняки, коллекции драгоценностей, штат прислуги — исключительно за счёт умения превращать личное обаяние в устойчивый, воспроизводимый доход, что делает их в известном смысле прямыми предшественницами позднейших предпринимательниц индустрии моды.

Оборотной стороной этой предпринимательской свободы была и куда большая, чем у придворных фавориток, финансовая уязвимость: без государственного содержания и без гарантированного земельного пожалования куртизанка полусвета целиком зависела от переменчивой благосклонности рынка — то есть от готовности всё новых и новых покровителей продолжать финансировать её образ жизни. Кора Перл, на пике карьеры державшая собственную конюшню скаковых лошадей и слывшая одной из богатейших женщин парижского полусвета, закончила жизнь в бедности и почти забвении — судьба, типичная для многих её товарок по ремеслу и разительно отличающаяся от участи Дианы де Пуатье или мадам де Ментенон, чьё материальное благополучие было закреплено официальным, юридически защищённым актом монаршей милости. Этот контраст — между институциональной прочностью версальской фаворитки и рыночной хрупкостью куртизанки полусвета — сам по себе является важным уточнением к центральному тезису монографии: капитализация каприза работала тем надёжнее для самой женщины, чем ближе её статус был к государственному институту, и тем менее надёжно, чем полнее он зависел от голого рыночного спроса. Показательно, что и сама Ла Пайва, при всём размахе своего особняка, обеспечила его сохранность лишь через законный брак с богатейшим человеком Германии, — то есть, в конечном счёте, через ту же институциональную защиту, которой были лишены менее удачливые представительницы её ремесла.

Исторический анекдот. Биографы куртизанок Второй империи охотно приводят легенду о том, что Кора Перл однажды приказала подать себя гостям на гигантском серебряном блюде в качестве живого «десерта», обёрнутой лишь в петрушку, — сюжет, кочующий из книги в книгу, хотя современные историки моды признают его недостоверным анекдотом эпохи, а не документированным фактом. Куда лучше подтверждена другая деталь: особняк Ла Пайвы на Елисейских Полях был отделан ониксовой лестницей такой стоимости, что современники подсчитывали — по слухам, преувеличенным, — будто одна эта лестница обошлась дороже иного парижского особняка целиком; сегодня Hôtel de la Païva остаётся одним из самых посещаемых образцов декора эпохи Наполеона III. Собственные мемуары Лиан де Пужи «Mes cahiers bleus», изданные посмертно, стали редким случаем, когда куртизанка описала демимонд не глазами хроникёра или романиста, а от первого лица.11

11 См.: Girod V. Les Grandes Courtisanes de l'Antiquité à nos jours. — Paris: Tallandier, 2015; Pougy L. de. Mes cahiers bleus. — Paris: Plon, 1977. См. библиографию.

— 48 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Закат демимонда: почему институт исчез

Институт демимонда, столь ярко описанный на страницах этой главы, не пережил Первую мировую войну — и его исчезновение заслуживает объяснения не меньше, чем его расцвет. К 1914 году сложившаяся веками социальная и экономическая инфраструктура полусвета — частные состояния аристократии и крупной буржуазии, готовые финансировать содержанок; сеть особняков, экипажей и слуг, обслуживавшая демонстративное потребление; сама культура анонимности и приватности, позволявшая мужчине вести двойную жизнь, — обрушилась почти одновременно по нескольким направлениям.

Война уничтожила или радикально обесценила состояния значительной части довоенной аристократии и рантье, составлявших основную клиентуру демимонда, а последовавшая инфляция межвоенных десятилетий довершила разорение тех, кто пережил сами боевые действия. Одновременно с этим постепенное расширение имущественных и гражданских прав женщин — право распоряжаться собственным заработком, получать образование, работать по найму, — сузило тот социальный тупик, из которого куртизанский путь некогда был едва ли не единственным выходом для одарённой, но лишённой состояния и происхождения женщины; путь, которым в свою очередь воспользовались Габриэль Шанель и её современницы, но уже не в качестве содержанок, а в качестве предпринимательниц, как показано в Главе 11.

Существенную роль сыграло и структурное изменение самой индустрии роскоши: если в эпоху demi-monde модный дом нуждался в куртизанке как в живой витрине и распространительнице моды среди своего узкого круга, то развитие модных журналов, кинематографа и, позднее, профессионального модельного дела в духе самой Шанель создало альтернативный, куда более респектабельный канал распространения моды, не требующий скандальной репутации содержанки. Наконец, изменение самой сексуальной морали межвоенной эпохи — эмансипация «ревущих двадцатых», распространение разводов, ослабление прежнего общественного табу на добрачные связи — лишило куртизанский статус его прежней исключительности: то, что некогда требовало особого, институционально закреплённого положения содержанки, к 1920-м годам сделалось, по крайней мере в определённых кругах, вопросом личного выбора, не требующего более особого социального статуса. Историк Ален Корбен, посвятивший этому процессу специальное исследование, показывает, что распад прежней жёсткой иерархии проституции и содержания был общеевропейским процессом, лишь наиболее ярко проявившимся в Париже в силу масштаба довоенного демимонда.12

12 Corbin A. Les Filles de noce: misère sexuelle et prostitution (19e siècle). — Paris: Aubier Montaigne, 1978. См. библиографию.

— 49 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Глава 10. Рождение haute couture

Le couturier signait la robe ; la courtisane, elle, avait déjà signé le siècle.

Кутюрье подписывал платье; куртизанка же успела подписать целый век.

— BeauReve

В 1858 году в скромном ателье на улице де ля Пэ молодой англичанин Чарльз Фредерик Ворт, бывший приказчик лондонского и парижского галантерейных магазинов, сделал то, чего до него не делал ни один портной: пришил к подолу платья собственного изготовления матерчатую этикетку со своим именем — жест, который современники сочли почти дерзким самозванством, ведь ремесленник, по всем понятиям эпохи, обязан был оставаться анонимным слугой вкуса заказчицы, а не автором, подписывающим произведение.

Путь Ворта к статусу первого кутюрье

Чарльз Фредерик Ворт родился в 1825 году в английском Линкольншире, в семье небогатого адвоката, разорившегося вскоре после рождения сына, — обстоятельство, вынудившее юного Ворта в двенадцать лет начать работать приказчиком в лондонских тканевых лавках, где он на практике изучил свойства тканей и вкусы клиентуры задолго до того, как перебраться в Париж в 1845 году без гроша в кармане и почти без знания французского языка. Первые годы в Париже Ворт провёл продавцом в престижном галантерейном магазине «Гажелен», где постепенно поднялся от простого приказчика до главы отдела дамских манто — позиции, позволившей ему впервые начать создавать собственные модели, ещё анонимно, для клиенток магазина. Именно спрос со стороны демимонда и связанной с ним аристократической и буржуазной клиентуры создал экономические условия для рождения высокой моды как отрасли: у Ворта одевались одновременно императрица Евгения и ведущие куртизанки Парижа, и хотя официально дом никогда не афишировал это соседство клиентур, именно оно обеспечивало непрерывный поток заказов, позволявший мастерской расти в настоящую индустриальную империю моды.

Английский модельер Чарльз Фредерик Ворт, обосновавшийся в Париже в 1858 году, первым начал подписывать свои модели как авторские произведения и демонстрировать коллекции на живых манекенщицах — модель, впоследствии унаследованная всей индустрией haute couture. Заказчицами Дома Ворта выступали как императрица Евгения, так и ведущие куртизанки эпохи, чьё стремление к визуальному превосходству друг над другом историки моды прямо называют одним из двигателей стилистических инноваций второй половины XIX века: именно потому, что куртизанки не были связаны придворным этикетом, предписывавшим сдержанность, они охотнее аристократок заказывали самые смелые и дорогие модели, тем самым подталкивая Дом Ворта к постоянному поиску новых силуэтов, тканей и отделок. К 1870-м годам штат Дома Ворта насчитывал, по разным оценкам, от тысячи до полутора тысяч работников — швей, вышивальщиц, отделочниц, — что делало его одним из крупнейших частных работодателей парижской легкой промышленности того времени и наглядно демонстрировало, во что превратился персональный вкус нескольких заказчиц, будучи умножен на индустриальный масштаб производства.

— 50 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Институционализация индустрии

Так модель, зародившаяся четырьмя веками ранее как персональная милость монарха, к концу XIX столетия окончательно институционализировалась в виде отрасли экономики — парижской моды, — которая продолжает оставаться одним из главных источников культурного и экспортного капитала Франции по сей день. Знаменательно, что сама структура дома высокой моды — узнаваемое имя основателя, эксклюзивность, сезонная коллекция, демонстрируемая избранной публике, — воспроизводит, почти буквально, логику версальского двора, где вкус узкого круга избранных женщин определял моду для всей Европы; изменился лишь формальный статус заказчицы — прежнюю привилегию королевской фаворитки унаследовал теперь любой платёжеспособный клиент модного дома.

Международный масштаб этого нового рынка проявился почти сразу же: среди клиенток Дома Ворта числились не только парижанки, но и русская и австрийская знать, а после Всемирной выставки 1855 года в Париже, где Ворт впервые представил свои модели иностранной публике, заказы стали поступать из Санкт-Петербурга, Вены и Нью-Йорка — городов, ранее ориентировавшихся на собственных портных или на устаревающие лондонские образцы. Среди русских клиенток Дома Ворта источники называют представительниц самых знатных фамилий империи, заказывавших туалеты для придворных балов Зимнего дворца, — показательный пример того, как парижская мода, изначально выросшая из версальской придворной культуры, вернулась — уже в товарной, коммерческой форме — к обслуживанию других европейских дворов, тем самым завершив своеобразный исторический круг. Именно с этого момента понятие «парижская мода» окончательно закрепилось в качестве международного эталона, не зависящего от конкретной царствующей династии или конкретного двора, — переход, которым лондонские и венские портные так и не смогли повторить в сопоставимом масштабе вплоть до XX века.

Институциональным завершением этого процесса стало основание в 1868 году Синдикальной палаты парижской высокой моды (Chambre Syndicale de la Haute Couture) — профессионального объединения, взявшего на себя функции, которые прежде выполняла сама фигура фаворитки или куртизанки: установление стандартов качества, защиту авторства моделей от копирования и организацию совместных показов сезонных коллекций. Тем самым индивидуальный, персонифицированный механизм капитализации вкуса, на протяжении четырёх столетий воплощавшийся в конкретной женщине при конкретном дворе, окончательно уступил место безличной, коллективной и бюрократически организованной институции — прямому предшественнику современных недель моды в Париже, Милане и Нью- Йорке.

Исторический анекдот. До Ворта модистки и портнихи оставались анонимными ремесленницами, а новые модели демонстрировались клиенткам на безликих куклах. Именно жена Ворта, Мари Верне, стала, по общему мнению историков моды, первой в истории «живой манекенщицей»: расхаживая по салону в новых туалетах перед заказчицами, она в буквальном смысле продавала не ткань, а образ — приём, который современники поначалу сочли почти неприличным, но который лёг в основу всей позднейшей индустрии показов мод.

— 51 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Часть V. XX–XXI века: капитализация образа в современности

Столетие демимонда, при всём его блеске, было столетием женщин, чьё благополучие оставалось заложником чужого кошелька, — урок, который не прошёл даром для героинь нового века. XX столетие принесёт с собой две мировые войны, крушение старых империй и рождение массовой культуры, — и на этом новом, куда более демократичном поле институт, некогда служивший исключительно королям, найдёт для себя, пожалуй, самое неожиданное из всех своих превращений.

