ЧЕТЫРЕ ВСАДНИКА АПОКАЛИПСИСА: символика конца времён как модель фаз и этапов глобализма

Колумнист: Борев Владимир

Редактор: Крылова Анна

Четыре всадника Апокалипсиса

ЧЕТЫРЕ ВСАДНИКА АПОКАЛИПСИСА: символика конца времён как модель фаз и этапов глобализма

Исследование-прогноз

BeauReve

Ереван · Сан-Рафаэль 2019–2026

Четыре всадника Апокалипсиса

АННОТАЦИЯ

Монография рассматривает библейский образ четырёх всадников Апокалипсиса (Откр. 6:1–8) как эвристическую метафорическую модель для описания истории и вероятных перспектив глобализации. Освобождая образ от буквального пророческого прочтения, автор сопоставляет каждого из всадников с одной из четырёх структурных доминант в истории глобальной взаимосвязанности мира: экспансией и унификацией, насильственным переделом мира, финансиализацией и структурным неравенством, системными рисками цифровой эпохи. Отдельное внимание уделено персонификации современного глобалистского дискурса (К. Шваб, Б. Гейтс), критическому разбору сопутствующих конспирологических нарративов, а также сопоставлению предложенной модели с альтернативными макроисторическими концепциями. Работа завершается сценарным вероятностным прогнозом на пятилетнем и десятилетнем горизонте. Издание снабжено иллюстративным каталогом, глоссарием и научным аппаратом; адресовано исследователям в области философии истории, теории международных отношений, культурологии, а также широкому кругу читателей.

Ключевые слова:

глобализация; деглобализация; апокалиптика; эсхатология; четыре всадника Апокалипсиса; миросистемный анализ; стейкхолдер-капитализм; инклюзивный капитализм; системные риски; постправда; сценарное прогнозирование; многополярность; деколонизация; финансиализация; технологический суверенитет; метафорическое моделирование.

Четыре всадника Апокалипсиса

ОГЛАВЛЕНИЕ

Аннотация 2
Введение 4
Глава 1. Апокалиптический текст и его интерпретации 7
Глава 2. Глобализация: понятие, теории, периодизации 11
Глава 3. Четыре фазы глобализма: символическое сопоставление 14 Глава 4. Современный этап: цифровой глобализм 20
Глава 5. Альтернативные сценарии и деглобализация 29
Глава 6. Прогноз: вероятностные сценарии на 5 и 10 лет 32
Глава 7. Другие модели: сопоставительный анализ 38
Глава 8. Образы возможного будущего 43
Глава 9. Основные риски на пути в будущее 48
Глава 10. Экстраполяция текущих параметров 51
Заключение 56
Приложение А. Иллюстративная традиция 58
Приложение Б. Глоссарий 61
Список источников и литературы 63
Приложение В. Именной и предметный указатель 66

Четыре всадника Апокалипсиса

ВВЕДЕНИЕ

Образ четырёх всадников Апокалипсиса — один из самых узнаваемых символических комплексов европейской культуры. Возникнув в тексте Откровения Иоанна Богослова как эсхатологическое видение конца истории, он на протяжении почти двух тысячелетий переосмыслялся далеко за пределами богословского контекста: в живописи и гравюре, в поэзии и публицистике, в политической риторике и философии истории. Каждый раз, когда та или иная эпоха ощущала себя переломной, катастрофической, стоящей на пороге качественного изменения миропорядка, обращение к этому образу оказывалось почти неизбежным.

Настоящая монография исходит из тезиса, что устойчивость и универсальность данного образа связаны не только с его религиозным авторитетом, но и с тем, что он фиксирует четыре различных, но взаимосвязанных типа исторической динамики: экспансию и унификацию (всадник на белом коне), насильственный передел мира (всадник на рыжем коне), структурное неравенство и экономическое истощение (всадник на вороном коне) и системный, экзистенциальный риск (всадник на бледном коне). Данная последовательность прочитывается нами не как богословское пророчество и не как эзотерическое предсказание, а как символическая матрица, пригодная для описания реальной исторической последовательности фаз глобализации — процесса формирования единого, взаимосвязанного мирового пространства.

Такой перенос требует методологической осторожности. Мы не утверждаем тождества между библейским текстом и историческим процессом, не занимаемся конспирологическим прочтением современности и не приписываем глобализации мистического смысла. Речь идёт об использовании давно укоренённого культурного образа как эвристического инструмента — компактной метафорической модели, позволяющей увидеть структурное сходство между разнородными историческими периодами и предложить их сквозную типологию.

Проблема исследования

Существующие периодизации глобализации, как правило, строятся на одном доминирующем основании — экономическом (формирование мирового рынка), технологическом (транспортные и коммуникационные революции) либо политическом (становление и распад имперских и блоковых систем). Каждая из этих периодизаций по- своему обоснована, однако ни одна не даёт целостной картины, в которой были бы одновременно учтены военно-политическая, экономическая и экзистенциально-рисковая

Четыре всадника Апокалипсиса

составляющие процесса. Проблема исследования состоит в отсутствии синтетической модели, способной связать эти измерения в единой логике смены фаз.

Гипотеза

Мы предполагаем, что историю глобализации можно представить как последовательность (не строго хронологическую, но структурно узнаваемую) четырёх фаз, в каждой из которых один из факторов — экспансия, насилие, экономическое неравенство или системный риск — выступает доминирующим, не отменяя при этом остальных. Символика четырёх всадников выступает языком описания этой последовательности, а не её причиной.

Структура работы

Первая глава посвящена реконструкции экзегетической и культурной традиции толкования образа четырёх всадников — от святоотеческих комментариев до его secular- рецепции в искусстве и публицистике Нового и Новейшего времени. Вторая глава рассматривает существующие теории и периодизации глобализации, выявляя их сильные стороны и ограничения. Третья глава — центральная — последовательно сопоставляет каждую из четырёх фаз глобализации с соответствующим символом, вводит критерии такого сопоставления и обсуждает границы применимости модели. Четвёртая глава анализирует современный, цифровой этап глобализации как продолжение и трансформацию описанной логики. Пятая глава обращена к альтернативным сценариям — деглобализации, регионализации, многополярности — и ставит вопрос о возможности выхода за пределы предложенной четырёхчастной модели.

Работа адресована исследователям в области философии истории, теории международных отношений и культурологии, а также широкому кругу читателей, интересующихся большими интерпретативными моделями современности.

Наконец, необходима оговорка о жанре и границах предмета. Работа сознательно охватывает материал нескольких дисциплин — библеистики, истории искусства, теории международных отношений, экономической истории, — что делает её по своей природе междисциплинарным синтезом, а не специализированным исследованием в какой-либо одной из этих областей. Автор не претендует на равную с профильными монографиями глубину проработки каждой из затронутых областей: задача настоящей работы — не заменить собой специализированную литературу, на которую она в изобилии ссылается, а предложить связывающую эту литературу интерпретативную рамку. Читатель, ожидающий

Четыре всадника Апокалипсиса

узкоспециализированного вклада в одну из перечисленных дисциплин, должен учитывать эту особенность жанра с самого начала.

Четыре всадника Апокалипсиса

ГЛАВА 1. АПОКАЛИПТИЧЕСКИЙ ТЕКСТ И ЕГО ИНТЕРПРЕТАЦИИ

1.1. Откр. 6:1–8: экзегеза образа четырёх всадников

Видение четырёх всадников открывается снятием первых четырёх печатей книги, запечатанной семью печатями. Каждое снятие печати сопровождается явлением коня определённой масти и всадника с характерным атрибутом: лук у первого, большой меч у второго, весы у третьего, и безымянное орудие смерти у четвёртого, которому, согласно тексту, сопутствует ад. Экзегетическая традиция издавна фиксирует принципиальную особенность этой композиции: три первых образа описывают действия — завоевание, войну, голод, — тогда как четвёртый называет не действие, а его исход — смерть, обобщающую последствия первых трёх.

Особую дискуссию в толковательной литературе вызывает фигура первого всадника. Одни комментаторы видят в нём образ победоносной, но разрушительной экспансии — силы, несущей формальный мир через покорение; другие сближают его с образом истинной проповеди или иным позитивным началом. Для целей настоящей работы важно не столько решение этого богословского спора, а сам факт устойчивой смысловой амбивалентности: экспансия и объединение с самого начала прочитывались одновременно и как благо, и как угроза — что впоследствии окажется важным при сопоставлении данного образа с ранними фазами глобализации.

Датировка самого текста имеет значение для понимания его исходного историко- политического контекста. Согласно преобладающей в современной библеистике датировке, Откровение было написано около 95 года н. э., в правление императора Домициана, — то есть как отклик автора, традиционно отождествляемого с Иоанном Богословом, на опыт имперской власти, гонений и войн Римской империи конца I века. Это не отменяет эсхатологического содержания текста, но напоминает, что уже исходный образ формировался в конкретной исторической ситуации имперской экспансии и насилия — структурное сходство, которое и делает возможным его последующий перенос на другие исторические эпохи.

1.2. История толкований: от патристики до современных прочтений

Раннехристианские комментаторы преимущественно рассматривали видение в эсхатологическом ключе — как описание событий, предшествующих концу истории. Одним из первых систематических толкований Откровения считается комментарий Викторина Петавийского, написанный в конце III века (Викторин был казнён в 304 году, в

Четыре всадника Апокалипсиса

период гонений императора Диоклетиана) — характерно, что и сам толкователь стал жертвой имперского насилия, о котором отчасти писал. Значительно позднее, в V веке, Августин Блаженный в трактате «О граде Божием» (426 год) предложил символическое, неисторизирующее прочтение Апокалипсиса, повлиявшее на последующую западную традицию толкования на много столетий вперёд.

Начиная с раннего Нового времени постепенно формируется иная традиция чтения — историко-актуализирующая, в рамках которой всадники соотносятся не с финальной катастрофой, а с повторяющимися историческими бедствиями: эпидемиями, войнами, голодом, — переживаемыми современниками конкретной эпохи. Реформационные толкователи XVI века регулярно связывали апокалиптические образы с актуальными политическими событиями — от османской экспансии в Центральную Европу до религиозных войн; XIX век, в свою очередь, читал те же образы сквозь опыт наполеоновских войн (1803–1815) и череды пандемий холеры, первая из которых охватила Азию и Европу в 1817–1824 годах. Именно эта традиция создаёт методологический прецедент, на который опирается настоящая монография: перенос апокалиптического образа в план посюсторонней, повторяющейся истории.

В Новое и Новейшее время образ всё чаще используется секулярно — как публицистическая метафора кризиса, вне прямой связи с религиозным содержанием текста. Это не означает выхолащивания образа: напротив, его смысловое ядро — сцепление экспансии, насилия, лишений и смерти в единую логическую последовательность — оказывается устойчивым к смене интерпретативных рамок.

Занятный исторический курьёз показывает, насколько глубоко эта традиция укоренена даже в фигурах, которых принято считать образцом строгой рациональности. Исаак Ньютон — создатель классической механики и один из отцов современного научного метода — на протяжении многих лет своей жизни всерьёз занимался хронологическими расчётами библейских пророчеств и в неопубликованной при жизни рукописи, обнаруженной исследователями в Иерусалимской национальной библиотеке уже в XX веке, вычислил, что конец света не может наступить ранее 2060 года. Для самого Ньютона это не было отступлением от науки — он рассматривал библейскую хронологию как ещё один объект точного расчёта, наравне с движением планет. Этот эпизод — хорошее предостережение против слишком поспешного противопоставления «рационального» и «эсхатологического» мышления, к которому не раз возвращается настоящая работа.