— 52 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Глава 11. От куртизанки к музе и предпринимательнице

Il n'y eut qu'une Chanel, mais il fallut d'abord plusieurs protecteurs pour l'inventer.

Ил. 4. Парижское ателье 1920-х годов: от музы к создательнице моды. Художественная реконструкция. Шанель была одна, но чтобы её изобрести, потребовалось несколько покровителей. — BeauReve

В 1913 году в курортном городке Довиль, среди публики, съезжавшейся на скачки и морские купания, привлекала внимание не столько красота, сколько дерзкая простота нарядов молодой владелицы маленького бутика: там, где дамы полусвета и высшего света

— 53 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

щеголяли в турнюрах, перьях и корсетах, она появлялась в свободном джерси, позаимствованном из мужского спортивного гардероба, и в шляпах собственного изготовления, лишённых привычного изобилия отделки. Эту женщину звали Габриэль Шанель, и её путь к модному Олимпу начался не с покровительства короля, а с покровительства двух мужчин совершенно нового для истории института типа — не венценосных особ, а частных предпринимателей эпохи Belle Époque.

Происхождение и юность Шанель

Габриэль Бонёр Шанель родилась в 1883 году в приюте для бедных города Сомюр, в семье бродячего торговца и прачки, умершей, когда девочке было всего одиннадцать лет; после смерти матери отец, не желавший заниматься воспитанием дочерей, отдал двенадцатилетнюю Габриэль вместе с сёстрами в приют при монастыре Обазин, где она провела следующие шесть лет. Именно в монастырском приюте, по мнению большинства современных биографов, сформировался тот аскетичный, лишённый декоративных излишеств визуальный язык, который впоследствии станет фирменным почерком Дома Шанель: чёрно-белая геометрия монастырских интерьеров, строгий крой форменной одежды воспитанниц и сам монастырский принцип функциональности — ничего лишнего — прослеживаются исследователями моды в зрелых коллекциях Шанель на протяжении всей её карьеры. После приюта юная Габриэль недолго работала певицей кафешантана в Мулене, где и получила прозвище «Коко» — по названию одной из немногих песенок из её репертуара, — прежде чем судьба свела её с офицером Этьеном Бальзаном.

Мися Серт: муза без мануфактуры

Начало XX века ознаменовало очередную трансформацию модели. Фигура классической содержанки постепенно уступает место фигуре музы и патронессы модернистского искусства. Мися Серт, покровительница дягилевских «Русских сезонов» и близкая подруга Коко Шанель, воплощает переходный тип: она не столько живёт на содержании покровителей, сколько использует собственный светский и финансовый капитал для продвижения новых направлений в музыке, живописи и балете, тем самым продолжая ту же функцию капитализации культуры через личное покровительство, что и фаворитки Старого порядка. Мися Годебска, дочь польского скульптора, получившая блестящее музыкальное образование у самого Форе, вышла замуж поочерёдно за издателя журнала «Ревю Бланш», за газетного магната Альфреда Эдвардса и, наконец, за испанского художника Хосе Марию Серта, — три брака, каждый из которых расширял её и без того обширную сеть связей в художественном мире Парижа. Именно в салоне Миси Серт — пианистки, музы Ренуара и Тулуз-Лотрека, трижды выходившей замуж и трижды разводившейся — познакомились и подружились Дягилев, Стравинский, Кокто и сама Шанель: нечастый для этой книги пример, когда покровительница культуры не заказывала произведения искусства, подобно версальским фавориткам, а сводила вместе людей, которые эти произведения создавали, — функция куда менее заметная, чем архитектурный памятник или мануфактура, но не менее значимая для истории французской культуры XX века. Сама Шанель впоследствии не раз финансировала дягилевские постановки — в частности, возобновление «Весны священной» в 1920 году — анонимно, не афишируя своего участия, что современные историки моды считают прямым

— 54 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

продолжением традиции покровительства искусству, восходящей к Помпадур и её отношениям с философами Просвещения.

От магазина шляп к империи

Показательна в этом смысле и ранняя карьера самой Габриэль Шанель, чьи первые магазины шляп и, позднее, дом моды были профинансированы её тогдашними покровителями — офицером Этьеном Бальзаном, предоставившим ей первое парижское жильё и связи, и англичанином Артуром «Боем» Кейпелом, который не просто финансировал её первый бутик в Довиле, но и, по свидетельствам биографов, настоял на том, чтобы средства были оформлены как заём, а не как подарок, — деталь, которую сама Шанель впоследствии называла решающей для собственного самоощущения независимой деловой женщины, а не содержанки. Смерть Кейпела в автомобильной катастрофе в 1919 году стала для Шанель тяжелейшим личным потрясением, но, по свидетельствам близких, парадоксальным образом укрепила её решимость полностью посвятить себя делу, — к этому времени заём был уже полностью возвращён, а сама Шанель управляла собственным домом моды на рю Камбон без чьей-либо финансовой опеки. Однако в отличие от куртизанок XIX века, Шанель конвертировала личные связи не в ренту и драгоценности, а в собственное предприятие, ставшее впоследствии одним из главных мировых символов французской индустрии люкса. Этот переход — от женщины, капитализирующей исключительно свою красоту и благосклонность покровителя, к женщине- основательнице устойчивого бизнеса — знаменует собой окончательную секуляризацию и профессионализацию модели, начатой ещё Аньес Сорель.13

От дара к займу. Разница между версальской фавориткой и Шанель в одном эпизоде с займом Кейпела формулируется предельно чётко: там, где Аньес Сорель или Помпадур получали от покровителя дар — землю, титул, содержание, — Шанель настояла на займе, то есть на обязательстве, которое предстояло вернуть. Этот, казалось бы, частный финансовый нюанс на деле знаменует собой смену самой парадигмы: каприз и вкус отныне капитализируются не через благосклонность покровителя, а через предпринимательский риск самой женщины, — логика, окончательно порывающая с четырёхвековой моделью maîtresse- en-titre, но напрямую из неё вырастающая.

Chanel N°5 и структура современного люкса

Показательна в этом смысле и история создания легендарного аромата «Chanel N°5» в 1921 году: сама формула была разработана парфюмером Эрнестом Бо, но именно коммерческая интуиция Шанель — решение использовать абстрактный номер вместо цветочного названия, простой геометрический флакон вместо орнаментальной склянки в духе Belle Époque — превратила ремесленную парфюмерную разработку в один из самых узнаваемых и долговечных символов французского люкса XX века, продающийся и приносящий доход спустя столетие после создания. Финансирование самого производства при этом обеспечили братья Вертхаймер, владельцы парфюмерной компании «Буржуа», получившие в обмен долю в будущей прибыли, — сделка, которую сама Шанель впоследствии сочтёт крайне невыгодной для себя и оспаривала в судах на протяжении десятилетий, вплоть до окончательного

13 Latour A. Chanel. — Paris: Éditions du Regard, 1994. См. библиографию.

— 55 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

примирения сторон уже после Второй мировой войны, — эпизод, показывающий, что даже предпринимательская, а не покровительственная модель капитализации каприза несёт в себе собственные конфликты и риски, просто иного, контрактного, а не сословного характера. Сделка эта была вновь построена на предпринимательском партнёрстве, а не на покровительственном даре, и на десятилетия определившая структуру всей индустрии люкса, где креативный директор и финансовый партнёр оперируют как формально равные, хотя фактически неравные стороны контракта.

Исторический анекдот. Биографы Шанель охотно приводят эпизод её отношений с одним из богатейших людей Британии, герцогом Вестминстерским, который якобы предлагал ей брак. Приписываемый ей ответ — «Герцогинь Вестминстерских было несколько. Шанель — одна» — стал хрестоматийной формулой женской независимости эпохи модерна, хотя, как и многие афоризмы Шанель, дошёл до нас исключительно в пересказе биографов, а не в виде документированной цитаты. Так или иначе, символизм здесь точен: в отличие от куртизанок предыдущего века, охотно принимавших титул содержанки ради ренты, Шанель предпочла остаться независимой основательницей бренда, носящего её собственное имя.

— 56 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Глава 12. Современные механизмы: люкс, туризм и мягкая сила Франции

Les châteaux qu'on visite aujourd'hui furent bâtis pour n'être vus que d'un seul homme. Замки, которые сегодня посещают толпы, строились для взгляда одного- единственного человека. — BeauReve

Каждый год Шенонсо принимает свыше миллиона посетителей — цифра, сравнимая с посещаемостью иного национального музея, — и каждый из этих туристов, покупая билет, сувенирный магнит или альбом по истории замка, совершает, сам того не зная, последнюю в цепочке транзакцию, начатую почти пятьсот лет назад капризом одной женщины, пожелавшей перекинуть мост через реку Шер. Такова наглядная, почти буквальная иллюстрация центрального тезиса этой книги: личный, ничем не продиктованный, кроме вкуса и амбиции, каприз фаворитки, получивший в своё время высокую художественную огранку лучших мастеров эпохи, оборачивается спустя века неиссякающим источником национального дохода.

Конгломераты люкса как наследники института

В XXI веке прямых наследниц института фаворитизма в его классическом виде не существует, однако структурный механизм, отработанный за столетия, продолжает работать в институционализированной, безличной форме. Дома высокой моды и ювелирные мануфактуры — многие из которых прослеживают свою родословную непосредственно к клиентуре версальского двора или парижского полусвета XIX века, — образуют сегодня ядро крупнейших в мире конгломератов индустрии роскоши, зарегистрированных во Франции и формирующих значимую часть её экспортной выручки и международного культурного авторитета. Достаточно указать, что крупнейшие французские конгломераты люкса объединяют под одной крышей десятки домов, чья родословная восходит именно к героиням этой монографии: Севрская мануфактура, обязанная своим статусом мадам де Помпадур, парфюмерные и ювелирные дома, выросшие из заказов куртизанок Belle Époque, кутюрные ателье, продолжающие традицию Дома Ворта, — все они сегодня действуют не как частные капризы, а как государственно значимые активы культурной дипломатии Франции. Показательно, что современная структура собственности этих конгломератов — как правило, семейный контроль над публично торгуемой компанией — воспроизводит, пусть и в совершенно иной юридической форме, ту же логику персонифицированного, династического управления вкусом, что некогда характеризовала отдельно взятый модный дом версальской фаворитки.

Мягкая сила и дипломатия наследия

Показательно и то, что современная французская дипломатия вполне сознательно использует именно это наследие в качестве инструмента культурной и экономической мягкой силы: официальные приёмы иностранных делегаций во французских министерствах нередко

— 57 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

проходят в интерьерах, некогда обустроенных фаворитками, государственные подарки главам других держав традиционно включают изделия севрского фарфора или продукцию домов люкса, чья родословная восходит к героиням настоящей монографии, а сама индустриальная категория «искусство жить по-французски» (art de vivre à la française) официально фигурирует в государственных стратегиях продвижения национального образа за рубежом, — терминология XXI века для явления, институциональная логика которого была окончательно отработана ещё при Людовике XIV. Показательно и то, что государственный агропромышленный и туристический маркетинг Франции регулярно апеллирует к образам конкретных исторических персонажей этой книги в кампаниях по продвижению страны за рубежом — от рекламных роликов туристических ведомств, снятых в интерьерах Шенонсо и Фонтенбло, до музейных выставок, посвящённых отдельно взятым фавориткам и куртизанкам и неизменно собирающих значительную международную аудиторию.

Замки как туристический актив

Замки, некогда перестроенные или украшенные фаворитками — Шенонсо Дианы де Пуатье, интерьеры Версаля, связанные с именами Лавальер, Монтеспан и Ментенон, парижские особняки эпохи демимонда, — сегодня выступают в качестве объектов культурного туризма, ежегодно капитализируя историю фаворитизма в виде прямого дохода от посещений, сувенирной продукции и медийных франшиз (кинематограф, телесериалы, документалистика об истории французского двора). Таким образом исторический институт, изначально служивший частным интересам монарха и его избранницы, оказался конвертирован в устойчивый и по сей день действующий актив национальной культурной экономики. Собственники Шенонсо, семья Менье — та самая, что владеет одноимённой шоколадной маркой, — на протяжении более чем столетия целенаправленно инвестируют в реставрацию и музеефикацию замка именно как «наследия фавориток», сознательно акцентируя в маркетинге замка фигуры Дианы де Пуатье и Екатерины Медичи, — случай, когда частный бизнес XX века сознательно продолжает капитализацию каприза XVI века уже третьим, после короны и государства, собственником этого актива.

Стоит отметить и то, что современные руководители крупнейших французских домов люкса — сами по себе фигуры, часто сравниваемые прессой с абсолютными монархами в миниатюре, — нередко сознательно апеллируют именно к версальской образности в собственной коммуникации: рекламные кампании ювелирных и парфюмерных марок регулярно используют иконографию королевского двора, а не редко и напрямую — образы конкретных фавориток, чьи имена превратились в нарицательные обозначения определённого типа роскоши («стиль Помпадур», «шик Дюбарри»), используемые модной индустрией без всякой оглядки на историческую подлинность, — итоговая стадия того процесса капитализации образа, которая начиналась ещё с Меленского диптиха Жана Фуке. Круг, таким образом, замыкается: то, что начиналось как частный каприз одной женщины при одном конкретном дворе, спустя века превращается в безличную, институционализированную и по-прежнему прибыльную национальную сокровищницу — ключевой тезис, который следующие главы книги рассмотрят уже не через отдельные биографии, а как целостный экономический, политический и культурный механизм.

— 58 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Исторический анекдот. Шенонсо, «замок дам», перестроенный сперва Дианой де Пуатье, а затем достроенный отобравшей его Екатериной Медичи, неизменно входит в число самых посещаемых частных замков долины Луары — притом что вся его знаменитая архитектурная композиция обязана происхождением именно соперничеству двух женщин за милость одного короля. Ирония истории в том, что интерьеры, задуманные фавориткой ради демонстрации личной власти, четыре с половиной века спустя стали одной из витрин туристической индустрии всей страны.

— 59 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Часть VI. Аналитический синтез

Читатель, прошедший вместе с нами путь от зимнего вечера при дворе Карла VII до парижского бутика Габриэль Шанель, вправе спросить: что же объединяет всех этих столь непохожих друг на друга женщин — набожную Лавальер и расчётливую Монтеспан, учёную Помпадур и предприимчивую Шанель — помимо самого факта их близости к власти и роскоши? Ответу на этот вопрос и посвящена настоящая часть книги, где отдельные биографии, рассказанные прежде языком исторической прозы, наконец складываются в единую, связную теорию института, работавшего на протяжении шести столетий французской истории.

— 60 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Глава 13. Экономический механизм капитализации

Le luxe ne se dépense jamais deux fois : la première pour soi, la seconde pour

l'histoire.

Роскошь тратится лишь дважды: сначала — на себя, потом — на историю.

— BeauReve

Если бы можно было усадить рядом за один стол Аньес Сорель, мадам де Помпадур и Коко Шанель — разделённых почти пятью столетиями, воспитанием, языком эпохи и представлением о собственном месте в обществе, — три эти женщины, при всём несходстве судеб, мгновенно узнали бы друг в друге одно общее ремесло: умение превращать личный вкус в осязаемый, переживающий их самих результат. Настоящая глава собирает воедино то, что в предыдущих частях монографии было рассыпано по отдельным биографиям, и формулирует общий экономический механизм, стоящий за судьбой каждой из героинь книги.

Трёхзвенная модель

Сквозной анализ рассмотренных случаев позволяет выделить устойчивую экономическую модель, повторяющуюся от Аньес Сорель до Коко Шанель с поправкой на историческую эпоху. Модель включает три последовательных звена: во-первых, персональный спрос фаворитки или куртизанки на предметы роскоши — ткани, драгоценности, архитектуру, произведения искусства; во-вторых, институционализацию этого спроса в виде мануфактуры, мастерской или впоследствии модного дома, обслуживающего уже не одну заказчицу, а широкий круг клиентов; в-третьих, превращение возникшего производства в устойчивый экспортный и туристический актив, переживающий свою первоначальную заказчицу на столетия. Каждое из этих звеньев заслуживает отдельного рассмотрения, поскольку именно переход от одного к другому, а не сам по себе факт богатства или щедрости монарха, объясняет, почему одни капризы оставляют по себе лишь архивную запись, а другие — Севрскую мануфактуру или Дом Шанель.

Первое звено — персональный спрос — само по себе не является уникальным для Франции: любой богатый двор в любой части света порождает спрос знатных женщин на предметы роскоши. Уникальность французского случая заключается во втором звене — готовности ремесленной и мануфактурной базы страны быстро и качественно отвечать на этот спрос, институционализируя его в виде постоянно действующего производства. Именно здесь решающую роль сыграла меркантилистская политика Кольбера и его преемников, описанная в Главе 5: без государственных мануфактур, обладавших необходимым мастерством и производственными мощностями, персональный каприз Помпадур в отношении фарфора определённого оттенка остался бы частным эпизодом, а не Севрской мануфактурой мирового значения.

— 61 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Ускорение цикла капитализации

Заметно, что на каждом историческом этапе это трёхзвенное движение проходит одни и те же стадии, но с разной скоростью и в разных институциональных декорациях: если во времена Аньес Сорель от личного каприза до устойчивого экспортного продукта проходили десятилетия и требовалось прямое участие короны, то к эпохе Ворта и демимонда рынок роскоши уже настолько развит и самостоятелен, что способен капитализировать вкус куртизанки за считанные сезоны, без всякого государственного посредничества. Иными словами, ускорение этого механизма — от векового к сезонному циклу — само по себе является важной исторической переменной, отражающей общее созревание рыночной экономики Франции. К XX веку, как показывает случай Шанель, цикл капитализации сжимается ещё сильнее: от первого бутика в Довиле до превращения имени Шанель в глобальный символ люкса прошло не более десятилетия, — скорость, немыслимая для любой из героинь предыдущих частей книги и объяснимая уже не столько развитием ремесленной базы, сколько появлением индустрии массовой печати и рекламы, способной распространять образ модного дома значительно быстрее, чем это некогда делал журнал «Mercure Galant».

Постфактумный характер капитализации

Именно третье звено превращает частный каприз в то, что в современной терминологии можно назвать капитализацией культуры: Севрская мануфактура, дом Шенонсо, парижская haute couture продолжают приносить Франции символический и материальный доход спустя десятилетия и века после смерти женщин, стоявших у истоков их создания. Характерно, что ни одна из героинь монографии не рассматривала свой каприз как инвестицию в будущее страны — этот эффект целиком возникает постфактум, в результате многолетней работы рынка, ремесленных традиций и, позднее, индустрии туризма и медиа, — что не умаляет, а, напротив, подчёркивает устойчивость самого механизма: он не требует сознательного государственного планирования, чтобы работать десятилетиями.

От стихийности к государственной политике

Симптоматично и то, что современное французское государство — в отличие от монархии Старого порядка — уже вполне сознательно управляет тем механизмом, который некогда возникал стихийно: Севрская мануфактура и сегодня остаётся государственным предприятием, замок Шенонсо включён в перечень объектов, находящихся под охраной Министерства культуры, а сама категория «ремесленные производства исключительного мастерства» (métiers d'art d'exception), объединяющая современных наследников версальских мануфактур, законодательно закреплена и пользуется налоговыми льготами, — то есть эпизодическая, персонифицированная капитализация каприза фаворитки к XXI веку трансформировалась в осознанную и институционализированную государственную политику культурного наследия и индустрии люкса.

Контрфактическая проверка тезиса

Уместно поставить и контрфактический вопрос: могла ли Франция достичь сопоставимого положения законодательницы вкуса без института фаворитизма как такового — скажем, силами одних лишь государственных мануфактур и министерских инициатив Кольбера?

— 62 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Сравнение с другими европейскими монархиями раннего Нового времени — испанской, где придворный этикет исключал сопоставимую публичность королевских любовниц, или английской, где парламентская традиция значительно раньше ограничила абсолютную власть монарха, — показывает, что ни одна из них не породила аналогичной по масштабу и устойчивости индустрии роскоши. Показателен в этом отношении и случай испанского двора эпохи Габсбургов: строжайший этикет, регламентировавший буквально каждый жест королевской особы, не допускал даже отдалённого подобия версальской системы соперничества фавориток за внимание монарха через демонстративное потребление, — и, что характерно, Испания, при всём богатстве своих колониальных владений, так и не создала сопоставимой по влиянию на европейскую моду индустрии роскоши, оставаясь на протяжении веков скорее импортёром, чем экспортёром предметов вкуса. Это позволяет с осторожностью предположить, что именно сочетание абсолютистской концентрации власти с публичным, институционально признанным статусом фаворитки создавало ту специфическую конкурентную среду — соперничество нескольких женщин за внимание короля через демонстративное потребление, — без которой меркантилистская политика одного лишь Кольбера едва ли произвела бы сопоставимый культурный эффект.

Гендерная асимметрия капитализации

Экономическая модель, описанная в этой главе, требует и отдельной гендерной оговорки, тем более необходимой, что сама монография построена вокруг женских биографий. Культурный капитал, накопленный трудом и вкусом фаворитки или куртизанки, лишь в исключительных случаях оставался в её собственном юридическом распоряжении: Севрская мануфактура принадлежала короне, а не Помпадур; замок Шенонсо был королевским пожалованием, которое Диана де Пуатье в любой момент могла — и в конце концов была вынуждена — утратить по прихоти новой государыни; даже особняк Ла Пайвы, как показано в Главе 9, сохранил устойчивость лишь благодаря законному браку, то есть благодаря институту, находившемуся вне контроля самой куртизанки. Иначе говоря, женщина в этой модели систематически выступала генератором культурного капитала куда чаще, чем его окончательным собственником и бенефициаром, — асимметрия, снятая лишь в XX веке фигурами вроде Коко Шанель, впервые оформившей своё имя и свой вкус как юридически защищённую собственность в виде модного дома, а не как временное пожалование благосклонного покровителя.14

Юридическая защита культурного капитала сегодня

Гендерная асимметрия, о которой шла речь выше, к XXI веку получила частичное институциональное решение — уже не в форме брака, а в форме современного права интеллектуальной собственности. Имя Коко Шанель, зарегистрированное как товарный знак, юридически принадлежит сегодня дому Chanel как корпоративной структуре, а не какому-либо физическому наследнику, — конструкция, которая, по наблюдению исследователей индустрии

14 Ср. общий контекст гендерного анализа собственности и капитала: Scott J. W. Gender: A Useful Category of Historical Analysis // American Historical Review, 1986, vol. 91, No 5. См. библиографию.