Четыре всадника Апокалипсиса

1.3. Всадники как культурный код: рецепция в искусстве и публицистике

Изобразительная традиция закрепила визуальную узнаваемость образа особенно ярко благодаря серии гравюр Альбрехта Дюрера «Четыре всадника Апокалипсиса» (1498), ставшей одним из самых растиражированных изображений в истории европейской графики; спустя почти четыре столетия к тому же сюжету обратился русский художник Виктор Васнецов (картина «Четыре всадника Апокалипсиса», 1887). Оба произведения демонстрируют устойчивость визуальной формулы образа при полной смене исторического и художественного контекста её создания.

Литература и публицистика Нового времени регулярно обращались к фигуре всадников при описании мировых войн, эпидемий и экономических потрясений, используя её как компактную формулу катастрофического опыта, требующую минимальных пояснений для читателя. Яркий пример — роман испанского писателя Висенте Бласко Ибаньеса «Четыре всадника Апокалипсиса» (1916), написанный по горячим следам Первой мировой войны (1914–1918) и впоследствии дважды экранизированный в Голливуде (1921 и 1962 годы), что закрепило образ уже в языке массовой культуры XX века.

Примечательно, что в подобных обращениях сохраняется исходная логика текста: образ используется не для точечной аналогии («это — война»), а для описания совокупности взаимосвязанных бедствий, поражающих общество одновременно на нескольких уровнях. Именно это качество — способность удерживать множественность факторов в единой образной рамке — делает символ пригодным для задач настоящего исследования.

1.3.1. Кинематографическая и литературная традиция XX–XXI веков

В культуре XX–XXI веков апокалиптическая образность окончательно перемещается из области прямой иконографии в область структурного мотива, организующего сюжет произведений, формально не связанных с религиозной тематикой. Шведский режиссёр Ингмар Бергман в фильме «Седьмая печать» (Det sjunde inseglet, 1957) выносит апокалиптическую метафору уже в название — снятие седьмой печати из того же шестого раздела Откровения, — и строит сюжет вокруг партии в шахматы, которую рыцарь, вернувшийся с крестового похода, играет со Смертью на фоне эпидемии чумы; фильм остаётся одной из наиболее устойчивых культурных точек отсчёта для темы смерти и чумы в европейском кино.

Постапокалиптическая словесность второй половины XX — начала XXI века регулярно воспроизводит структуру «коллапса связности» в качестве центрального сюжетного двигателя. Роман Кормака Маккарти «Дорога» (The Road, 2006; экранизация —

Четыре всадника Апокалипсиса

Джон Хиллкоуг, 2009) разворачивает историю странствия отца и сына по миру после неназванной глобальной катастрофы, где именно разрушение прежних инфраструктурных и социальных связей, а не единичное бедствие само по себе, оказывается источником постоянной угрозы. Кинофраншиза «Безумный Макс» (Mad Max), начатая Джорджем Миллером в 1979 году, выстраивает образ мира после коллапса глобальных энергетических и товарных цепочек — сюжет, буквально иллюстрирующий последствия «системного отката», описанного в разделе 5.4 настоящей работы. Фильм Ларса фон Триера «Меланхолия» (Melancholia, 2011) переносит апокалиптический сюжет в буквальный регистр — столкновение Земли с планетой-странником, — используя его как метафору неотвратимости и непредотвратимости системного риска четвёртой фазы модели.

1.4. От пророчества к метафоре: методологическая легитимация переноса

Перенос религиозного образа в область историко-социального анализа требует явного методологического обоснования. Мы опираемся на трактовку метафоры не как украшения речи, а как когнитивного инструмента, организующего восприятие сложных, многофакторных процессов через более простую и наглядную структуру — трактовку, восходящую к работе Дж. Лакоффа и М. Джонсона «Метафоры, которыми мы живём» (1980), показавших, что метафорическое мышление является не периферийным, а базовым механизмом организации человеческого опыта, в том числе в социальных и политических науках. С этой точки зрения обращение к четырём всадникам не отличается принципиально от таких широко принятых в социальных науках метафор, как «волны» демократизации, «цикл» деловой активности или «стадии» модернизации.

Три условия делают подобный перенос корректным: во-первых, отказ от буквального прочтения символа как предсказания; во-вторых, эксплицитное указание на то, что перенос производится по структурному, а не по содержательному сходству; в-третьих, готовность обозначить границы применимости модели там, где эмпирический материал ей не соответствует. Этим условиям посвящены заключительные разделы третьей главы.

Четыре всадника Апокалипсиса

ГЛАВА 2. ГЛОБАЛИЗАЦИЯ: ПОНЯТИЕ, ТЕОРИИ, ПЕРИОДИЗАЦИИ

2.1. Глобализация как многомерный процесс

В научной литературе отсутствует единое определение глобализации, однако можно выделить устойчивое ядро значений, разделяемое большинством исследователей: это процесс нарастающей взаимосвязанности экономических, политических, технологических и культурных систем, приводящий к формированию образований, действующих в масштабе, превышающем национально-государственные границы. Важно, что данные измерения — экономическое, политическое, технологическое, культурное — развиваются не синхронно: технологическая взаимосвязанность может опережать политическую интеграцию, а культурная унификация — отставать от экономической.

Эта асинхронность имеет прямое отношение к задаче настоящей работы. Если различные измерения глобализации разворачиваются с разной скоростью, доминирующий фактор эпохи закономерно смещается со временем — что и создаёт основание для выделения последовательных фаз, каждая из которых характеризуется преобладанием одного из измерений при сохранении остальных в подчинённом положении.

Небольшое лингвистическое отступление проясняет, почему сам предмет настоящей работы долгое время не имел устойчивого имени. Слово «глобализация» в его нынешнем значении — на удивление позднее изобретение: по данным лексикографических исследований, оно почти не встречается в англоязычной печати до 1960-х годов, а взрывной рост частоты его употребления начинается лишь после статьи маркетолога Теодора Левитта «Глобализация рынков» (The Globalization of Markets), опубликованной в Harvard Business Review в 1983 году и посвящённой не мировой политике, а унификации потребительских предпочтений и рекламных стратегий транснациональных корпораций. Показательно, что процесс, восходящий, по логике настоящей работы, к XV–XVI векам (раздел 3.1), получил общеупотребительное имя лишь тогда, когда третья, финансово-рыночная фаза модели (раздел 3.3) была уже в полном разгаре, — обстоятельство, которое само по себе неплохо иллюстрирует тезис раздела 2.3 о неравномерности общественного осознания уже идущих исторических процессов.

2.2. Обзор существующих периодизаций

Экономико-центричные периодизации отсчитывают глобализацию от формирования мирового рынка в эпоху Великих географических открытий — от плавания Колумба в 1492 году и экспедиции Васко да Гамы в Индию в 1498 году до первого кругосветного плавания

Четыре всадника Апокалипсиса

экспедиции Магеллана—Элькано в 1519–1522 годах, — выделяя далее этапы промышленной революции (условно 1760–1840-е годы), становления Бреттон-Вудской системы (конференция в Бреттон-Вудсе, 1944 год) и постбреттонвудской финансовой глобализации, начавшейся после отмены золотого стандарта доллара в 1971 году («никсоновский шок»). Заметим, что уже на самом раннем этапе глобальная торговля институционализировалась через корпоративные формы: голландская Ост-Индская компания, основанная в 1602 году, считается первой в истории акционерной компанией современного типа и одним из первых по-настоящему глобальных экономических акторов.

Технологические периодизации связывают рубежи эпох с транспортными и коммуникационными революциями — от океанского судоходства до прокладки первого трансатлантического телеграфного кабеля в 1866 году, массового распространения железных дорог во второй половине XIX века, авиации XX века и, наконец, коммерциализации интернета в 1990-х годах. Политические периодизации акцентируют внимание на смене имперских, блоковых и постблоковых конфигураций мирового порядка: создание Генерального соглашения по тарифам и торговле (ГАТТ) в 1947 году, распад колониальных империй в 1945–1970-е годы, преобразование ГАТТ во Всемирную торговую организацию в 1995 году и вступление в неё Китая в 2001 году, обычно рассматриваемое как одна из ключевых вех новейшей фазы экономической глобализации.

Каждая из этих схем обладает объяснительной силой в своей области, однако демонстрирует ограничения при попытке охватить процесс целиком. Экономические периодизации недооценивают роль военно-политических факторов в оформлении глобальных структур; технологические — склонны к детерминизму, выводящему социальные изменения непосредственно из технических инноваций; политические — нередко упускают из виду долгосрочные экономические тренды, не совпадающие с границами политических эпох.

2.3. Критика линейных моделей глобализации

Распространённое представление о глобализации как о поступательном, кумулятивном процессе — движении ко всё большей взаимосвязанности мира — подвергается серьёзной критике. История демонстрирует периоды не только ускорения, но и отката глобализационных процессов: протекционистская волна межвоенного периода, символом которой стал американский закон Смута—Хоули о тарифах 1930 года, принятый на фоне начавшейся Великой депрессии (1929) и спровоцировавший цепную реакцию ответных пошлин у торговых партнёров США; последующий распад колониальных систем в 1945–1970-е годы; долговые кризисы развивающихся стран 1980-х годов (начиная с дефолта Мексики в 1982 году); наконец, современные тенденции последних лет —

Четыре всадника Апокалипсиса

референдум о выходе Великобритании из ЕС (Brexit, 2016) и торговая война между США и Китаем, начавшаяся в 2018 году, — свидетельствуют о нелинейном, пульсирующем характере процесса.

Признание этой нелинейности имеет значение для предлагаемой модели: последовательность фаз, сопоставляемых с четырьмя всадниками, не должна пониматься как строго необратимый прогресс от одной стадии к другой. Речь скорее идёт о повторяющихся структурных доминантах, которые могут возвращаться на новом витке при изменившихся исторических обстоятельствах.

2.4. Постановка задачи синтетической периодизации

Задача настоящей работы — не заменить существующие периодизации новой, конкурирующей схемой, а предложить интегративную рамку, способную удерживать одновременно экономическое, военно-политическое и экзистенциально-рисковое измерения процесса. Символика четырёх всадников выполняет здесь именно эту связующую функцию, позволяя увидеть за разнородным эмпирическим материалом единую структурную логику смены доминант.

Четыре всадника Апокалипсиса

ГЛАВА 3. ЧЕТЫРЕ ФАЗЫ ГЛОБАЛИЗМА: СИМВОЛИЧЕСКОЕ СОПОСТАВЛЕНИЕ

3.1. Белый всадник: фаза экспансии и унификации

Первую фазу глобализации — от эпохи Великих географических открытий до промышленной революции — характеризует прежде всего экспансия: формирование трансконтинентальных торговых сетей, колониальных империй, единых картографических и правовых представлений о мире. Доминирующим фактором здесь выступает не насилие само по себе (хотя оно неизменно сопутствует колониальной экспансии), а именно унификация — стремление привести разнородные пространства к общему знаменателю: единой системе торговли, единым правовым и религиозным моделям, единой картине мира.

Хронологически эту фазу удобно очерчивать между Тордесильясским договором 1494 года — первым в истории соглашением о разделе ещё не открытых территорий мира между двумя державами (Испанией и Португалией) — и серединой XVIII века, когда экспансионистская логика начинает уступать место индустриальной. Ключевые вехи внутри этого периода: основание английской Ост-Индской компании в 1600 году и голландской Ост-Индской компании в 1602 году как первых корпоративных инструментов глобальной торговой экспансии; установление испанской колониальной администрации в Америке на протяжении XVI века; начало трансатлантической работорговли, счёт жертв которой историки ведут на миллионы человек за три столетия её существования, — обстоятельство, прямо напоминающее о деструктивной стороне символа завоевателя.