— 63 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

люкса, впервые в истории института, описанного этой монографией, позволяет отделить культурный капитал женского имени от превратностей личной судьбы его носительницы: дом может пережить не только смерть основательницы, но и любые события её частной биографии, оставаясь при этом закреплённым именно за её именем на юридически защищённых основаниях, недоступных ни Помпадур, ни Ла Пайве.15

Современная индустрия люкса — и в этом состоит её принципиальное отличие от описанного в предыдущих главах рынка Второй империи — научилась капитализировать не столько единичный каприз заказчицы, сколько саму репутацию имени как юридически защищённого нематериального актива, оценка которого фигурирует в балансовых отчётах транснациональных конгломератов LVMH и Kering наравне с материальными активами. Это финальное звено в эволюции, прослеженной настоящей главой: от каприза, целиком зависевшего от милости монарха или платёжеспособности случайного покровителя, — к капризу, институционализированному сперва мануфактурой, затем модным домом и, наконец, юридически защищённым брендом, чья стоимость более не связана напрямую с судьбой женщины, давшей ему когда-то своё имя.

15 О правовой защите имени и репутации как нематериального актива индустрии люкса см.: Chevalier M., Mazzalovo G. Luxury Brand Management: A World of Privilege. — Singapore: John Wiley & Sons, 2008. См. библиографию.

— 64 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Глава 14. Политическое измерение и его риски

Ce qui orne le trône aujourd'hui l'accuse demain.

То, что сегодня украшает трон, завтра его обвиняет.

— BeauReve

У той же монеты, однако, есть и оборотная сторона, гораздо менее благостная, чем сверкающий фарфор Севра или увитые плющом галереи Шенонсо. Каждый памфлет против Дюбарри, каждая карикатура на Марию-Антуанетту, каждое обвинение в «деле о ядах» напоминают: там, где частный каприз конвертируется в национальное богатство, он же способен конвертироваться и в национальное возмущение, — и предсказать заранее, в какую сторону качнётся весы общественного мнения, не мог, похоже, ни один из современников описываемых событий.

Хроническая коррупционная угроза

Экономическая и культурная продуктивность института сосуществовала с постоянным политическим риском. Концентрация неформального влияния в руках фаворитки — распределение должностей через мадам де Ментенон, министерские назначения при негласном участии Помпадур — регулярно вызывала недовольство придворных группировок и порождала обвинения в коррупции, а с XVIII века стала и предметом систематической антимонархической пропаганды. Случаи Дюбарри и — за пределами собственно института фаворитизма — Марии-Антуанетты показывают, что образ расточительной, чрезмерно влиятельной женщины у трона стал одним из риторических инструментов делегитимации монархии накануне Революции. Показательно, что подобные обвинения звучали даже в периоды наибольшей экономической продуктивности института: критика в адрес Помпадур достигала пика именно в годы, когда Севрская мануфактура и покровительство энциклопедистам приносили наибольшую культурную отдачу, — парадокс, объясняющийся тем, что публика в принципе не располагала инструментами для сопоставления долгосрочной культурной выгоды с сиюминутными военными и бюджетными тяготами.

Нелинейная динамика общественного недовольства

Существенно и то, что политический риск института нарастал не линейно, а скачкообразно, вслед за общим состоянием государственных финансов: до тех пор, пока казна выдерживала расходы на роскошь двора, общество было склонно воспринимать капризы фаворитки как естественную часть монаршего блеска; но стоило военным расходам — Семилетней войне, поддержке американских колонистов — истощить бюджет, тот же самый каприз, ещё вчера восхищавший, начинал восприниматься как прямое разграбление народа, — механизм, показывающий, что политическая оценка фаворитки была функцией не столько её личного поведения, сколько внешних по отношению к ней экономических обстоятельств. Именно эта нелинейность объясняет, почему одна и та же по масштабу трат фаворитка могла восприниматься современниками совершенно по-разному в зависимости от момента: расходы Помпадур в 1750-е годы, в относительно благополучный период, вызывали куда меньше

— 65 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

публичного возмущения, чем сопоставимые по масштабу траты Дюбарри полутора десятилетиями позже, когда казна была уже фактически истощена долгами Семилетней войны.

Таким образом, институт фаворитизма следует рассматривать не как однозначно позитивный фактор развития, а как амбивалентный механизм: он одновременно стимулировал культурное производство и подтачивал легитимность власти, чрезмерно персонализируя государственные решения и делая их уязвимыми для общественной критики.

Гендерное измерение политического риска

Заслуживает отдельного упоминания и гендерное измерение этого политического риска: как справедливо отмечает историк Элиан Вьенно, сама возможность списать государственные неудачи — проигранную войну, дефицит бюджета, непопулярное назначение — на «дурное влияние женщины» была структурно встроена в идеологию французского абсолютизма, где король как таковой считался неспособным на ошибку по определению. Фаворитка в этом смысле принимала на себя не просто общественное недовольство как таковое, но конкретно ту его часть, для которой идеология монархии не предусматривала иного легитимного адресата, — механизм, по своей логике родственный современному феномену поиска «козла отпущения» в публичной политике, хотя и куда более гендерно специфичный по своей исторической форме. Важно отметить и то, что этот механизм действовал вне зависимости от реальной степени влияния конкретной фаворитки на то или иное решение: Лавальер, чьё политическое влияние современные историки оценивают как минимальное, подвергалась критике значительно реже, чем куда более политически активная Монтеспан, — корреляция, показывающая, что мерой общественного осуждения служила не столько фактическая, сколько воспринимаемая степень влияния фаворитки.

От Дюбарри к Марии-Антуанетте

Показателен в этом отношении и переход риторической мишени с фаворитки на законную королеву в случае Марии-Антуанетты: не будучи формально фавориткой в смысле, принятом настоящей монографией, она тем не менее унаследовала весь накопленный либеллистской традицией арсенал обвинений — расточительность, иностранное происхождение, тайное влияние на государственные дела, — некогда выработанный именно применительно к Дюбарри и её предшественницам. Это обстоятельство наглядно показывает, что сам механизм персонализированного политического обвинения оказался устойчивее, чем конкретный институциональный статус его жертвы: если фаворитка была по самой своей роли предусмотренным громоотводом, то королева, оказавшаяся в её позиции волею исторических обстоятельств, приняла на себя удар, для которого сама монархическая идеология не предусматривала никакой защиты вовсе, — обстоятельство, во многом объясняющее исключительную жестокость расправы над ней в 1793 году.

Внешнеполитическое измерение

Политический риск института имел и внешнеполитическое измерение, которое легко упустить, сосредоточившись исключительно на внутренней критике: иностранные дворы и дипломаты систематически использовали известия о влиянии той или иной фаворитки в качестве инструмента собственной разведки и дипломатического давления, о чём уже

— 66 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

говорилось применительно к функции разведки в Главе 16. Но верно и обратное: скандалы вокруг фавориток — «дело о ядах» при Людовике XIV, растущая непопулярность Дюбарри при Людовике XV — регулярно становились предметом злорадных донесений иностранных послов своим дворам, подрывавших международный престиж французской короны едва ли не в той же мере, что и внутреннюю. Институт, задуманный отчасти как витрина национального величия для других европейских дворов, оборачивался, таким образом, источником репутационного риска на той же международной арене, для которой он изначально создавал образ Франции как законодательницы вкуса. Показателен в этом отношении и уже упоминавшийся случай переписки Помпадур с Марией Терезией: та же дипломатическая активность, которая современникам-союзникам казалась примером государственной мудрости фаворитки, враждебными дворами — прежде всего прусским — подавалась как доказательство того, что французской внешней политикой фактически управляет частное лицо без всякого официального полномочия, — пропагандистский приём, использовавшийся Фридрихом II Прусским в своей переписке с другими европейскими дворами на протяжении всей Семилетней войны.

Полицейский надзор и юридическая уязвимость

Политический риск, рассмотренный в этой главе применительно к придворным фавориткам, для куртизанок демимонда и более низких ступеней иерархии, приведённой в Приложении, приобретал и куда более приземлённое, полицейское измерение. Начиная с наполеоновского времени французское государство создало систему регламентации проституции (règlementarisme), обязывавшую женщин определённых категорий регистрироваться в полиции нравов и проходить регулярные медицинские осмотры, — режим, формально направленный на низшие ступени иерархии (fille publique, fille soumise), но на практике бросавший тень юридической уязвимости и на куда более состоятельных куртизанок демимонда, чей неформальный статус не давал им защиты, сопоставимой с защитой, которой некогда пользовались официально признанные фаворитки Старого порядка.

Это обстоятельство ярко демонстрирует ту же закономерность, что была сформулирована в Главе 9 применительно к экономической уязвимости куртизанок: чем дальше статус женщины отстоял от формального институционального признания — придворного или, позднее, брачного, — тем сильнее она была подвержена не только рыночному, но и прямому полицейскому риску, вплоть до принудительной регистрации, осмотров и облав, которым, в отличие от версальских фавориток, подвергались куртизанки и содержанки более низких ступеней парижского полусвета.

Ретроспективная переоценка образа фаворитки

Политический риск, рассмотренный в этой главе применительно к самим героиням монографии, не исчерпывается их собственной эпохой: начиная с 2010-х годов сложившиеся веками сюжеты о фаворитках и куртизанках подверглись и новой, ретроспективной переоценке — уже не со стороны современников, а со стороны нынешней историографии и общественной дискуссии, куда более внимательной к вопросу согласия и власти, чем историография предыдущих поколений. Отношения между абсолютным монархом и содержавшейся им женщиной, традиционно описывавшиеся языком романтической исключительности, сегодня

— 67 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

всё чаще прочитываются и в терминах структурного неравенства власти — прочтение, которое, не отменяя культурной продуктивности института, показанной в этой монографии, заставляет внимательнее относиться к тому, что сама возможность выбора у Аньес Сорель или Луизы де Лавальер была несопоставима с возможностью выбора у монарха, их выбравшего.

Настоящая монография сознательно не берёт на себя задачу морального суда над институтом фаворитизма задним числом — такая задача плохо совместима с историческим методом как таковым, — но считает необходимым эксплицитно зафиксировать: экономическая и культурная продуктивность, прослеженная на всём протяжении книги, сосуществовала с властной асимметрией, которую невозможно вынести за скобки исследования, не исказив самого предмета. Именно поэтому гендерное измерение, рассмотренное в Главе 13 применительно к собственности на капитал, и полицейское измерение, рассмотренное выше в этой главе, следует читать как неотъемлемую, а не факультативную часть общего тезиса о капитализации каприза.

— 68 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Глава 15. Культурное наследие

Le goût d'une favorite finit, avec le temps, par devenir la mémoire d'un pays.

Вкус фаворитки со временем становится памятью целой страны.

— BeauReve

Турист, фотографирующий сегодня галерею Шенонсо или витрину модного дома на рю Камбон, редко задумывается о том, что стоит перед памятником не государству и не безымянной традиции, а вполне конкретному, личному и в своё время скандальному вкусу отдельной женщины. Именно в этом — в незаметном превращении личного каприза в национальную память — и заключается, пожалуй, самое устойчивое наследие института, рассмотренного в этой книге.

Наиболее долговечным результатом деятельности фавориток и куртизанок оказалось не столько конкретное имущество или производство, сколько сам образ Франции как страны, определяющей европейские и мировые стандарты вкуса, моды и роскоши. Этот образ, вырабатывавшийся на протяжении веков дворцовой и салонной культурой, сегодня составляет значительную часть того, что принято называть культурной мягкой силой государства, и коммерчески реализуется через индустрию люкса, туризм, кинематограф и литературу, посвящённую именно этим историческим фигурам.

В этом смысле фаворитки и куртизанки Франции — от Аньес Сорель до безымянных клиенток дома Ворта — были не побочным, скандальным сюжетом французской истории, а одним из её действующих институтов, соразмерных по долгосрочному экономическому эффекту с деятельностью министров и мануфактурщиков, хотя и не признававшихся таковыми современниками. Примечательно и то, что признание это пришло с большим опозданием: лишь историки женской истории и истории моды последних десятилетий XX века впервые описали данный механизм в терминах культурного наследия, а не исключительно моральной или скандальной хроники, — обстоятельство, которое само по себе говорит о том, как долго общественное сознание отказывалось признавать экономическую и культурную субъектность этих женщин.

Достаточно сопоставить два ряда показателей, чтобы увидеть масштаб этого наследия: Шенонсо и другие замки долины Луары ежегодно принимают сотни тысяч посетителей и формируют заметную часть регионального туристического дохода; индустрия французского люкса, чья генеалогия — как показано в Части V — восходит к той же культуре двора, остаётся одним из важнейших экспортных активов страны. Ни одна из героинь этой книги не могла предвидеть подобного эффекта, и тем не менее совокупность частных заказов, вкусовых предпочтений и форм покровительства заложила материальную и репутационную основу, на которой эти отрасли существуют по сей день.

Показательно и официальное международное признание этого наследия: долина Луары в целом — включая Шенонсо — с 2000 года входит в список Всемирного наследия ЮНЕСКО именно как «культурный ландшафт», сформированный многовековым взаимодействием архитектуры, природы и придворного искусства жить, — формулировка, которая, при всей своей академической сухости, фактически признаёт то же самое, что составляет центральный тезис этой книги: частный вкус, будучи умножен на ремесленное мастерство и организованный

— 69 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

рынок роскоши, порождает культурный ландшафт, ценность которого выходит далеко за пределы биографии его первоначальной создательницы.

Наименее очевидное, но, пожалуй, самое вездесущее наследие института — лингвистическое: значительная часть международного словаря роскоши и моды по сей день заимствуется из французского языка именно потому, что предметный мир, который эти слова обозначают, — будуар, туалет, шик, кутюр, парфюм, — впервые оформился и получил имя именно при версальском и постверсальском дворе. Когда сегодня говорящий на любом из десятков языков мира употребляет слово «шик» или «кутюрье», он, сам того не подозревая, пользуется терминологическим наследием института, зародившегося в XV веке при дворе Карла VII, — пожалуй, самое незаметное и вместе с тем самое всепроникающее из всех измерений культурной капитализации, рассмотренных в этой книге.

Отдельного упоминания заслуживает и гастрономическое наследие двора: именно версальская и постверсальская придворная кухня — с её культом сервировки, последовательности блюд и эстетики стола — заложила основы того, что впоследствии оформится во французскую высокую кухню (haute cuisine) как самостоятельную международно признанную категорию, включённую, подобно долине Луары, в список нематериального культурного наследия ЮНЕСКО уже в XXI веке под названием «гастрономическая трапеза французов». Фаворитки, устраивавшие приёмы и театральные постановки для узкого круга придворных, — вспомним «Театр малых покоев» мадам де Помпадур, — невольно выступали и заказчицами кулинарного искусства, стимулируя спрос на всё более изощрённую сервировку и рецептуру, — измерение культурной капитализации, которое реже попадает в поле зрения историков моды, но ничуть не менее значимо для современного образа Франции как гастрономической державы.

— 70 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Глава 16. Функциональный спектр: доверие, разведка, консультирование, кадры

Sans titre officiel, elle tenait pourtant tous les dossiers.

Без официальной должности она, тем не менее, держала в руках все дела.

— BeauReve

За фасадом бала, портрета кисти придворного живописца и благоухающего будуара скрывалась, как правило, куда менее романтическая повседневность: стопки прошений, шифрованные депеши, списки кандидатов на вакантные должности, — рутинная канцелярская работа, которую фаворитка вела зачастую эффективнее иного официального министра, хотя ни одна должностная инструкция никогда не описывала её обязанностей. Помимо экономической, политической и культурной ролей, рассмотренных выше, институт фаворитки выполнял при дворе ещё несколько латентных, никогда формально не описанных функций, которые полезно эксплицировать в терминах, близких к современному институциональному анализу — не в смысле буквального отождествления, а в качестве аналитической метафоры, помогающей увидеть структуру там, где современники видели лишь личный каприз монарха.

Функция доверия (fonction de confiance)

В отличие от супруги, связанной династическими обязательствами, и министра, скованного фракционной лояльностью, фаворитка структурно являлась единственной фигурой при дворе, чья функция строилась исключительно на личном доверии монарха. Знаменательно, что эта функция могла полностью пережить эротическую составляющую отношений: интимная связь мадам де Помпадур с Людовиком XV, по общему мнению историков, прекратилась около 1750 года, однако она оставалась «amie du roi» (другом короля) и сохраняла решающее влияние на государственные дела ещё четырнадцать лет — редкий в истории монархий случай, когда должность фаворитки де-факто отделилась от её первоначального, интимного содержания и стала самостоятельным институтом доверенного лица.

Функция разведки (fonction de renseignement)

Физическая близость к монарху делала фаворитку естественным узлом придворной информационной сети: через её покои проходила часть личной корреспонденции короля, а иностранные посланники систематически стремились наладить с ней собственный канал общения в обход официальной дипломатии. Мадам де Помпадур была осведомлена о параллельной секретной дипломатии Людовика XV, известной как «Secret du Roi», и фактически участвовала в её ведении; Диана де Пуатье, по свидетельствам современников, контролировала значительную часть переписки Генриха II. Салон фаворитки в этом смысле функционировал как неформальный разведывательный узел, куда стекалась информация, недоступная официальным каналам.

— 71 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Функция советника и аналитика (fonction de conseil)

Фаворитка нередко выполняла роль своеобразного «живого фильтра» огромного объёма противоречивой придворной информации — прошений, доносов, слухов, дипломатических донесений, — синтезируя её в конкретные рекомендации монарху. Помпадур в период Семилетней войны переписывалась с французскими военачальниками и активно участвовала в подборе министров, включая назначение герцога де Шуазеля; по существу, она исполняла обязанности, по существу близкие к должности современного политического советника или руководителя аппарата — а если пользоваться намеренно анахроничной, но наглядной метафорой, к функции системы поддержки принятия решений, обрабатывающей входящий поток информации и возвращающей монарху уже готовый, упрощённый вывод.

Кадровая функция (fonction de placement)

Наконец, фаворитка нередко выступала в роли своеобразного распорядителя кадров при дворе — распределяла должности среди своих протеже и родственников, продвигала выгодные ей назначения и браки. Диана де Пуатье методично устраивала карьеры и замужества собственных дочерей и клиентов; мадам де Ментенон определяла состав воспитательниц и духовников королевских детей. Отдельного, куда более неоднозначного упоминания заслуживает так называемый Parc-aux-Cerfs — частный дом в Версале, через который в последние десятилетия правления Людовика XV негласно проходили его случайные фаворитки; историки — начиная с классической биографии Нэнси Митфорд — сходятся в том, что мадам де Помпадур была осведомлена об этой практике и до известной степени её терпела, поскольку, отказавшись от интимной стороны отношений с королём, стремилась сохранить контроль над тем, кто и как получает к нему доступ. Само существование этого механизма современные историки оценивают критически, как одно из наиболее откровенных злоупотреблений абсолютной властью монарха, а не как нейтральный организационный приём.16

Функция культурного продюсирования (fonction de production culturelle)

Помимо перечисленных функций управленческого и информационного характера, стоит выделить и функцию, которую условно можно назвать культурным продюсированием: фаворитка нередко выступала не просто заказчицей отдельных произведений искусства, а организатором целостных культурных событий и институтов — театральных сезонов, музыкальных абонементов, художественных мастерских, — требовавших координации множества исполнителей, бюджетов и площадок. Мадам де Помпадур, организовывавшая сезоны «Театра малых покоев», выступала в этой роли одновременно продюсером, режиссёром и исполнительницей; Мися Серт в XX веке выполняла ту же функцию уже не как заказчица, а как организатор-посредник, сводя вместе Дягилева, Стравинского и Кокто. Показательно, что эта функция — в отличие от функции доверия или разведки — пережила и сам институт фаворитизма в его классическом виде, найдя продолжение в фигуре современного арт-

16 Mitford N. Madame de Pompadour. — London: Hamish Hamilton, 1954, гл. о Parc-aux-Cerfs. См. библиографию.

— 72 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

директора или культурного продюсера, координирующего множество творческих сил ради единого культурного продукта.

Сопоставление этого функционального спектра с современными корпоративными и политическими практиками — намеренно анахроничное, но методологически продуктивное — показывает, что должность фаворитки в её развитом, версальском виде структурно предвосхищала целый ряд функций, которые сегодня распределены между несколькими формальными позициями: советником по стратегическим коммуникациям, руководителем аппарата, начальником службы безопасности, директором по персоналу и арт-директором культурного учреждения. Тот факт, что все эти функции в течение почти двух столетий совмещались в одной неформальной, юридически не закреплённой должности, — лучшее доказательство того, насколько развитым и эффективным институтом являлся версальский двор, вне зависимости от моральных оценок, которые ему выносили современники и потомки.

— 73 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Глава 17. Социальные функции фаворитки при дворе

On la blâmait à la place du roi ; on l'oubliait à la place de l'histoire.

Её порицали вместо короля; её забывали вместо истории.

— BeauReve

Если предыдущая глава показала фаворитку как невидимого чиновника без должности, то настоящая глава обращается к её не менее важной, хотя и ещё более неуловимой роли — роли, которую она играла не в кабинетах и не в переписке, а в самой ткани повседневной придворной жизни: за карточным столом, на охоте, в театральной ложе, в бесконечной сети взаимных услуг, браков и негласных договорённостей, из которых, по существу, и состоял весь Версаль.

Помимо институциональных функций доверия, разведки, консультирования и кадрового подбора, рассмотренных в предыдущей главе, фаворитка выполняла при дворе развитый комплекс собственно социальных функций — то есть функций, обращённых не столько к государственному управлению, сколько к устройству, иерархии и повседневному воспроизводству самого придворного общества. Эти функции редко фиксировались в документах, но именно они делали фаворитку не просто личной привязанностью монарха, а структурным элементом придворного социума.

Функция социального лифта (fonction d'ascension sociale)

Возвышение фаворитки почти неизбежно влекло за собой возвышение всего её рода. Брат мадам де Помпадур, Абель-Франсуа Пуассон, получил титул маркиза де Мариньи и должность генерального директора королевских строений — одну из самых влиятельных художественно- административных позиций во Франции; её кузены и клиенты получили придворные синекуры и пенсии. Диана де Пуатье добилась для своей семьи герцогского титула Валантинуа. Таким образом фаворитка выполняла функцию единого канала, через который целые семейства провинциального дворянства могли в течение одного поколения переместиться в самый центр государственной элиты, — механизм социальной мобильности, вполне сопоставимый с ролью влиятельного покровителя или патрона в современных корпоративных и политических системах. Показателен и масштаб этого эффекта в долгосрочной перспективе: потомки маркиза де Мариньи и других возвышенных благодаря Помпадур родственников на протяжении нескольких поколений сохраняли видное положение во французском обществе, — то есть социальный лифт, запущенный одной-единственной женщиной, продолжал работать значительно дольше, чем длилось само её пребывание в фаворе.