Символ всадника-завоевателя точно передаёт двойственность этой фазы: экспансия одновременно создаёт первые контуры единого мирового пространства и утверждает их через асимметричное, часто насильственное подчинение периферии центру. Эта двойственность — конструктивная и деструктивная одновременно — впоследствии воспроизводится в каждой последующей фазе, но именно на этом этапе она проявляется в наиболее чистом виде.

К этой фазе относится и один из самых живучих исторических мифов, достойный отдельного комментария. Расхожее представление о том, будто команда Колумба всерьёз опасалась «свалиться с края плоской Земли», не подтверждается источниками: шарообразность Земли была рассчитана ещё Эратосфеном в III веке до н. э. и не подвергалась сомнением образованными европейцами эпохи Колумба; реальные опасения матросов касались куда более прозаичных вещей — нехватки провизии и пресной воды на обратный путь. Сам миф о «плоскоземельных» страхах моряков — во многом позднейшее изобретение американского писателя Вашингтона Ирвинга, автора беллетризованной

Четыре всадника Апокалипсиса

биографии Колумба (1828 год). Симптоматично, что этот анекдот — сам по себе небольшой урок на тему настоящей работы: массовое сознание охотно достраивает историю драматическими деталями, которые лучше соответствуют ожидаемому сюжету, чем документальным фактам, — механизм, к которому монография ещё вернётся при разборе постправды в разделе 4.4.

3.2. Рыжий всадник: фаза насильственного передела мира

Вторая фаза, приходящаяся на конец XIX — первую половину XX века, характеризуется обострением межимперского соперничества за уже поделённый глобальный ресурс. Мировые войны, деколонизация, биполярное противостояние — все эти процессы объединяет то, что взаимосвязанность мира, установленная на предыдущем этапе, не отменяется, а становится ареной ожесточённой борьбы за передел влияния, ресурсов и рынков.

Хронологический каркас фазы образуют Берлинская конференция 1884–1885 годов, формально закрепившая раздел Африки между европейскими державами, Первая мировая война 1914–1918 годов и последовавший за ней передел колониальных владений по итогам Версальского мира 1919 года, Вторая мировая война 1939–1945 годов, а также последовавшая за ней волна деколонизации: обретение независимости Индией в 1947 году, массовое освобождение африканских колоний в так называемом «году Африки» — 1960-м, — и, наконец, биполярное противостояние периода холодной войны 1947–1991 годов с его пиковой точкой обострения в Карибском кризисе 1962 года.

Символ всадника с мечом фиксирует смену доминанты: если на предыдущем этапе конфликт был побочным следствием экспансии, то теперь он становится центральным организующим фактором эпохи. При этом глобальная взаимосвязанность в этот период не разрушается — конфликты приобретают мировой масштаб именно потому, что мир уже достаточно связан, чтобы локальное столкновение перерастало в глобальное.

На фоне этой мрачной статистики особенно памятен эпизод Рождественского перемирия декабря 1914 года: на отдельных участках Западного фронта немецкие и британские солдаты, вопреки прямым приказам командования, стихийно прекратили огонь, обменялись подарками через нейтральную полосу и, по немалому числу независимых свидетельств, сыграли импровизированный футбольный матч прямо на изрытой воронками ничьей земле. Военное командование обеих сторон восприняло эпизод крайне неодобрительно и приняло меры, чтобы подобное не повторилось в последующие годы войны. Этот короткий, никак не изменивший исход войны эпизод — редкое документальное свидетельство того, что даже в разгар второй фазы модели человеческая

Четыре всадника Апокалипсиса

солидарность не исчезает полностью, а лишь оттесняется на периферию, — тема, к которой работа вернётся в главе 8.

3.3. Чёрный всадник: фаза финансиализации и структурного неравенства

Третья фаза, разворачивающаяся во второй половине XX — начале XXI века, связана с формированием глобальной финансовой системы, либерализацией торговли, ускоренной финансиализацией экономик и сопутствующим ростом неравенства — как между странами, так и внутри них. Долговые кризисы, структурная перестройка экономик развивающихся стран, расширяющийся разрыв между финансовым и реальным секторами — характерные приметы этого этапа.

Начальной вехой фазы можно считать отмену золотодолларового стандарта в 1971 году и последовавшую либерализацию мирового движения капитала; далее следуют нефтяные кризисы 1973 и 1979 годов, латиноамериканский долговой кризис, начавшийся с дефолта Мексики в 1982 году, оформление принципов «Вашингтонского консенсуса» в 1989 году как программы либерализации для развивающихся экономик, Азиатский финансовый кризис 1997–1998 годов и, наконец, глобальный финансовый кризис 2008 года, который многие исследователи рассматривают как кульминацию и одновременно кризис легитимности данной модели глобализации.

Образ весов у третьего всадника — единственный из четырёх атрибутов, отсылающий не к прямому насилию, а к измерению и распределению, — точно передаёт специфику фазы: доминирующим фактором становится не открытый конфликт, а неравномерное распределение благ и рисков в формально мирной, но глубоко асимметричной глобальной экономике.

Полезный, пусть и хронологически более ранний урок на тему финансового безрассудства даёт история пузыря Компании Южных морей 1720 года в Англии — одного из первых задокументированных массовых финансовых помешательств Нового времени, вовлёкшего инвесторов всех сословий. Среди пострадавших оказался и уже упомянутый в разделе 1.2 Исаак Ньютон, к тому времени — управляющий Королевским монетным двором и, казалось бы, наименее склонный к иррациональным решениям человек в Англии: он продал свои акции компании с прибылью на раннем этапе, но, поддавшись общему ажиотажу, вложился повторно на пике и в итоге потерял, по позднейшим оценкам, порядка 20 тысяч фунтов стерлингов — сумму, эквивалентную нескольким миллионам фунтов в современных ценах. История эта — хорошая иллюстрация тезиса о том, что финансиализация третьей фазы поражает не только тех, кто плохо понимает риски, но временами и тех, кто понимает их лучше всех остальных.

Четыре всадника Апокалипсиса

3.4. Бледный всадник: фаза системных рисков

Четвёртая, современная фаза характеризуется выходом на первый план рисков принципиально иного типа — не локализуемых в отдельном регионе или отрасли и не устранимых силами отдельного государства: изменение климата, пандемические угрозы, риски, связанные с искусственным интеллектом и биотехнологиями. Отличительная черта этой фазы — трансграничность самой угрозы: она поражает глобализированный мир именно потому, что он глобализирован, используя те же каналы связанности, которые на предыдущих этапах служили распространению товаров, капиталов и информации.

Симптоматическую предысторию этой фазы образуют эпидемия ВИЧ/СПИД, распространение которой приобрело глобальный характер начиная с 1980-х годов, вспышка атипичной пневмонии (SARS) 2002–2003 годов, впервые продемонстрировавшая скорость трансграничного распространения инфекции в условиях массовой авиации, авария на АЭС «Фукусима-1» в 2011 году как пример технологического риска с глобальными последствиями, публикация докладов Межправительственной группы экспертов по изменению климата (МГЭИК), начиная с первого доклада в 1990 году, и, наконец, пандемия COVID-19, объявленная Всемирной организацией здравоохранения 11 марта 2020 года, — событие, которое в главе 4 настоящей работы рассматривается как характерный кейс этой фазы.

Символ четвёртого всадника — смерть, которой сопутствует ад, — единственный из четырёх образов, не имеющий отдельного орудия: он обобщает, а не добавляет новый тип действия. Это структурное отличие имеет значение для интерпретации: системные риски современности не заменяют собой экспансию, конфликт и неравенство предыдущих фаз, а надстраиваются над ними, делая их последствия — включая последствия непреодолённого неравенства — фактором, усугубляющим уязвимость перед новыми угрозами.

Едва ли не самый яркий эпизод, иллюстрирующий именно эту, четвёртую фазу — точнее, её несостоявшийся, но от этого не менее поучительный вариант, — произошёл 26 сентября 1983 года на командном пункте советской системы предупреждения о ракетном нападении. Дежурный офицер подполковник Станислав Петров получил сигнал системы о запуске пяти баллистических ракет с территории США — сигнал, требовавший по инструкции немедленного доклада о начале ядерной атаки для принятия решения об ответном ударе. Петров, сочтя маловероятным, чтобы реальное нападение началось всего с пяти ракет, а не массированным залпом, идентифицировал сигнал как ложный (как впоследствии подтвердилось, ошибку вызвало редкое отражение солнечного света от облаков, принятое спутниковой системой за старт ракет) и не передал доклад по команде. Разбирательство по этому эпизоду держалось в секрете почти десять лет и стало широко

Четыре всадника Апокалипсиса

известно лишь в начале 1990-х годов. Этот случай — редкий пример того, что предотвращённый системный риск, в отличие от реализованного, крайне редко становится частью официальной истории именно потому, что по определению не оставляет после себя ни жертв, ни развалин — только архивную запись.

3.5. Критическая оценка модели: границы применимости

Предложенное сопоставление не следует понимать как строгую хронологическую периодизацию с чёткими границами между фазами. Экспансия, конфликт, неравенство и системный риск сосуществуют в любой из выделенных эпох — речь идёт лишь о смене доминирующего фактора, а не о полном исчезновении остальных. Более того, отдельные регионы и социальные группы могут одновременно находиться в разных фазах модели: то, что для одной части мира выглядит как эпоха системных рисков, для другой остаётся эпохой прямой экспансии или открытого конфликта.

Существует и риск чрезмерной эстетизации исторического процесса через привлекательный, но потенциально упрощающий образ. Во избежание этого модель на протяжении всей работы трактуется как эвристический, а не онтологический инструмент: она организует материал для анализа, но не претендует на статус объясняющего механизма, стоящего за историческими событиями.

Отдельного рассмотрения заслуживает вопрос о фальсифицируемости модели. Поскольку речь идёт о метафорическом, а не причинно-объяснительном инструменте, модель в принципе не может быть опровергнута отдельным историческим фактом — так же, как не может быть опровергнута отдельным фактом метафора «волны» демократизации или «цикла» деловой активности (раздел 1.4). Тем не менее автор считает нужным явно зафиксировать условие, при котором применение модели следует признать несостоятельным: если для какой-либо из выделенных фаз (главы 3–4) не удаётся указать доминирующий фактор, статистически или качественно преобладающий над остальными тремя в независимых источниках (то есть без предварительной установки на подтверждение модели), — использование символической схемы в отношении данного периода должно быть прекращено, а не подкорректировано задним числом. Насколько можно судить, ни для одной из четырёх фаз, рассмотренных в главе 3, такая ситуация не возникла, однако именно это условие, а не общее ощущение объяснительной убедительности, является критерием, отличающим применение модели от произвольной иллюстрации.

Симметричный вопрос касается принципа отбора конкретных исторических примеров и дат, приведённых в главах 1–3 и 9. Этот отбор не был случайным или ретроспективно подогнанным под четырёхчастную структуру: используются события, независимо от

Четыре всадника Апокалипсиса

настоящей работы признанные ключевыми вехами в специализированной историографии соответствующих периодов (стандартные периодизации колониальной экспансии, мировых войн, Бреттон-Вудской системы и цифровой революции, на которые опирается литература, указанная в разделе 2.2), а не события, специально подобранные для иллюстрации именно символики всадников. Важно, что ряд таких общепризнанных вех (например, оба мировых экономических кризиса XX века) содержат в себе элементы сразу нескольких фаз модели одновременно — что не укладывается в схему идеально, но соответствует уже сделанной в начале раздела оговорке о сосуществовании факторов и не свидетельствует о предвзятом отборе материала.

Четыре всадника Апокалипсиса

ГЛАВА 4. СОВРЕМЕННЫЙ ЭТАП: ЦИФРОВОЙ ГЛОБАЛИЗМ 4.1. Технологическая революция и сетевое общество

Формирование глобальных цифровых сетей во второй половине XX — начале XXI века качественно изменило характер взаимосвязанности мира: если предыдущие этапы глобализации были связаны прежде всего с движением товаров, капиталов и людей, то цифровая фаза добавляет к этому практически мгновенное движение информации. Это не отменяет предыдущих измерений глобализации, но радикально ускоряет и усложняет их, создавая инфраструктуру, через которую распространяются как позитивные эффекты связанности, так и новые типы системных рисков.

Хронология этой фазы включает создание сети ARPANET в 1969 году как военно- исследовательского прототипа будущего интернета, разработку Тимом Бернерсом-Ли протокола Всемирной паутины (World Wide Web) в 1989–1991 годах в стенах ЦЕРН, коммерциализацию интернета в середине 1990-х годов, запуск первого iPhone в 2007 году, ознаменовавший переход к мобильному интернету как основной форме доступа к сети для большей части человечества, и последующее становление модели облачных вычислений в 2010-е годы. К 2020-м годам число пользователей интернета в мире превысило пять миллиардов человек — величину, сопоставимую с общей численностью населения планеты на момент завершения второй фазы предложенной модели (середина XX века).

4.2. Искусственный интеллект и биотехнологии как факторы риска

Развитие технологий искусственного интеллекта и биотехнологий формирует новый класс рисков, отличающийся от индустриальных угроз предыдущих эпох: их потенциальный масштаб воздействия сопоставим с глобальным, а темпы развития нередко опережают формирование адекватных механизмов регулирования — как национальных, так и международных. Именно эта комбинация масштаба и институционального отставания делает данные технологии релевантными для символики четвёртой фазы.

Знаковыми вехами ускорения в этой области служат победа системы AlphaGo компании DeepMind над чемпионом мира по го Ли Седолем в 2016 году, впервые продемонстрировавшая способность систем машинного обучения превосходить человека в задачах, считавшихся интуитивными; публичный запуск диалоговой модели ChatGPT в конце 2022 года, резко ускоривший общественную дискуссию о рисках и возможностях больших языковых моделей; редактирование генома человеческих эмбрионов с помощью технологии CRISPR, впервые публично заявленное в Китае в 2018 году и вызвавшее широкое международное осуждение научного сообщества. Институциональным ответом на

Четыре всадника Апокалипсиса

эти вызовы стало принятие Европейским союзом Закона об искусственном интеллекте (EU AI Act) в 2024 году — первого всеобъемлющего регуляторного акта такого рода.

Полезно вспомнить, что символическая победа машины над человеком в интеллектуальной игре имела прямую историческую предшественницу задолго до AlphaGo: в мае 1997 года суперкомпьютер Deep Blue компании IBM одержал победу в матче над действующим чемпионом мира по шахматам Гарри Каспаровым — событие, вызвавшее в своё время не меньший общественный резонанс, чем два десятилетия спустя матч по го. Занятная деталь: Каспаров впоследствии публично утверждал, что один из ходов машины в решающей партии выглядел настолько нехарактерно для компьютерного расчёта, что породил недолговечную, но упорную конспирологическую версию о вмешательстве человека-гроссмейстера в игру программы, — версию, так и не нашедшую документального подтверждения, но интересную именно как локальный, шахматный вариант того же психологического механизма недоверия к необъяснимым решениям систем, который в куда большем масштабе будет разобран в разделе 4.5.3.

4.3. Пандемия как кейс системного риска

Пандемия COVID-19 может рассматриваться как наглядный кейс, иллюстрирующий логику четвёртой фазы: распространение угрозы происходило именно по каналам глобальной связанности (авиасообщение, туризм, трансграничные производственные цепочки), а её последствия — экономические, социальные, политические — затронули практически все регионы мира почти одновременно, обнажив при этом накопленное на предыдущих этапах структурное неравенство в доступе к ресурсам здравоохранения.

Хронология событий хорошо документирована: первые случаи заболевания были зафиксированы в городе Ухань (КНР) в декабре 2019 года; Всемирная организация здравоохранения объявила чрезвычайную ситуацию в области общественного здравоохранения, имеющую международное значение, 30 января 2020 года, а полноценную пандемию — 11 марта 2020 года; массовая вакцинация с использованием разработанных в рекордно короткие сроки препаратов (включая первую в мире мРНК-вакцину, одобренную для экстренного применения в декабре 2020 года) стала одновременно примером беспрецедентной научной кооперации и ареной острого международного неравенства в доступе к медицинским ресурсам между странами с высоким и низким уровнем дохода.

4.4. Информационные войны и постправда

Цифровая связанность создаёт не только новые возможности для координации и обмена знаниями, но и новые формы конфликта — информационные и когнитивные,

Четыре всадника Апокалипсиса

использующие ту же инфраструктуру, что и позитивные эффекты глобализации. Феномен постправды и целенаправленной дезинформации демонстрирует, каким образом инструменты, изначально служившие сближению мира, могут использоваться для его фрагментации — что возвращает нас к отмеченной ранее двойственности каждой из фаз модели.

Институциональным признанием масштаба этого явления стало присвоение словарём Oxford English Dictionary статуса «слова года» термину post-truth («постправда») в 2016 году — на фоне референдума о Brexit и президентских выборов в США того же года. Разразившийся в 2018 году скандал вокруг компании Cambridge Analytica, неправомерно использовавшей данные десятков миллионов пользователей социальной сети Facebook для целевой политической агитации, стал одним из первых широко задокументированных случаев систематического применения цифровых технологий больших данных в информационном воздействии на избирательные процессы. Дальнейшее распространение технологий синтеза изображения, звука и видео (deepfake), получивших массовое распространение начиная с 2017–2018 годов, добавило к прежним формам дезинформации принципиально новый уровень правдоподобия фальсифицируемого контента.

4.5. Персонификация глобализма: К. Шваб и Б. Гейтс в публичном дискурсе

Фигуры основателя Всемирного экономического форума (ВЭФ) Клауса Шваба и сооснователя Microsoft Билла Гейтса занимают особое место в современном дискурсе о глобализации: обе стали не столько историческими акторами в узком смысле, сколько символическими фигурами, на которые проецируются как реальные институциональные процессы, так и конспирологические интерпретации этих процессов. Разграничение этих двух пластов — задача, прямо относящаяся к анализу постправды, начатому в предыдущем разделе.

Институциональная роль Шваба связана прежде всего с продвижением концепции «капитализма стейкхолдеров» (stakeholder capitalism) — модели, в которой корпорации формально ориентируются не только на интересы акционеров, но и на интересы более широкого круга сторон: работников, местных сообществ, окружающей среды. В 2020 году ВЭФ выдвинул инициативу «Великая перезагрузка» (The Great Reset), предложенную как программа посткризисного восстановления мировой экономики на более устойчивых и справедливых основаниях. Именно эта инициатива стала точкой кристаллизации значительной части конспирологического дискурса о глобалистских элитах, о чём подробнее сказано в разделе 4.5.3.

Четыре всадника Апокалипсиса

Роль Гейтса в глобализационных процессах реализуется по нескольким институциональным каналам: через фонд Bill & Melinda Gates Foundation — крупнейшего частного донора в сфере глобального здравоохранения и сельскохозяйственного развития, — а также через личную инвестиционную деятельность, включая приобретение сельскохозяйственных земель, о которой подробнее говорится ниже.

4.5.1. Земельные активы Б. Гейтса: факты и интерпретации

По данным отраслевого издания The Land Report за 2025 год, Билл Гейтс — крупнейший частный владелец сельскохозяйственных земель в США: в его собственности (преимущественно через инвестиционную структуру Cascade Investment) находится около 275 тысяч акров земли в 17–19 штатах, из которых порядка 248 тысяч акров относится к действующим сельхозугодьям. В общем рейтинге частных землевладельцев США (с учётом несельскохозяйственных угодий) Гейтс занимает 43-е место — крупнейшими землевладельцами страны остаются другие частные лица и семьи, чьи угодья исчисляются миллионами акров.

В относительном выражении холдинг Гейтса составляет, по разным оценкам, от одной четырёхтысячной до нескольких сотых долей процента от общей площади сельскохозяйственных земель США (около 900 млн акров). Сам Гейтс, отвечая на вопросы о мотивах покупок, последовательно отрицал наличие «большого замысла», объясняя решения задачами диверсификации инвестиционного портфеля и повышения продуктивности приобретаемых хозяйств; решения о конкретных сделках, по его словам, принимает профессиональная инвестиционная команда.

Вместе с тем независимая журналистика (в частности, расследование Investigate Midwest) зафиксировала легитимный предмет для критики иного рода: использование более двадцати юридических лиц для оформления земельных сделок и привлечение значительных заёмных средств под залог этих активов — практика, типичная для стратегий налогового и наследственного планирования сверхбогатых инвесторов, но снижающая прозрачность структуры собственности. Это — предметная, документально подтверждаемая претензия, которую следует отличать от значительно более радикального тезиса о том, что скупка земель представляет собой инструмент намеренного создания дефицита продовольствия. Подтверждений последнего тезиса в независимых источниках не обнаруживается: используемые Гейтсом земли остаются в сельскохозяйственном обороте и сдаются в аренду профильным хозяйствам, а не выводятся из производства.

Четыре всадника Апокалипсиса

4.5.2. Инклюзивный капитализм: максимально подробное описание

«Инклюзивный капитализм» — не единичная инициатива, а зонтичное понятие, объединяющее несколько взаимосвязанных, но институционально самостоятельных проектов: собственно «Совет по инклюзивному капитализму с Ватиканом» (учреждён в декабре 2020 года), более раннюю и более широкую «Коалицию за инклюзивный капитализм» (Coalition for Inclusive Capitalism, основана в 2014 году), а также параллельную и институционально более крупную инициативу Всемирного экономического форума — «стейкхолдер-капитализм» (stakeholder capitalism), формально не тождественную, но идейно и персонально тесно связанную с первыми двумя. Настоящий раздел последовательно рассматривает происхождение понятия, институциональную структуру, конкретные обязательства участников и разнонаправленную критику явления.

4.5.2.1. Идейное происхождение: от Манифеста Давоса 1973 года до наших дней

Идейная родословная концепции восходит к первому «Манифесту Давоса» — «Кодексу этики для бизнес-лидеров», принятому в 1973 году участниками созданного Клаусом Швабом Европейского форума менеджмента (позднее переименованного во Всемирный экономический форум). Документ впервые формулировал тезис о том, что цель профессионального менеджмента — служить не только акционерам, но и клиентам, работникам и обществу в целом, «гармонизируя» интересы всех заинтересованных сторон (stakeholders). Эта формулировка была прямой альтернативой набиравшей в те же годы влияние доктрине экономиста Милтона Фридмана, изложенной в его знаменитой статье в The New York Times Magazine (1970) под названием «Социальная ответственность бизнеса состоит в увеличении его прибыли» — доктрине, на протяжении последующих десятилетий остававшейся ортодоксальной позицией значительной части англосаксонской корпоративной теории и практики.

К пятидесятилетию первого документа, в январе 2020 года, Шваб представил обновлённый «Манифест Давоса 2020: Универсальное назначение компании в условиях четвёртой промышленной революции», расширивший исходный тезис: компания объявлялась «не просто экономической единицей, генерирующей богатство», но образованием, реализующим «человеческие и общественные устремления» в рамках более широкой социальной системы, чья эффективность должна оцениваться не только по доходности для акционеров, но и по экологическим, социальным показателям и показателям корпоративного управления (собственно ESG — environmental, social, governance). Знаковым институциональным подтверждением этого сдвига стало заявление американской бизнес-ассоциации Business Roundtable, объединяющей руководителей около 200 крупнейших корпораций США, обнародованное в августе 2019 года: документ

Четыре всадника Апокалипсиса

формально отказывался от полувековой доктрины примата интересов акционеров (shareholder primacy) в пользу учёта интересов всех заинтересованных сторон. Систематизирующим изложением всей повестки стала книга Шваба и журналиста Питера Ванама «Stakeholder Capitalism» (2021).