Функция медиатора между придворными группировками (fonction de médiation)

Двор Старого порядка представлял собой систему постоянно конкурирующих клановых группировок — родовых, религиозных, министерских, — и фаворитка нередко оказывалась единственной фигурой, способной коммуницировать одновременно со всеми. Мадам де

— 74 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Ментенон, поддержавшая на раннем этапе мистическое учение госпожи Гюйон, а затем дистанцировавшаяся от него по мере того, как оно навлекло на себя обвинения в квиетистской ереси, оказалась вовлечена в один из самых острых религиозных конфликтов эпохи — противостояние Боссюэ и Фенелона, — и её позиция в этом споре заметно повлияла на исход дела при дворе. Это показывает, что фаворитка нередко выступала не пассивным украшением, а активным арбитром в конфликтах, выходивших далеко за рамки личных отношений с монархом.

Функция хозяйки светской жизни (fonction d'hôtesse)

Фаворитка организовывала и держала на себе значительную часть неформальной социальной жизни двора — приёмы, спектакли, охоты, музыкальные вечера, — то есть исполняла функцию, которую в современном языке можно было бы назвать функцией светского продюсера. Мадам де Помпадур не только патронировала искусства, но и лично организовала и режиссировала знаменитый «Театр малых покоев» (Théâtre des Petits Cabinets) в Версале, где сама выступала актрисой и певицей перед узким кругом придворных и самим королём — редкий случай, когда фаворитка выступала не только заказчицей, но и непосредственной исполнительницей культурной программы двора.

Функция арбитра этикета и вкуса (fonction d'arbitre du goût)

Выбор фаворитки — платье, причёска, цвет, аромат, поза для портрета — немедленно становился нормой для придворных дам и, с некоторым запозданием, для всей европейской аристократии. Эта функция частично пересекается с экономической капитализацией моды, рассмотренной в Части II, но имеет и самостоятельное социальное измерение: следование вкусу фаворитки было формой демонстрации лояльности и включённости в придворную иерархию, а отказ следовать ему — формой фрондирующей независимости, как в случае некоторых аристократических домов, демонстративно сохранявших вкусы предыдущего царствования.

Функция матримониального брокера (fonction d'entremetteuse dynastique)

Фаворитки систематически участвовали в организации выгодных браков — не только для собственных родственников, но и в качестве более широкого инструмента династической и клановой политики двора. Диана де Пуатье выдала одну из дочерей за герцога де Буйона, а другую — за герцога д'Омаля, тем самым напрямую породнив свою семью со старейшими домами французской аристократии и укрепив собственные позиции через сеть родственных обязательств, не зависевшую напрямую от благосклонности короля.

Функция «громоотвода» (fonction de paratonnerre social)

Одна из наименее очевидных, но структурно важнейших социальных функций фаворитки заключалась в том, чтобы принимать на себя общественное недовольство, которое в противном случае адресовалось бы напрямую особе монарха. Расточительность, фаворитизм в назначениях, влияние на политику — всё это в общественном сознании эпохи приписывалось прежде всего фаворитке, а не самому королю, чья сакральная особа в идеологии абсолютизма должна была оставаться вне критики. Памфлеты и карикатуры XVIII века почти неизменно

— 75 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

избирали мишенью именно Помпадур и Дюбарри, а не Людовика XV лично, — механизм, до определённой степени защищавший институт монархии за счёт репутации отдельной женщины, но, как показала судьба Дюбарри, дававший сбой в момент революционного кризиса, когда накопленное недовольство обрушивалось на фаворитку с утроенной силой.

Функция воспитательницы и наставницы (fonction éducative)

Наконец, ряд фавориток прямо отвечали за воспитание королевских или аристократических детей. Мадам де Ментенон долгие годы воспитывала внебрачных детей Людовика XIV от Монтеспан, прежде чем стать его женой, а основанный ею Дом Сен-Сир формализовал эту функцию в виде постоянно действующего образовательного учреждения. Эта функция ближе прочих подводит институт фаворитизма к тому, что в современных терминах можно назвать функцией социализации следующего поколения элиты, — ещё одно свидетельство того, что влияние фаворитки не ограничивалось её собственной жизнью, а закладывало институциональные структуры, пережившие и её, и монарха, которому она служила.

Функция культурного представительства перед иностранными дворами (fonction de représentation)

Отдельного упоминания заслуживает и функция, которую можно условно назвать культурным представительством: иностранные послы и путешественники, описывавшие французский двор для своих правительств и читающей публики на родине, неизменно уделяли фаворитке значительное место в своих донесениях и травелогах, — так что сам образ версальского — а позднее и постверсальского — двора, формировавшийся в общественном сознании остальной Европы, в значительной мере опосредовался именно восприятием иностранцами фигуры действующей фаворитки. Венецианские донесения о Диане де Пуатье, английские травелоги о Помпадур, немецкие описания демимонда Второй империи — все они делали фаворитку не просто частным лицом при дворе, а невольным послом французского образа жизни за рубежом, — функция, структурно предвосхищающая современную категорию «культурной дипломатии» и институт публичной репрезентации страны через узнаваемых культурных персонажей.

Возвращаясь к тринадцати функциям, рассмотренным в этой и предыдущей главах, — доверия, разведки, консультирования, кадровой, культурного продюсирования, социального лифта, медиации, хозяйки, арбитра вкуса, матримониального брокера, «громоотвода», воспитательницы и культурного представительства перед иностранными дворами, — нельзя не заметить, что ни одна из них не была закреплена ни в одном придворном регламенте и тем не менее все они выполнялись систематически, из поколения в поколение, разными женщинами, никогда не знавшими друг друга лично. Это обстоятельство служит, пожалуй, лучшим доказательством того, что перед нами именно институт — устойчивая, воспроизводимая структура, — а не случайное стечение личных обстоятельств отдельных монарших увлечений, как это нередко представляется в популярных пересказах истории версальского двора.

— 76 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Часть VII. Образы фавориток и куртизанок в литературе и кинематографе

Une favorite ne meurt qu'une fois ; son image, elle, meurt à chaque génération pour renaître dans la suivante. Фаворитка умирает лишь однажды; её образ умирает в каждом поколении,

чтобы возродиться в следующем.

— BeauReve

В 1919 году, среди руин, оставленных только что закончившейся мировой войной, берлинская публика валом валила на новую костюмную драму молодого режиссёра Эрнста Любича — фильм о французской фаворитке, казнённой полтора столетия назад. Никто из зрителей, разумеется, не интересовался в тот момент подлинной судьбой Жанны Дюбарри как таковой: её экранный образ — в исполнении юной Полы Негри — служил экраном, на который проецировались вполне современные тревоги побеждённой Германии — крах монархии, крушение старого мира роскоши, вопрос о цене, которую платят частные лица за политические катастрофы, ими не вызванные. Этот эпизод — лишь одна точка на долгой траектории, вдоль которой фаворитки и куртизанки, описанные в этой книге, снова и снова становились сырьём уже не для мануфактур и мод, а для литературы, оперы, живописи и кино. Отдельного рассмотрения заслуживает то, как сами эти фигуры на протяжении веков становились сырьём для культурной индустрии — то есть как исторический институт капитализации культуры сам, в свою очередь, был капитализирован уже культурной индустрией Нового и Новейшего времени. Ниже приводится обзор основных линий этой рецепции, организованный по эпохам.

Ренессанс и Старый порядок: от диптиха до либеллы

Самый ранний пласт этой рецепции — ещё прижизненный: Жан Фуке, запечатлевший черты Аньес Сорель в образе Мадонны Меленского диптиха, и неизвестные мастера школы Фонтенбло, отождествившие Диану де Пуатье с богиней-охотницей, заложили саму традицию превращения фаворитки в объект высокого искусства, а не только в частное лицо. Век спустя эта традиция получила литературное развитие иного, куда более едкого свойства: анонимные мемуаристы и хронисты XVII века — прежде всего герцог де Сен-Симон в своих знаменитых «Мемуарах» — зафиксировали двор Людовика XIV с почти документальной подробностью, включая и экономику фаворитизма, и интриги вокруг Монтеспан и Ментенон, — текст, который сам по себе стал одним из первых литературных памятников жанра «взгляда изнутри» на закулисье монархии.

Уже само XVIII столетие превратило королевских фавориток в героинь либеллистской литературы — анонимных, часто порнографических памфлетов, сочетавших политическую сатиру с откровенной клеветой; жанр этот, наравне с мемуарной прозой, стал одним из главных

— 77 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

письменных источников по истории демимонда. Вольтер вывел Аньес Сорель в ироикомической поэме «Орлеанская девственница», намеренно фривольно переплетя её судьбу с историей Жанны д'Арк, — сочетание, которое два столетия спустя вдохновит и композиторов: оперы «Орлеанская дева» Чайковского и «Сарацин» Цезаря Кюи вновь обращаются к этому же переплетению сюжетов, показывая, насколько прочно образ Сорель укоренился именно в паре с национальной героиней противоположного типа — святой воительницей, а не куртизанкой. Фигура Дианы де Пуатье, в свою очередь, вдохновила Александра Дюма-отца на роман «Две Дианы» (1846), где реальная фаворитка соседствует с вымышленными персонажами в духе плащевой приключенческой прозы, характерной для писателя, а сама Диана предстаёт скорее покровительницей и советчицей молодых героев, чем самостоятельным историческим лицом.17

Век фарфора и фейлетона: Просвещение на сцене и на бумаге

Эпоха Помпадур и Дюбарри оставила, пожалуй, самый богатый и разнообразный культурный след — от философской переписки до венской оперетты. Сама переписка Помпадур с Вольтером долгое время издавалась как самостоятельный литературный памятник эпохи Просвещения, а её образ как покровительницы философов и мануфактур на протяжении двух столетий периодически становился материалом биографической прозы — наиболее авторитетной среди которых остаётся книга британского историка Нэнси Митфорд «Madame de Pompadour» (1954), сама по себе балансирующая между строгой историографией и увлекательным биографическим повествованием и задавшая тон многим позднейшим научно- популярным работам о фаворитках. Венская оперетта Лео Фалля «Мадам Помпадур» (1922) перенесла тот же образ в жанр лёгкого музыкального театра, сделав маркизу героиней одной из самых кассовых постановок межвоенной Европы — показательный пример того, как серьёзная историческая фигура конвертируется в развлекательный продукт, ничуть не теряя при этом своей узнаваемости.

Судьба мадам Дюбарри, казнённой в разгар Террора, оказалась ещё более плодотворной почвой для позднейшей культурной рецепции — отчасти именно потому, что трагический и по- человечески пронзительный финал её истории (легендарная мольба к палачу) сделал её фигурой, удобной для самых разных жанровых регистров: от французской и русской литературы XIX века до немого кино XX века. Отзвуком казни Дюбарри стала и русская литература: апокрифическую фразу «Ещё мгновение, господин палач» дважды цитирует Достоевский в «Идиоте», превращая её в символ экзистенциального ужаса перед небытием, далеко выходящий за пределы её французского происхождения, — случай почти уникальный, когда французская придворная история напрямую вошла в канон русского философского романа.