4.5.2.2. Институциональная структура и участники

«Совет по инклюзивному капитализму с Ватиканом» формально учреждён 8 декабря 2020 года — в день католического праздника Непорочного зачатия — как партнёрство между Святым Престолом и группой крупных корпоративных лидеров, действующее под «моральным руководством» папы Франциска и кардинала Питера Тёрксона, главы Дикастерии по содействию целостному человеческому развитию. Организационно Совет тесно связан с основанной ранее, в 2014 году, «Коалицией за инклюзивный капитализм» — некоммерческой структурой, учреждённой Линн Форестер де Ротшильд, управляющим партнёром инвестиционной компании Inclusive Capital Partners; сайты и материалы двух организаций в значительной степени пересекаются, а Ватиканский совет фактически функционирует как ватиканское подразделение более широкой Коалиции.

Руководящий орган Совета — группа «хранителей» (Guardians for Inclusive Capitalism), в разное время включавшая, среди прочих, главу Mastercard Аджея Бангу, основателя и главу Salesforce Марка Бениоффа, председателя правления Allianz Оливера Бэте, главу Bank of America Брайана Мойнихана, а также руководителей Ford Foundation, Rockefeller Foundation, крупного пенсионного фонда CalPERS и Международной конфедерации профсоюзов — присутствие последней организации примечательно, поскольку демонстрирует нетипичный для подобных инициатив охват, выходящий за пределы корпоративного сектора. Совокупно организации, представленные в Совете, контролируют, по собственным данным его учредителей, порядка 10,5 трлн долларов активов под управлением и связаны с 200 млн работников по всему миру. Формальные обязательства участников группируются вокруг четырёх заявленных принципов: равенство возможностей для всех людей, справедливость результатов экономической деятельности, справедливость между поколениями и защита интересов тех членов общества, чьи обстоятельства ограничивают их полноценное участие в экономике.

4.5.2.3. Критика: две принципиально разные позиции

Институт вызывает критику с диаметрально противоположных идеологических позиций, что само по себе красноречиво свидетельствует об общем состоянии публичного дискурса о глобализации, разобранного в разделе 4.4. С одной стороны, часть консервативных католических публицистов усматривает в союзе Ватикана с крупным

Четыре всадника Апокалипсиса

капиталом подмену евангельской вести секулярной повесткой корпоративной социальной ответственности; близкую по духу, хотя идеологически иначе мотивированную позицию занимают антиглобалистски настроенные комментаторы, характеризующие Совет как инструмент легитимации существующей концентрации корпоративной власти через морально-религиозную риторику — то есть как попытку тех же самых институтов, которые формировали постбреттонвудскую модель глобализации (глава 3, раздел 3.3), представить себя силой, исправляющей порождённые этой моделью диспропорции.

С другой, принципиально иной стороны, начиная с 2022 года в США развернулась масштабная политическая кампания против всей парадигмы ESG и стейкхолдер- капитализма — не как недостаточно радикальной, а как чрезмерной и нелегитимной. Более чем в сорока штатах в 2023 году было внесено свыше ста шестидесяти законопроектов, ограничивающих учёт экологических и социальных факторов при управлении государственными пенсионными и инвестиционными фондами; в четырнадцати штатах подобные ограничения были приняты в качестве закона (в их числе Флорида, Юта, Западная Вирджиния). Сторонники этих законов, среди которых коалиция из девятнадцати республиканских губернаторов, сформированная в 2023 году, характеризуют ESG-повестку как использование экономической власти корпораций для продвижения политических целей в обход демократических процедур — то есть выдвигают претензию, структурно зеркальную левой критике, но с противоположным знаком.

Академическая критика занимает промежуточную, более техническую позицию: экономисты, специализирующиеся на корпоративном управлении (в частности, статья Л. Бебчука и Р. Таллариты «Иллюзорное обещание стейкхолдерского управления», широко цитируемая в академической литературе по этой теме), указывают на то, что при отсутствии чётких юридических механизмов подотчётности стейкхолдер-капитализм рискует остаться декларативной риторикой, фактически расширяющей дискреционные полномочия менеджмента компаний, а не реальным механизмом защиты интересов третьих сторон. Любопытно, что все три линии критики — религиозно-консервативная, антиглобалистская и рыночно-либеральная, — несмотря на разные исходные позиции, сходятся в одном пункте: добровольный и слабо верифицируемый характер обязательств участников инклюзивного капитализма.

4.5.2.4. Промежуточный вывод

Инклюзивный капитализм в его институциональном воплощении — это реально существующий, документированный и открыто действующий комплекс инициатив со своей историей, персональным составом и опубликованными обязательствами, а не скрытый проект в конспирологическом смысле этого слова. Его оценка как позитивного

Четыре всадника Апокалипсиса

или негативного явления — вопрос нормативного суждения, лежащий за пределами задач настоящего исследования; в рамках же предложенной в главе 3 модели данный институт заслуживает внимания прежде всего как симптом третьей фазы — попытка (успешная или нет — вопрос дискуссионный) институционально ответить на структурное неравенство, порождённое финансиализацией глобальной экономики.

4.5.3. Нарратив о «депопуляции»: анатомия конспирологической теории

Параллельно с институциональной деятельностью Шваба и Гейтса в публичном пространстве, прежде всего в социальных сетях и альтернативных медиа, сложился устойчивый конспирологический нарратив, приписывающий этим и другим фигурам из круга ВЭФ, крупной филантропии и финансового капитала скоординированную программу целенаправленного сокращения численности населения Земли — посредством вакцинации, контроля над продовольствием, климатической политики и иных инструментов. Эта теория существует в нескольких вариантах, разной степени радикальности, и активно циркулирует с конца 2010-х — начала 2020-х годов, получив дополнительный импульс в период пандемии COVID-19.

С точки зрения научной методологии важно, что данный нарратив не опирается на проверяемые источники и последовательно опровергался независимыми фактчекинговыми организациями (Reuters Fact Check, Associated Press, Full Fact и другими) применительно к конкретным его версиям — от интерпретаций высказываний Гейтса о вакцинах и росте населения до трактовок его земельных активов как инструмента организации голода. Реальные высказывания Гейтса о связи между улучшением здравоохранения и снижением рождаемости в развивающихся странах — тезис, широко представленный в демографической науке, — систематически изымаются из контекста и переформулируются как признание намерения сократить население насильственным путём, что не подтверждается ни содержанием исходных высказываний, ни деятельностью связанных с ним организаций.

Для целей настоящей работы природа и убедительность данного нарратива важны не сами по себе, а как характерный симптом постправды, рассмотренной в разделе 4.4: конспирологическая теория о депопуляции использует ту же глобальную информационную инфраструктуру, которая обеспечивает реальную взаимосвязанность мира, для конструирования альтернативной, эмоционально убедительной, но фактически необоснованной картины происходящего. В этом смысле сам факт широкого распространения подобных нарративов является симптомом кризиса доверия к институтам глобализации — кризиса, чьи объективные причины (реальное неравенство, реальная непрозрачность части корпоративных и финансовых практик, реальная асимметрия власти

Четыре всадника Апокалипсиса

между глобальными и национальными акторами) заслуживают самостоятельного анализа, отдельного от недоказанных конспирологических построений.

Четыре всадника Апокалипсиса

ГЛАВА 5. АЛЬТЕРНАТИВНЫЕ СЦЕНАРИИ И ДЕГЛОБАЛИЗАЦИЯ

5.1. Регионализация и многополярность

Наблюдаемые в последние годы тенденции к регионализации торговых и производственных связей, формированию конкурирующих технологических и валютных блоков ставят вопрос о пределах дальнейшей глобальной интеграции. Речь не обязательно идёт о полном сворачивании глобализации, но о переходе к более фрагментированной, многополярной конфигурации, в которой глобальная связанность сохраняется, но опосредуется через региональные центры притяжения.

Институциональными вехами этого сдвига можно считать вступление в силу Всеобъемлющего и прогрессивного соглашения о Транстихоокеанском партнёрстве (CPTPP) в 2018 году после выхода из первоначального проекта США, подписание Регионального всеобъемлющего экономического партнёрства (RCEP) в 2020 году — крупнейшего в истории торгового блока по охватываемому ВВП, объединившего страны АСЕАН, Китай, Японию, Южную Корею, Австралию и Новую Зеландию, — а также вступление в силу соглашения США — Мексика — Канада (USMCA) в 2020 году взамен НАФТА. Параллельно происходит институциональное расширение объединений незападного мира: решение о расширении БРИКС, принятое на саммите в Йоханнесбурге в 2023 году и вступившее в силу с 2024 года, добавило к первоначальной пятёрке ряд новых членов, что было воспринято многими наблюдателями как символ формирующейся многополярности.

Для описания побочного эффекта именно такой регионализации экономист Джагдиш Бхагвати ещё в середине 1990-х годов предложил ставший впоследствии хрестоматийным образ «эффекта спагетти-боул» (spaghetti bowl effect): по мере того как страны заключают всё больше двусторонних и региональных торговых соглашений вместо одного универсального многостороннего, правила происхождения товаров, тарифные исключения и стандарты сертификации переплетаются между собой настолько запутанно, что само упрощение торговли, ради которого соглашения заключались, начинает тонуть в возросших издержках на соответствие разным, частично противоречащим друг другу режимам. Показательно, что этот образ — сам по себе почти кулинарная бытовая метафора — был предложен не критиком глобализации, а одним из самых последовательных академических защитников свободной торговли, что делает его наблюдение особенно весомым применительно к сценарию «управляемой фрагментации», разбираемому в разделе 5.4.

Четыре всадника Апокалипсиса

5.2. Технологический суверенитет и decoupling

Стремление отдельных государств и блоков к технологическому суверенитету — самостоятельному контролю над критическими технологическими цепочками — представляет собой попытку снизить уязвимость перед системными рисками четвёртой фазы за счёт частичного разрыва глобальных связей. Это создаёт напряжение между логикой снижения риска и логикой эффективности, обеспечиваемой глобальным разделением труда.

Наглядными примерами такой политики служат американский закон CHIPS and Science Act, принятый в 2022 году и направленный на локализацию производства полупроводников на территории США, симметричный ему европейский European Chips Act того же поколения регуляторных инициатив, а также экспортные ограничения на поставки передовых полупроводниковых технологий в Китай, введённые Бюро промышленности и безопасности США в октябре 2022 года и впоследствии неоднократно ужесточавшиеся. В риторике Европейского союза с 2023 года закрепилось понятие «дерискинга» (de-risking) — снижения критической зависимости от отдельных поставщиков без полного разрыва экономических связей, — предложенное как более умеренная альтернатива полному технологическому decoupling.

5.3. Возможен ли «пятый всадник»?

Открытым остаётся вопрос о том, исчерпывается ли предложенная четырёхчастная модель уже случившимся историческим опытом, либо она допускает появление качественно новой, пятой доминанты, для которой у нас пока нет ни адекватного эмпирического материала, ни устоявшегося символического языка описания. Данный вопрос сознательно оставляется открытым как направление дальнейшего исследования, а не как повод для спекулятивных прогнозов.

5.4. Синтез: сценарная матрица дальнейшего развития

Обобщая материал глав третьей—пятой, можно выделить три идеально-типических сценария дальнейшей эволюции глобализма, не претендующих на взаимоисключающий характер и, вероятнее всего, реализующихся одновременно в разных секторах и регионах. Первый — «управляемая фрагментация»: сохранение глобальной связанности при её опосредовании через региональные блоки и параллельные технологические экосистемы, минимизирующее риски без полного демонтажа взаимозависимости. Второй — «реглобализация вокруг новых центров»: смещение центра тяжести глобализационных процессов от исторически доминировавших западных институтов к многополярной конфигурации с несколькими сопоставимыми по весу центрами притяжения. Третий,

Четыре всадника Апокалипсиса

наименее вероятный, но не исключаемый сценарий — «системный откат»: масштабное сворачивание глобальной взаимозависимости под давлением одновременной реализации нескольких рисков четвёртой фазы, аналогичное по глубине откату межвоенного периода 1930-х годов, но протекающее в условиях несопоставимо более высокой исходной степени связанности мира.

Четыре всадника Апокалипсиса

ГЛАВА 6. ПРОГНОЗ: ВЕРОЯТНОСТНЫЕ СЦЕНАРИИ НА 5 И 10 ЛЕТ

6.1. Методологические оговорки

Сам метод сценарного анализа, применяемый в настоящей главе, имеет узнаваемое происхождение, о котором стоит сказать несколько слов, прежде чем переходить к его результатам. Термин «сценарий» в значении, близком к нынешнему, ввёл в оборот футуролог Герман Кан, сотрудник исследовательской корпорации RAND, а затем основанного им Гудзоновского института, в конце 1950-х — начале 1960-х годов — изначально применительно к анализу возможных сценариев ядерного конфликта для нужд американского военного планирования. Кан, известный современникам как один из прообразов заглавного персонажа фильма Стэнли Кубрика «Доктор Стрейнджлав» (1964), настаивал на том, что осознанное конструирование нескольких, в том числе крайне неприятных, сценариев будущего — способ борьбы с так называемым «немыслимым» (unthinkable): тем, что лица, принимающие решения, интуитивно отказываются рассматривать просто потому, что перспектива слишком тревожна. Этот же принцип — не устранение тревожных сценариев из рассмотрения, а их явное включение в шкалу вместе с более благоприятными исходами — лежит в основе построения раздела 6.5 настоящей работы.

Прежде чем переходить к количественным оценкам, необходимо чётко обозначить статус приводимых ниже цифр. Это не результат статистического моделирования и не расчёт на основе формализованной вероятностной модели — таких моделей для процессов подобного масштаба и горизонта не существует и, по всей видимости, не может существовать в строгом смысле. Приводимые оценки представляют собой экспертное суждение автора, полученное методом сценарного анализа: экстраполяции факторов, зафиксированных в главах третьей—пятой, с явным указанием на то, что каждая цифра отражает степень уверенности в суждении, а не измеренную частоту события.

Из логики самой предложенной модели следует дополнительное методологическое предупреждение: четвёртая фаза (глава 4) по определению характеризуется системными рисками низкой вероятности, но высокой непредсказуемости последствий — то есть именно теми событиями, которые хуже всего поддаются прогнозированию на основе экстраполяции прошлых трендов. Это не довод против прогнозирования как такового, но основание для того, чтобы обращаться с приводимыми оценками как с рабочим инструментом мышления о будущем, а не как с предсказанием в строгом смысле слова.

Четыре всадника Апокалипсиса

Во избежание ложного впечатления количественной строгости, каждая процентная оценка в настоящей главе сопровождается параллельной порядковой характеристикой по трёхуровневой шкале (высокая / средняя / низкая правдоподобность), а сами процентные интервалы следует читать как огрубленную числовую иллюстрацию этой порядковой оценки, а не как результат вычисления. Так, диапазон 35–55% соответствует категории «высокая правдоподобность», 15–30% — «средняя», ниже 15% — «низкая», с отдельно оговариваемой крайней подкатегорией «пренебрежимо малая» для оценок ниже 2%, используемой исключительно в разделе 6.5.

Проиллюстрируем логику получения одной конкретной оценки на примере сценария «управляемая фрагментация» (раздел 6.2): высокая правдоподобность этого сценария основана на схождении трёх независимых индикаторов, каждый из которых по отдельности уже реализуется на момент написания работы, а не является гипотетическим допущением, — (а) институционального (продолжающееся действие введённых в 2022–2024 годах регуляторных механизмов дерискинга и экспортного контроля, раздел 5.2, отмена которых потребовала бы отдельного политического решения, пока не просматривающегося), (б) экономического (структурная неготовность глобальных производственных цепочек к полному децентрализации в среднесрочном горизонте, вследствие чего частичное, а не полное разъединение экономически более вероятно) и (в) исторического (согласно материалу главы 2, за последние полвека ни один эпизод деглобализации не достигал полного разрыва связей, останавливаясь на стадии частичной регионализации). Совпадение всех трёх независимых линий довода в пользу одного и того же качественного вывода — а не единственный из них по отдельности — и служит основанием для отнесения сценария к категории «высокая правдоподобность»; аналогичная, хотя и не всегда столь подробно расписанная логика применяется и к остальным оценкам раздела.

6.2. Горизонт пяти лет (2026–2031)

На горизонте пяти лет исходная траектория, зафиксированная в главе 5, обладает наибольшей инерцией, что позволяет говорить о сравнительно более высокой надёжности оценок. Наиболее вероятным представляется продолжение сценария «управляемой фрагментации»: сохранение глобальной торговой и финансовой взаимосвязанности при её дальнейшем опосредовании через региональные блоки, параллельные технологические стандарты (прежде всего в полупроводниковой и ИИ-отраслях) и практику «дерискинга» без полного разрыва связей. Оценочная вероятность реализации этого сценария как доминирующего — порядка 50–55% (высокая правдоподобность; логика оценки разобрана в разделе 6.1).

Четыре всадника Апокалипсиса

Сценарий «реглобализации вокруг новых центров» — постепенное укрепление незападных центров экономического притяжения (расширенный БРИКС, региональные объединения Юго-Восточной и Южной Азии) при сохранении, а не разрушении общей глобальной связанности — оценивается как вторая по вероятности траектория, порядка 25– 30% (средняя правдоподобность). Сценарий «системного отката» — резкого и масштабного сворачивания глобальной взаимозависимости, сопоставимого по глубине с межвоенным периодом, — на пятилетнем горизонте представляется наименее вероятным (порядка 15– 20%, граница средней и низкой правдоподобности), однако его вероятность существенно повышается при реализации одного из триггерных событий: острого военного конфликта между крупными державами, катастрофического сбоя в глобальной финансовой системе или пандемии нового поколения, превосходящей по летальности опыт COVID-19.

Отдельного внимания на этом горизонте заслуживает регуляторная траектория в сфере искусственного интеллекта: продолжение и распространение подхода, заданного европейским AI Act (2024), на другие юрисдикции оценивается как более вероятный исход, чем полностью нерегулируемое развитие технологии, хотя скорость и глубина международной гармонизации регулирования остаются существенно неопределёнными.

6.3. Горизонт десяти лет (2026–2036)

На десятилетнем горизонте неопределённость возрастает нелинейно, и точность оценок закономерно снижается. Тем не менее сценарий «управляемой фрагментации» сохраняет статус наиболее вероятной, хотя и менее доминирующей траектории — порядка 40%; за десятилетие накопленный эффект регионализации делает правдоподобным его постепенное перерастание в более выраженную «реглобализацию вокруг новых центров» (порядка 30%). Вероятность «системного отката» на этом горизонте оценивается на уровне 15–20% — не потому, что триггерные факторы (военные, финансовые, климатические, эпидемиологические) становятся менее вероятными сами по себе, а потому, что их кумулятивная вероятность за десять лет растёт естественным образом с увеличением временного окна.

Отдельную и по определению наименее формализуемую позицию в этом горизонте занимает вероятность появления качественно нового фактора — «пятого всадника», о котором шла речь в разделе 5.3: события или технологии, не сводимой к продолжению уже описанных четырёх доминант. Оценочная вероятность того, что к 2036 году в общественном и научном дискурсе оформится потребность в описании подобного качественно нового фактора — порядка 10–15%; наиболее вероятными кандидатами на эту роль, исходя из уже наблюдаемых трендов, представляются последствия развития систем искусственного интеллекта, обладающих значительно большей автономностью и общими

Четыре всадника Апокалипсиса

возможностями по сравнению с системами 2020-х годов, либо совокупный эффект климатических изменений, преодолевших ряд обсуждаемых в климатологии «точек невозврата».

6.4. Индикаторы для мониторинга

Практическая ценность приведённых сценарных вероятностей ограничена без набора конкретных, поддающихся наблюдению индикаторов, отслеживание которых позволяет своевременно корректировать оценки. К числу таких индикаторов относятся, в частности: динамика взаимной торговли и инвестиций между США и Китаем в сопоставлении с их торговлей с третьими странами; темпы и география расширения региональных торговых блоков и валютных соглашений в обход доллара США; частота и характер применения экспортного контроля в полупроводниковой и иных критических отраслях; траектория международной координации регулирования искусственного интеллекта после вступления в силу европейского AI Act; динамика показателей глобального неравенства (в частности, индекса Джини на глобальном уровне) как индикатора устойчивости третьей фазы модели; частота и масштаб трансграничных пандемических и климатических чрезвычайных ситуаций в сопоставлении с институциональной способностью международной системы здравоохранения и климатического регулирования на них реагировать.

Систематическое отслеживание перечисленных индикаторов не заменяет собой более глубокого эмпирического исследования, обозначенного как перспективное направление в заключении настоящей работы, но может служить практическим инструментом периодической верификации и корректировки предложенных здесь вероятностных оценок.

6.5. Полный спектр сценариев по убыванию вероятности

Обобщая материал разделов 5.4, 6.2 и 6.3, ниже приводится единая шкала из семи сценариев на горизонте до 2036 года, упорядоченных по убыванию оценочной вероятности — от наиболее инерционного продолжения нынешней траектории до предельного, наименее вероятного случая, условно обозначаемого как «секулярный апокалипсис». Приводимая шкала — не строгое разбиение на взаимоисключающие исходы (в реальности элементы разных сценариев неизбежно сочетаются), а способ упорядочить интуицию читателя относительно того, насколько резко падает правдоподобие по мере движения от продолжения тренда к его радикальному разрыву.

1. Управляемая фрагментация (продолжение текущей траектории). Оценочная вероятность — порядка 35–40%. Сохранение глобальной связанности при её опосредовании через региональные блоки, параллельные технологические стандарты и

Четыре всадника Апокалипсиса

практику «дерискинга»; наиболее инерционный сценарий, прямое продолжение траектории, зафиксированной в разделах 5.1–5.2.

2. Реглобализация вокруг новых центров. Оценочная вероятность — порядка 25–30%. Постепенное смещение центра тяжести глобализационных процессов к многополярной конфигурации с несколькими сопоставимыми по весу центрами притяжения при сохранении, а не разрушении общей связанности мира.

3. Вялотекущая стагнация многополярности. Оценочная вероятность — порядка 12– 15%. Промежуточный сценарий, при котором ни один из двух первых векторов не оформляется отчётливо: институты глобального управления сохраняются формально, но постепенно теряют дееспособность, а региональная и многополярная альтернативы не консолидируются в новую устойчивую архитектуру — состояние продлённой неопределённости, а не осознанный переход к новому равновесию.

4. Локализованный системный кризис. Оценочная вероятность — порядка 8–10%. Реализация одного из рисков четвёртой фазы (региональный военный конфликт крупных держав, острый финансовый кризис, эпидемия нового поколения) в масштабе, достаточном для существенной, но не глобальной по охвату дестабилизации — затрагивающей несколько регионов и секторов, но не приводящей к разрыву глобальной связанности как таковой.

5. Системный откат (глобальный). Оценочная вероятность — порядка 5–8%. Масштабное и продолжительное сворачивание глобальной взаимозависимости, сопоставимое по глубине с межвоенным периодом 1930-х годов (раздел 2.3), но протекающее при несопоставимо более высокой исходной степени связанности мира — а значит, и с несопоставимо более высокой ценой такого сворачивания для всех участников.