Полусвет и рубеж веков: от «Дамы с камелиями» до Belle Époque

В XIX веке куртизанки полусвета сами становятся авторами: наиболее известны посмертно изданные «Mes cahiers bleus» Лиан де Пужи — редкий образец мемуаров, написанных не биографом, а самой героиней эпохи и дающих читателю взгляд на демимонд изнутри, а не

17 Dumas A. Les Deux Diane. — Paris, 1846. См. библиографию.

— 78 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

через призму морализаторского романа. Одновременно куртизанка превращается в устойчивый литературный тип — от «Дамы с камелиями» Александра Дюма-сына (1848), давшей начало опере Верди «Травиата» и через это одному из самых исполняемых оперных названий в мире, до образов у Мопассана («Милый друг», «Пышка») и Золя («Нана»), у которых демимонд выступает уже не столько предметом восхищения, сколько инструментом социальной критики второй империи и III Республики — зеркалом, в котором авторы показывали читателю коррупцию и лицемерие всего буржуазного общества, а не только частную судьбу отдельной женщины. Придворный мир Людовика XIV, в свою очередь, стал фоном для многотомной серии Анн Голон «Анжелика» (с 1957 года) — беллетристики, сознательно смешивающей вымышленную героиню с реальными фигурами версальского двора и на протяжении десятилетий остававшейся одним из самых массовых источников представлений широкой публики о придворном фаворитизме эпохи Короля-Солнца, при всей условности её исторической достоверности.

Кинематограф и телевидение: от немого экрана до потокового сериала

Кинематограф обратился к этим сюжетам с самого момента своего рождения как индустрии зрелищ, — и первым же значимым примером стал именно немой берлинский блокбастер 1919 года «Мадам Дюбарри» Эрнста Любича с Полой Негри, снятый по горячим следам крушения европейских монархий и ставший одним из первых образцов костюмной исторической драмы как самостоятельного киножанра. Голливуд обращался к этим сюжетам и в эпоху классического костюмного кино: в 1956 году студия MGM выпустила фильм «Diane» с Ланой Тёрнер в роли Дианы де Пуатье — пышную, сознательно далёкую от документальной точности костюмную драму, ставшую, тем не менее, одним из немногих голливудских фильмов, полностью посвящённых французской королевской фаворитке; партнёром Тёрнер по фильму выступил молодой Роджер Мур, ещё не сыгравший Джеймса Бонда, — деталь, которую охотно вспоминают киноисторики, разбирая ранние роли будущих звёзд. Судьба мадам Дюбарри неоднократно экранизировалась и позднее, вплоть до эпизодической, но заметной роли Азии Ардженто в «Марии-Антуанетте» Софии Копполы (2006), где столкновение старой фаворитки и юной дофины показано как смена культурных эпох — уходящий век версальской роскоши сталкивается с новым, революционным мироощущением, ещё не подозревающим, чем оно обернётся для самой королевы.

Придворная жизнь Людовика XIV получила наиболее развёрнутое телевизионное воплощение в совместном франко-британском сериале канала Canal+ и BBC «Версаль» (2015– 2018), где Луиза де Лавальер и маркиза де Монтеспан выведены полноценными драматическими персонажами, а придворная экономика роскоши — в буквальном смысле — становится частью визуального языка сериала: интерьеры, костюмы и даже сюжетные линии о королевских мануфактурах сознательно акцентируют именно ту экономическую подоплёку фаворитизма, которая составляет предмет настоящей монографии, — один из немногих случаев, когда массовая культура сама, пусть и в развлекательной форме, формулирует тезис о капитализации каприза. Наконец, переход от куртизанки к деловой женщине современности иллюстрируют байопики о Коко Шанель — «Коко до Шанель» (2009) с Одри Тоту и «Коко Шанель и Игорь Стравинский» (2009), — вновь и вновь возвращающиеся к сюжету о финансовой зависимости молодой героини от мужчин-покровителей как к отправной точке её

— 79 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

позднейшей независимости, — сюжетная схема, почти дословно повторяющая логику перехода от фаворитки к предпринимательнице, прослеженную в Главе 11 настоящей монографии.

Современная научно-популярная биография и документалистика

Последняя по времени волна культурной рецепции — это уже не беллетристика и не костюмная драма, а научно-популярная биографическая проза и документальное кино, стремящиеся совместить строгую историческую достоверность с увлекательностью повествования. Книга Трейси Адамс «Poisoned Beauty: The Life and Death of Agnès Sorel» (2021) и монография Иветт Клула о Диане де Пуатье — примеры именно такого пограничного жанра, рассчитанного одновременно на специалиста и на широкого читателя, интересующегося историей, но не готового довольствоваться сухим академическим изложением. Показательно и то, что эксгумационные исследования останков Аньес Сорель и Дианы де Пуатье, проведённые командой Филиппа Шарлье, сами по себе стали материалом для документальных телепередач и научно-популярных статей, — редкий случай, когда судебная палеопатология XXI века напрямую питает литературную и медийную рецепцию фигур полутысячелетней давности. Аналогичным образом крупные музейные выставки — в частности, выставки, посвящённые истории Версаля и его фавориткам, регулярно организуемые самим музеем-заповедником Версаля, — на постоянной основе поддерживают и обновляют интерес широкой публики к героиням настоящей монографии, замыкая круг капитализации образа уже на уровне самого музейного дела.

Совокупность этих произведений — от вольтеровской поэмы и мемуаров Сен-Симона до потокового сериала, голливудского байопика и современной музейной выставки — показывает, что сам институт фаворитизма давно пережил вторую, медийную капитализацию: истории женщин, некогда конвертировавших личное влияние в моду и архитектуру, сегодня конвертируются индустрией развлечений в кассовые сборы, рейтинги и туристический интерес к местам, связанным с их именами, — замыкая тем самым круг, с которого начиналась эта монография. Не случайно и то, что сама интенсивность этой культурной рецепции распределена неравномерно: фигуры с трагическим или скандальным финалом — Дюбарри, отчасти Дюма-сыновская куртизанка — привлекают литературу и кино значительно чаще, чем фигуры с финалом благополучным, — закономерность, которую впору признать отдельным, самостоятельным сюжетом истории культурной памяти, выходящим за рамки настоящего исследования, но заслуживающим будущего изучения.

— 80 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Заключение

L'institution meurt avec son titre ; la fonction, elle, ne fait que changer de nom.

Институт умирает вместе со своим титулом; функция же лишь меняет имя.

— BeauReve

Вернёмся на мгновение к сцене, с которой начиналась эта книга: горничная, раскладывающая по коробкам образцы шёлка для платья мадам де Помпадур, — образ настолько частный и домашний, что, казалось бы, не заслуживает внимания историка. И тем не менее именно из тысяч подобных, никем не замеченных в момент своего свершения эпизодов — заказанного гобелена, перестроенного моста через Шер, случайно понравившегося оттенка шёлка — сложилась на протяжении шести столетий одна из самых устойчивых традиций французской культуры: превращение личного каприза в национальное достояние.

Проведённое исследование показывает, что институт maîtresse-en-titre и выросшая из него в XIX–XX веках фигура независимой куртизанки представляют собой не маргинальный, а системообразующий элемент французской культурной истории. На протяжении шести столетий — от Аньес Сорель при дворе Карла VII до основательниц модных домов начала XX века — сохраняется устойчивая логика: личное влияние женщины конвертируется в заказ ремесленникам и художникам, заказ — в производство, а производство — в долговременный культурный и экономический актив нации. Характерно, что эта логика ни разу не была нарушена сменой политического режима — ни крушением монархии в 1789 году, ни падением Второй империи в 1870-м, ни двумя мировыми войнами XX столетия: институт менял имя, форму и даже юридический статус своих героинь, но не менял сути производимого ими эффекта.

Эволюция института от придворной должности к рыночному предпринимательству отражает более общую траекторию перехода Франции от абсолютной монархии к буржуазному, а затем и глобализированному рыночному обществу. При этом сама функция — конвертация личного вкуса и влияния в национальный культурный капитал — оказалась удивительно устойчивой к смене политических режимов, переходя от версальского двора к парижскому полусвету, а от него — к современным домам моды и конгломератам индустрии роскоши. Три момента этой траектории заслуживают отдельного подчёркивания в заключение.

Во-первых, экономическая продуктивность института никогда не была результатом сознательной государственной политики: ни один король не «назначал» фаворитку двигателем национальной экономики роскоши, — этот эффект возникал ретроспективно, как побочный, но неизбежный результат соединения личного вкуса с ремесленным мастерством французских мастерских. Во-вторых, политическая цена этой продуктивности была неизменно высока: чем масштабнее была капитализация каприза, тем острее становилась впоследствии критика — от либеллистских памфлетов против Дюбарри до карикатур на Марию-Антуанетту, — так что сама монография, показывая созидательную сторону института, не может и не должна затушёвывать его цену для тех, кто предъявлял счёт за версальскую роскошь: налогоплательщиков Старого порядка. В-третьих, культурная рецепция самого института — рассмотренная в Части VII —

— 81 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

показывает, что и после исчезновения формального института фаворитизма его героини продолжают работать на образ Франции, но уже не через мануфактуру или архитектуру, а через кинематограф, литературу и индустрию туризма, — то есть капитализация каприза перешла в третье, медийное измерение, не отменяющее первых двух, а надстраивающееся над ними.

Дальнейшие исследования в этом направлении могли бы быть продуктивно дополнены количественным анализом придворных расходных книг и цеховых реестров мануфактур, а также сравнительным изучением аналогичных институтов при других европейских дворах — испанском, английском и особенно дворах итальянских государств эпохи Возрождения, — что позволило бы точнее оценить специфически французский вклад в формирование общеевропейской культуры роскоши. Не менее продуктивным представляется и сравнение с неевропейскими институтами придворного покровительства — японской традицией куртизанок высшего разряда (таю) или институтом наложниц при дворах Османской империи и Китая, — сопоставление, которое позволило бы установить, является ли описанный в этой книге механизм капитализации каприза специфически французским явлением или частным случаем более универсальной логики, связывающей придворную власть, личный вкус и производство роскоши в досовременных обществах в целом.18

Наконец, необходимо оговорить и методологическую позицию самой монографии по отношению к современной гендерной историографии. Работы Элиан Вьенно и её коллег справедливо настаивают на том, что фигуру фаворитки нельзя рассматривать вне структурного гендерного неравенства эпохи: женщина попадала в описанную здесь роль не потому, что обладала равными с мужчиной правами на власть и собственность, а как раз потому, что таких прав была лишена, и придворная благосклонность оставалась едва ли не единственным легальным каналом влияния, доступным даже самой одарённой и честолюбивой женщине Старого порядка. Настоящая монография не оспаривает этот тезис, но смещает исследовательский фокус: там, где гендерная историография по преимуществу спрашивает, почему женщина была вынуждена действовать именно так, книга спрашивает, что именно из сделанного ею в этих структурных рамках пережило саму эпоху неравенства и стало частью национального культурного капитала. Оба вопроса не исключают, а взаимно дополняют друг друга: чем яснее видна структурная несвобода фаворитки, тем удивительнее и весомее выглядит устойчивость произведённого ею культурного эффекта.19

Отдельного, более пристального внимания заслуживает и сама либеллистская традиция, лишь бегло упомянутая в настоящей монографии: исследование Шанталь Тома о памфлетной литературе против Марии-Антуанетты убедительно показывает, что риторика делегитимации монархии через образ порочной женщины у трона представляла собой не стихийное явление, а вполне оформившийся литературный жанр со своими устойчивыми топосами и авторами- профессионалами, — жанр, чья генеалогия, как показывает настоящая монография, восходит именно к критике более ранних фавориток. Аналогичным образом работа Каролины Вебер о

18 Ср. общий контекст экономики Старого порядка: Jones C. The Great Nation: France from Louis XV to Napoleon. — London: Penguin, 2002. См. библиографию.