6. Кумулятивный многофакторный кризис. Оценочная вероятность — порядка 2–4%. Одновременная или быстро следующая друг за другом реализация нескольких рисков четвёртой фазы (например, крупный вооружённый конфликт, накладывающийся на острую фазу климатических изменений и на сбой в критической цифровой инфраструктуре), при которой институциональная способность системы к абсорбции удара оказывается исчерпана кумулятивным, а не единичным характером нагрузки.

7. Секулярный «апокалипсис»: необратимый цивилизационный откат. Оценочная вероятность — менее 1%. Предельный случай на шкале, условно завершающий её в согласии с заглавной метафорой всей работы: не единичное бедствие, а разрушение самой инфраструктуры глобальной цивилизации до состояния, из которого восстановление в

Четыре всадника Апокалипсиса

исторически обозримые сроки становится невозможным. Включение этого пункта продиктовано не сенсационностью, а требованием полноты шкалы: в современной академической литературе по экзистенциальным рискам (в частности, в работе британского философа Тоби Орда «Пропасть» — The Precipice, 2020) подобные предельные сценарии рассматриваются как обладающие крайне низкой, но принципиально ненулевой вероятностью, учёт которой, по мнению этого направления исследований, важен именно в силу необратимости последствий, а не в силу высокой вероятности их наступления.

Убывание вероятности от пункта к пункту в данной шкале нелинейно и ускоряется: расстояние между сценариями 1 и 2 значительно меньше, чем расстояние между сценариями 6 и 7. Это отражает общее свойство систем со сложной взаимозависимостью, отмеченное ещё в главе 4: катастрофические, необратимые исходы систематически менее вероятны, чем адаптивные и частичные, но именно они хуже всего поддаются как прогнозированию, так и интуитивной оценке риска — методологическое предупреждение, с которого начинался раздел 6.1.

Четыре всадника Апокалипсиса

ГЛАВА 7. ДРУГИЕ МОДЕЛИ: СОПОСТАВИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ

Предложенная в настоящей работе четырёхчастная символическая модель не единственная попытка осмыслить историю как последовательность крупных структурных фаз. Помещение её в контекст других известных макроисторических и циклических концепций позволяет точнее очертить её специфику и признать интеллектуальный долг перед смежными традициями.

7.1. Длинные волны Кондратьева

Российский экономист Николай Кондратьев в 1920-е годы предложил концепцию больших экономических циклов продолжительностью порядка 45–60 лет, связанных с волнами технологического обновления. В отличие от кондратьевских волн, ориентированных прежде всего на экономическую конъюнктуру и не претендующих на охват военно-политического и экзистенциально-рискового измерений, предложенная в настоящей работе модель принципиально многомерна: экономический фактор (третья фаза) выступает в ней лишь одной из четырёх равноправных структурных доминант, а не единственным основанием периодизации.

Судьба самого Кондратьева — мрачное напоминание о том, что теория циклов истории не защищает своего автора от того, чтобы стать её жертвой. В 1930 году он был арестован по сфабрикованному обвинению в принадлежности к несуществующей «Трудовой крестьянской партии», приговорён к заключению, а в 1938 году, уже в разгар Большого террора, повторно осуждён и расстрелян — во многом именно за то, что его циклическая теория подразумевала неизбежность будущих спадов капиталистической, а в его расширенной трактовке — и любой другой, включая советскую плановую, экономики, что было расценено как идеологически неприемлемое утверждение. Реабилитирован Кондратьев был лишь в 1987 году, почти через полвека после гибели. Этот эпизод — частный, но по-своему исчерпывающий пример второй фазы модели настоящей работы (раздел 3.2), в которой насилие государства оказывается обращено против самой способности общества анализировать собственное будущее.

7.2. Теория поколений Штрауса—Хау

Американские исследователи Уильям Штраус и Нил Хау в книге «Четвёртый поворот» (The Fourth Turning, 1997) предложили теорию циклической смены четырёх поколенческих «поворотов» (turnings) продолжительностью около 20–25 лет каждый — подъёма, пробуждения, разлома и кризиса, — составляющих полный цикл (saeculum) длиной 80–90 лет. Структурное сходство с предлагаемой в настоящей работе

Четыре всадника Апокалипсиса

четырёхчастной моделью примечательно, однако принципиальное различие состоит в природе движущего механизма: у Штрауса и Хау это смена поколенческих архетипов внутри одного общества, тогда как в нашей модели — смена доминирующего фактора в глобальной, надгосударственной динамике связанности мира. Теория поколений также подвергается серьёзной критике в академической историографии за недостаточную эмпирическую строгость — оговорка, в равной мере применимая и к модели настоящей работы, что отмечено в разделе 3.5.

7.3. Цивилизационные модели: Шпенглер, Тойнби, Хантингтон

Освальд Шпенглер в «Закате Европы» (1918–1922) и Арнольд Тойнби в многотомном «Постижении истории» (1934–1961) предложили органицистские модели, описывающие цивилизации как проходящие через стадии рождения, роста, надлома и упадка по аналогии с живыми организмами; у Тойнби движущим механизмом истории выступает схема «вызов — ответ» (challenge and response). Сэмюэл Хантингтон в работе «Столкновение цивилизаций» (1996) сместил акцент на межцивилизационный конфликт как определяющий фактор постбиполярного мирового порядка. Общая черта этих концепций — рассмотрение цивилизации или культурного круга как замкнутой единицы анализа; предложенная в настоящей работе модель, напротив, исходит из идеи взаимосвязанности как таковой — не цивилизация, а сама глобальная связанность мира выступает предметом периодизации, что методологически сближает её скорее с миросистемным анализом И. Валлерстайна (см. раздел 2.2), чем с цивилизационным подходом.

7.4. Позиционирование предложенной модели

Сопоставление с перечисленными традициями позволяет точнее указать на исследовательскую нишу настоящей работы: в отличие от экономико-центричных циклических моделей (Кондратьев), поколенческих моделей отдельного общества (Штраус —Хау) и цивилизационно-центричных моделей (Шпенглер, Тойнби, Хантингтон), предложенная символическая модель сознательно сфокусирована на глобализации как таковой — то есть на процессе, а не на субъекте истории (поколении, цивилизации, национальной экономике), — и использует эвристику символического образа там, где смежные традиции опираются на органицистскую метафору (Шпенглер, Тойнби) либо на формализованный экономический показатель (Кондратьев). Это не делает предложенную модель более строгой в научном отношении, но определяет её отличительное место в ряду больших интерпретативных схем истории.

Четыре всадника Апокалипсиса

7.5. Центры глобального управления: институциональная карта

Важная методологическая особенность предложенной в настоящей работе модели состоит в том, что она принципиально не постулирует существования единого координирующего центра, из которого управлялись бы описанные в главах 3–4 процессы, — представление о подобном центре относится к области конспирологических нарративов, критически разобранных в разделе 4.5.3. Реальная институциональная картина глобального управления устроена иначе: это не единая иерархическая структура, а множество частично пересекающихся, институционально самостоятельных и нередко конкурирующих между собой органов, ни один из которых не обладает всеобъемлющими властными полномочиями.

К числу основных институтов такой распределённой архитектуры относятся: Организация Объединённых Наций и её Совет Безопасности (учреждены в 1945 году, пять постоянных членов Совета Безопасности обладают правом вето, что структурно блокирует принятие решений при отсутствии консенсуса великих держав); Бреттон-Вудские институты — Международный валютный фонд и Всемирный банк (1944), голоса в которых распределены пропорционально финансовым взносам стран-участниц; Всемирная торговая организация (1995), принимающая решения по принципу консенсуса всех членов; неформальный клуб «Группа семи» (G7, с 1975 года) и более представительная «Группа двадцати» (G20, оформившаяся на уровне глав государств в 2008 году на фоне мирового финансового кризиса), не обладающие юридически обязывающими полномочиями и действующие через координацию политики суверенных государств; Банк международных расчётов в Базеле (1930) — площадка координации центральных банков; и, наконец, Всемирный экономический форум (1971) — частная некоммерческая организация, не обладающая какими-либо формальными властными полномочиями и выполняющая функцию площадки для неформального диалога между представителями бизнеса, правительств и гражданского общества.

Отметим, что перечисленные институты не образуют единой командной цепочки: между ними регулярно возникают противоречия (например, между приоритетами МВФ и позициями отдельных членов G20 по вопросам долговой политики, или между повесткой ВТО и практикой односторонних торговых ограничений со стороны отдельных крупных экономик, разобранной в разделе 5.2), а решения каждого института остаются обязывающими лишь в пределах его собственного, ограниченного мандата и лишь для государств, добровольно принявших на себя соответствующие обязательства. Эта институциональная раздробленность — не недостаток системы глобального управления, а

Четыре всадника Апокалипсиса

её структурная характеристика, прямо соответствующая тезису о многополярности и фрагментации, развитому в главе 5.

7.6. Мировое правительство: миф или желаемая цель?

Вопрос о мировом правительстве требует прежде всего терминологического разграничения. «Глобальное управление» (global governance) — это существующая, эмпирически наблюдаемая совокупность институтов, перечисленных в разделе 7.5: она реальна, но принципиально распределена и не обладает единым суверенитетом. «Мировое правительство» (world government) в строгом смысле — гипотетическая единая суверенная надгосударственная структура, обладающая монополией на легитимное принуждение в глобальном масштабе, аналогичной той, что национальное государство удерживает на своей территории. Эмпирически такой структуры не существует: ни один из институтов, перечисленных выше, не обладает ни собственной территорией, ни постоянной армией, ни правом прямого налогообложения граждан, ни возможностью принуждать суверенные государства к исполнению решений без их предварительного согласия.

Вместе с тем идея мирового правительства имеет давнюю и вполне легитимную интеллектуальную историю, не сводимую к конспирологии. Философским истоком принято считать трактат Иммануила Канта «К вечному миру» (1795), предложившего федерацию свободных государств как условие устойчивого мира. В XX веке идея получила институциональное выражение в виде Движения мировых федералистов (World Federalist Movement), основанного в 1947 году и в разное время открыто поддержанного рядом видных интеллектуалов, включая Альберта Эйнштейна и Бертрана Рассела, выступавших за создание надгосударственной структуры с ограниченными, но реальными суверенными полномочиями — прежде всего в сфере предотвращения войны между государствами, обладающими ядерным оружием. Характерно, что при разработке Устава ООН в 1945 году вопрос о наделении новой организации элементами наднационального суверенитета прямо обсуждался и был сознательно отклонён: статья 2, пункт 1 Устава ООН прямо закрепляет принцип «суверенного равенства всех её членов», что стало институциональным компромиссом между сторонниками и противниками более сильной наднациональной структуры.

В современной академической литературе идея не мирового правительства в буквальном смысле, а усиленного, демократизированного глобального управления разрабатывается в рамках теории космополитической демократии, в частности, в работах британского политолога Дэвида Хелда (Held D. Democracy and the Global Order, 1995), предлагающего постепенное наращивание подотчётных наднациональных институтов без создания единого мирового суверена. Противоположную позицию последовательно

Четыре всадника Апокалипсиса

занимает реалистская школа теории международных отношений (К. Уолтц, Дж. Миршаймер), рассматривающая анархическую систему суверенных государств не как временный дефект, подлежащий устранению, а как структурно устойчивую и — по мнению многих представителей этой школы — предпочтительную характеристику международной системы, поскольку концентрация глобальной властной монополии несёт собственные, не менее серьёзные риски — от неразрешимой проблемы демократической подотчётности такой структуры до отсутствия внешнего противовеса в случае злоупотребления этой властью.