19 Viennot É. La France, les femmes et le pouvoir. — Paris: Perrin, 2006; Scott J. W. Gender: A Useful Category of Historical Analysis // American Historical Review, 1986, vol. 91, No 5. См. библиографию.

— 82 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

моде Марии-Антуанетты продолжает и уточняет ту же линию анализа — связь между женским нарядом при дворе и политическим символизмом — уже на материале последних лет монархии, показывая, сколь долго прожил тот механизм, который настоящая книга прослеживает от Аньес Сорель до конца Старого порядка.

— 83 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Библиография

Craveri B. Reines et favorites: le pouvoir des femmes. — Paris: Gallimard, 2005.

Fraser A. Love and Louis XIV: The Women in the Life of the Sun King. — London: Weidenfeld & Nicolson, 2006.

Cloulas I. Diane de Poitiers. — Paris: Fayard, 1997.

Saint-Simon, duc de. Mémoires. — Paris: Hachette, 1856–1858 (изд. Ж. де Буалиля).

Mitford N. Madame de Pompadour. — London: Hamish Hamilton, 1954.

Chaussinand-Nogaret G. Madame du Barry. — Paris: Perrin, 2002.

Girod V. Les Grandes Courtisanes de l'Antiquité à nos jours. — Paris: Tallandier, 2015.

DeJean J. The Essence of Style: How the French Invented High Fashion, Fine Food, Chic Cafés, Style, Sophistication, and Glamour. — New York: Free Press, 2005.

Jones C. The Great Nation: France from Louis XV to Napoleon. — London: Penguin, 2002.

Viennot É. La France, les femmes et le pouvoir. — Paris: Perrin, 2006.

Vigarello G. Histoire de la beauté: Le corps et l'art d'embellir de la Renaissance à nos jours. — Paris: Seuil, 2004.

Latour A. Chanel. — Paris: Éditions du Regard, 1994.

Charlier P. et al. Is the Diane de Poitiers Mummy Really that of the King's Mistress? // British Medical Journal, 2009, vol. 339.

Adams T. Poisoned Beauty: The Life and Death of Agnès Sorel. — Chicago: Chicago Review Press, 2021. Dumas A. Les Deux Diane. — Paris: 1846.
Dumas fils A. La Dame aux camélias. — Paris: 1848.
Pougy L. de. Mes cahiers bleus. — Paris: Plon, 1977.

Voltaire. La Pucelle d'Orléans. — Genève, 1762.

Zola É. Nana. — Paris: Charpentier, 1880.

Maupassant G. de. Bel-Ami. — Paris: Havard, 1885.

Golon A. Angélique, marquise des anges. — Paris: Éditions de Trévise, 1957.

Thomas Ch. La Reine scélérate: Marie-Antoinette dans les pamphlets. — Paris: Seuil, 1989.

Weber C. Queen of Fashion: What Marie Antoinette Wore to the Revolution. — New York: Henry Holt, 2006.

Apraxine P., Demange X. La Divine Comtesse: Photographs of the Countess de Castiglione. — New York: The Metropolitan Museum of Art, 2000.

Corbin A. Les Filles de noce: misère sexuelle et prostitution (19e siècle). — Paris: Aubier Montaigne, 1978. Scott J. W. Gender: A Useful Category of Historical Analysis // American Historical Review, 1986, vol. 91, No 5. Fraisse G., Perrot M. (dir.) Histoire des femmes en Occident, t. IV: Le XIXe siècle. — Paris: Plon, 1991.

Chevalier M., Mazzalovo G. Luxury Brand Management: A World of Privilege. — Singapore: John Wiley & Sons, 2008.

— 84 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Приложение. Расширенная франко- русская типология статусов

Ниже приводится сводная типология обозначений, которыми французский язык описывал весь спектр фигур, рассмотренных в монографии, — от официально признанной фаворитки монарха до низших ступеней содержания. Таблица построена по нисходящей: от максимально институционализированного и защищённого статуса вверху до наиболее уязвимого и социально стигматизированного внизу. Границы между соседними категориями исторически были подвижны и нередко оспаривались самими современниками; тем не менее сама иерархия терминов хорошо документирована мемуарной и словарной традицией XVII–XX веков.20

Примечательно, что многие из этих терминов вошли в язык не через юридические или полицейские документы, а именно через литературу, рассмотренную в Части VII: само слово «demi-mondaine» обязано своим существованием пьесе Александра Дюма-сына, «grisette» — водевилям и роману Мюрже, легшему позже в основу оперы Пуччини «Богема», а «grande horizontale» — ироничному словоупотреблению парижской журналистики Второй империи, только задним числом канонизированному историками моды и демимонда. Иными словами, сама лестница социальных статусов, которую предстоит рассмотреть ниже, — это в равной мере и историко-юридический, и литературный артефакт: язык художественной прозы и театра здесь не описывал уже существующую социальную реальность, а зачастую сам эту реальность называл и тем самым закреплял.

20 Ср.: Vigarello G. Histoire de la beauté. — Paris: Seuil, 2004; Viennot É. La France, les femmes et le pouvoir. — Paris: Perrin, 2006. См. библиографию.

— 85 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Заметно, что сама эта лексическая лестница — от maîtresse-en-titre до fille publique — представляет собой не столько моральную, сколько функционально-экономическую шкалу: чем выше положение, тем больше степень институционального признания, устойчивость дохода и, соответственно, способность конвертировать личное влияние в долговременный культурный капитал, описанный в основной части монографии. Куртизанки верхних ступеней иерархии (grande horizontale, maîtresse-en-titre) оставляли после себя архитектуру, мануфактуры и модные дома; фигуры нижних ступеней иерархии в подавляющем большинстве остались безымянными — их существование документировано лишь статистикой полицейских регистров, а не архитектурными памятниками.

— 86 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Иллюстрации настоящего издания и рекомендуемый ряд

Настоящее издание дополнено четырьмя цветными художественными реконструкциями, обозначающими ключевые эпохи повествования. За ними приведён перечень документальных портретов, произведений искусства и архитектурных видов, рекомендуемых для расширенного печатного или электронного издания.

Ил. 1. Ренессансный двор и замок на Луаре — художественная реконструкция к Главе 2. Ил. 2. Золотой век Версаля — художественная реконструкция к Главе 3.
Ил. 3. Парижский салон эпохи demi-monde — художественная реконструкция к Главе 9. Ил. 4. Парижское ателье 1920-х годов — художественная реконструкция к Главе 11.

Рек. 1. Жан Фуке. «Меленский диптих» (правая створка, «Мадонна с Младенцем», предположительно с чертами Аньес Сорель) — ок. 1452, Королевский музей изящных искусств, Антверпен — к Главе 1

Рек. 2. Франсуа Клуэ (круг). Портрет Дианы де Пуатье — XVI в., Музей Конде, Шантийи — к Главе 2

Рек. 3. Вид на замок Шенонсо с галереей над рекой Шер — фотография архитектурного памятника — к Главам 2 и 12

Рек. 4. Пьер Миньяр. Портрет маркизы де Монтеспан — ок. 1670, Версальский музей — к Главе 3
Рек. 5. Портрет мадам де Ментенон в одеянии наставницы Сен-Сир — школа П. Миньяра, XVII в. — к Главе 4 Рек. 6. Франсуа Буше. Портрет мадам де Помпадур — 1756, Старая пинакотека, Мюнхен — к Главе 6
Рек. 7. Элизабет Виже-Лебрен / мастерская. Портрет мадам Дюбарри — XVIII в. — к Главе 7
Рек. 8. Фотопортрет Ла Пайвы или Коры Перл — фотография XIX века (ателье Надара и др.) — к Главе 9 Рек. 9. Афиша или фотография демонстрации моделей Дома Ворта — втор. пол. XIX в. — к Главе 10
Рек. 10. Фотопортрет Габриэль Шанель, 1920-е годы — к Главе 11
Рек. 11. Кадр или афиша фильма «Мадам Дюбарри» (реж. Эрнст Любич, 1919, с Полой Негри) — к Части VII

Рек. 12. Кадр из телесериала «Версаль» (Canal+/BBC, 2015–2018) с изображением придворного интерьера — к Главе 3 и Части VII

— 87 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Указатель имён

Указатель организован по разделам монографии (Введение, номера глав, Часть VII, Приложение), а не по номерам страниц, что делает его устойчивым к любой перевёрстке издания.
Ардженто, Азия — Часть VII

Буше, Франсуа — Глава 6
Вольтер — Введение, Глава 1, Глава 6, Часть VII
Ворт, Чарльз Фредерик — Глава 10, Часть VII, Действующие лица
Голон, Анн — Часть VII
Дидро, Дени — Глава 6
Достоевский, Фёдор — Глава 7, Часть VII
Дюбарри, Жанна — Глава 7, Глава 8, Часть VII, Действующие лица, Хронология
Дюма-отец, Александр — Часть VII
Дюма-сын, Александр — Глава 9, Часть VII, Приложение
Екатерина Медичи — Глава 2, Глава 12, Действующие лица
Кольбер, Жан-Батист — Глава 5, Действующие лица
Кастильоне, Вирджиния (графиня ди) — Глава 9
Корбен, Ален — Глава 9
Ла Пайва (Тереза Лашман) — Глава 9, Приложение, Действующие лица
Ла Белль Отеро (Каролина Отеро) — Часть VII, Действующие лица
Лавальер, Луиза де — Глава 3, Часть VII, Действующие лица
Ментенон, Франсуаза де — Глава 4, Глава 16, Глава 17, Действующие лица, Хронология
Мися Серт — Глава 11, Действующие лица
Монтеспан, Атенаис де — Глава 3, Часть VII, Действующие лица
Митфорд, Нэнси — Введение, Глава 16
Помпадур, Жанна-Антуанетта де — Глава 6, Главы 13–17, Часть VII, Действующие лица, Хронология Пуатье, Диана де — Глава 2, Глава 12, Глава 17, Часть VII, Действующие лица, Хронология
Пужи, Лиан де — Глава 9, Часть VII, Действующие лица
Перл, Кора — Глава 9, Приложение, Действующие лица
Сорель, Аньес — Глава 1, Часть VII, Действующие лица, Хронология
Фрагонар, Жан-Оноре — Глава 7
Шанель, Габриэль (Коко) — Глава 11, Глава 12, Часть VII, Действующие лица, Хронология
Шарлье, Филипп — Глава 1, Глава 2, Действующие лица, Хронология (сноски)

— 88 —

ФАВОРИТКИ, КУРТИЗАНКИ И ЛЮБОВНИЦЫ

Об авторе

Владимир Ю. Борев — автор историко-культурного исследования о женском влиянии при французском дворе и о превращении личного вкуса в общественный, политический и экономический ресурс.

Замысел книги возник во Франции в начале 2010-х годов и вырос из многолетней работы с музейными собраниями, биографиями, историческими исследованиями и материалами по истории искусства и моды. Особое место в авторском взгляде занимает память о Хеленове — усадьбе под Варшавой, где соединились семейная история, европейская культура и ранний интерес к судьбам женщин, чьё влияние пережило их эпоху.

В центре авторского метода — не пересказ дворцовых легенд, а сопоставление биографии, власти, экономики роскоши и культурного наследия. Поэтому героини книги предстают не декорацией при монархах, а самостоятельными участницами истории.

Владимир Ю. Борев

— 89 —