Таким образом, на вынесенный в заголовок раздела вопрос не существует единого научно обоснованного ответа: как эмпирический факт современности мировое правительство — миф, поскольку его не существует; как нормативная цель оно остаётся предметом открытой и не разрешённой дискуссии между весомыми интеллектуальными традициями, а не результатом тайного заговора и не пунктом скрытой повестки перечисленных в разделе 7.5 институтов, декларируемые мандаты которых, при всей их взаимной несогласованности, остаются публично документированными и институционально ограниченными.

Четыре всадника Апокалипсиса

ГЛАВА 8. ОБРАЗЫ ВОЗМОЖНОГО БУДУЩЕГО: ПО ТУ СТОРОНУ АПОКАЛИПТИЧЕСКОЙ МЕТАФОРЫ

Модель, построенная вокруг образа четырёх всадников, по своей внутренней логике тяготеет к описанию кризисов, разрывов и рисков — что закономерно для инструмента, унаследованного от эсхатологического текста. Было бы, однако, методологически однобоко ограничиться исключительно деструктивным полюсом символического ряда. Настоящая глава сознательно смещает оптику: от факторов, реализующих сценарии глав 5–6, к факторам, откладывающим или отменяющим их, и предлагает символическую альтернативу самому образу всадников.

8.1. Механизмы, откладывающие и отменяющие апокалиптические сценарии

История последних восьмидесяти лет даёт не меньше документированных примеров успешного предотвращения или купирования системных рисков, чем примеров их реализации, — обстоятельство, систематически недооцениваемое из-за известной когнитивной асимметрии: несостоявшаяся катастрофа не становится новостным поводом. К числу таких примеров относятся: дипломатическое разрешение Карибского кризиса в октябре 1962 года, широко рассматриваемое как момент, когда мир прошёл ближе всего к прямому ядерному конфликту великих держав и был отведён от этой черты; глобальная кампания по ликвидации оспы, официально завершившаяся в 1980 году и остающаяся единственным случаем полного искоренения инфекционного заболевания человека усилиями международного сотрудничества; Монреальский протокол по веществам, разрушающим озоновый слой, подписанный в 1987 году и признаваемый одним из наиболее успешных примеров скоординированного глобального экологического регулирования; последовательные договоры об ограничении и сокращении ядерных вооружений между СССР/Россией и США начиная с 1970-х годов.

Общая структурная черта этих эпизодов — то, что каждый из них представляет собой не отсутствие риска, а успешную институциональную и дипломатическую работу по его нейтрализации уже после того, как риск был осознан в полной мере. Это методологически значимо для настоящей работы: сценарии, описанные в главе 6 как «маловероятные», зачастую маловероятны именно потому, что человеческие институты научились — пусть не всегда и не полностью — реагировать на них прежде, чем те успевают развернуться до необратимой стадии.

Четыре всадника Апокалипсиса

8.2. Альтернатива четырём всадникам: квадрига Аполлона как контробраз 8.2.1. История квадриги Большого театра

Наглядную символическую альтернативу апокалиптической квадриге даёт другая, не менее знаменитая композиция из четырёх коней — квадрига Аполлона на портике московского Большого театра. Её история сама по себе примечательна: здание театра, построенное в 1825 году архитекторами Андреем Михайловым и Осипом Бове, первоначально венчала не квадрига, а тройка — алебастровая скульптура Аполлона работы Степана Пименова, размещённая в нише портика. После катастрофического пожара 1853 года, уничтожившего почти всё здание, архитектор Альберт Кавос, руководивший восстановлением, принял решение заменить хрупкую гипсовую тройку монументальной бронзовой квадригой — для её исполнения был приглашён барон Пётр Клодт, крупнейший скульптор-анималист Российской империи, уже прославившийся конными группами Аничкова моста в Санкт-Петербурге. Обновлённый театр с квадригой на фронтоне открылся в августе 1856 года, к коронации императора Александра II.

Композиция высотой 6,5 метра выполнена по гальванопластической технологии — медная обшивка на стальном каркасе — и изображает бога Аполлона, покровителя искусств, стоящего в колеснице с лирой в руке и правящего четырьмя конями. Каждый из коней традиционно связывается с одной из фаз солнечного дня: Эритрей олицетворяет восход, Эфоп — пылающий полдень, Ламп — сияние предвечернего часа, Флегонт (Филогей) — закат. Квадрига пережила прямое попадание немецкой авиабомбы в здание театра в 1941 году — фугас повредил голову Аполлона и часть колесницы, но не разрушил композицию; повреждения были устранены в ходе реставрации 1958 года. Сегодня изображение квадриги воспроизведено на банкноте достоинством сто рублей и остаётся одним из наиболее узнаваемых визуальных символов Москвы.

Два небольших, но красноречивых эпизода из биографии памятника заслуживают отдельного упоминания. Первый — литературный: молодой Михаил Лермонтов, описывая московские виды в неоконченном очерке 1834 года «Панорама Москвы», обратил внимание именно на любопытную, ныне малоизвестную деталь старого, ещё гипсового Аполлона: тот, по наблюдению поэта, стоял на одной ноге в колеснице, управляемой всего тремя, а не четырьмя конями, — живое напоминание о том, что даже привычный сегодня облик здания складывался постепенно, методом проб и катастроф, а не был дан в готовом виде с самого начала. Второй эпизод — курьёзная страница реставрации 2011 года: тогда развернулась публичная дискуссия о том, был ли у бронзового Аполлона изначально фиговый листок (по одной из версий — утраченный и лишь восстановленный при реставрации, по другой — добавленный впервые из соображений благопристойности). Спор так и не был закрыт

Четыре всадника Апокалипсиса

однозначно, но сама его возможность — красноречивое свидетельство того, насколько внимательно москвичи следят за деталями фигуры, стоящей у них над головой уже более полутора веков.

8.2.2. Квадрига как культурный тип: сравнительный контекст

Композиция Большого театра — не изолированный курьёз, а частный случай устойчивого культурного типа, что существенно усиливает её интерпретативную значимость по сравнению с единичным памятником. Мотив колесницы, запряжённой четырьмя конями, восходит к древнегреческой мифологии о Гелиосе (позднее отождествлённом с Аполлоном), ежедневно пересекающем небосвод на солнечной колеснице, — то есть исходно, ещё до какой-либо связи с театром или искусством, уже несёт значение регулярного, циклического движения, а не единичного события. Аналогичная композиция — квадрига Аполлона работы скульптора В. И. Демут- Малиновского — венчает портик Александринского театра в Санкт-Петербурге (1832), что свидетельствует не об уникальном авторском решении Клодта, а об устойчивой иконографической традиции, связывавшей императорский театр как институт именно с образом Аполлона-возничего.

Особенно красноречива судьба древнейшей из сохранившихся античных квадриг — бронзовой квадриги Ипподрома Константинополя, которая после захвата города участниками Четвёртого крестового похода в 1204 году была вывезена венецианцами и с 1261 года установлена на фасаде собора Сан-Марко в Венеции; в 1797 году Наполеон снял её и перевёз в Париж, где она украшала Триумфальную арку на площади Карузель, а после падения империи, по решению Венского конгресса, в 1815 году была возвращена в Венецию, где находится по сей день (ныне — в виде оригинала в музее собора, с копией на фасаде). История этой квадриги, таким образом, представляет собой почти буквальную иллюстрацию тезиса раздела 8.1: символ, олицетворяющий культуру и триумф, сам неоднократно проходит через войну, разграбление и перемещение, но неизменно возвращается на своё место, — что делает её, наряду с квадригой Большого театра, частью общей культурно-исторической линии аргументации настоящей главы, а не единичным, специально подобранным примером.

8.2.3. Методологическое основание интерпретации

Предлагаемое прочтение опирается на трёхуровневую схему анализа изобразительного произведения, предложенную немецко-американским историком искусства Эрвином Панофским в работе «Исследования по иконологии» (Studies in Iconology, 1939): доиконографическое описание (фиксация видимых мотивов — Аполлон,

Четыре всадника Апокалипсиса

колесница, четыре коня), иконографический анализ (соотнесение мотивов с известной традицией — солярная мифология, императорская иконография театра, раздел 8.2.2) и иконологическая интерпретация — реконструкция более широкого символического содержания, которое сам памятник впрямую не декларирует, но которое считывается через сопоставление с культурным контекстом его создания и бытования. Именно на третьем, наиболее интерпретативном уровне и строится предлагаемое в разделе 8.2.4 сопоставление квадриги с символикой всадников: как и в случае с переносом апокалиптического образа на историю глобализации (раздел 1.4), речь идёт о правомерном, методологически засвидетельствованном в искусствознании типе интерпретации, а не о его произвольном частном варианте — при том, что, как и любая иконологическая интерпретация, она сохраняет неустранимый элемент авторского прочтения.

8.2.4. Структурный контраст двух квадриг

Структурное сопоставление двух квадриг — апокалиптической и аполлонической — даёт содержательный контраст, выходящий за рамки простого совпадения числа коней. Всадники Откровения движутся, по логике текста, к необратимому финалу — от завоевания через войну и голод к смерти, — и это движение принципиально линейно и однонаправленно. Кони квадриги Большого театра, напротив, олицетворяют не финал, а замкнутый цикл: восход, полдень, закат и — подразумеваемое, хотя и не изображённое впрямую — новый восход; это движение солнца, а не движение к концу времён. Всадников Апокалипсиса возглавляют персонифицированные бедствия; квадригу — Аполлон, бог гармонии, света и искусства, чья власть над конями не карающая, а упорядочивающая. Наконец, знаменателен сам исторический факт: квадрига московского театра пережила огонь (пожар 1853 года), войну (бомбардировку 1941 года) и десятилетия политических потрясений XX века, оставаясь на своём месте, — редкий случай, когда судьба конкретного материального символа буквально подтверждает символическое содержание, которое ему приписывается; венецианская квадрига (раздел 8.2.2) демонстрирует ту же устойчивость в ещё более драматической форме.

Предлагаемое прочтение не претендует на статус эмпирического утверждения в том же смысле, в каком таковыми являются приводимые в работе исторические даты, — как и модель четырёх всадников в целом, оно представляет собой авторскую интерпретативную конструкцию, методологически оформленную по правилам иконологического анализа (раздел 8.2.3), но остающуюся интерпретацией, а не измерением. Тем не менее, в рамках логики настоящей работы квадригу Аполлона правомерно рассматривать как культурный контробраз: если четыре всадника организуют интуицию о рисках и разрывах глобализации, то квадрига Большого театра и родственные ей памятники организуют

Четыре всадника Апокалипсиса

интуицию о том, что именно противостоит этим разрывам на протяжении всей рассмотренной в работе истории, — искусство, культура и институты человеческого созидания как факторы, обладающие собственной, эмпирически засвидетельствованной устойчивостью перед лицом исторических катастроф.

8.3. Образы возможного будущего

Синтезируя материал настоящей главы с вероятностной шкалой раздела 6.5, можно сформулировать не сценарий в строгом смысле, а скорее ценностный ориентир: подавляющее большинство вероятностной массы (порядка 90% по консервативной оценке) приходится на сценарии, в которых глобализация продолжается в изменённой, более фрагментированной или более многополярной форме, а не прекращается катастрофическим образом. Задача институтов, изученных в главах 4 и 8.1 (от климатической дипломатии до международного здравоохранения), а также культурных и художественных институтов, о которых напоминает символика квадриги, состоит именно в том, чтобы удерживать реализацию будущего в границах этой преобладающей вероятностной массы — не устраняя структурные факторы риска полностью (что, вероятно, недостижимо), но последовательно отодвигая наименее благоприятные сценарии на дальнюю периферию вероятностного распределения, описанного в разделе 6.5.

Четыре всадника Апокалипсиса

ГЛАВА 9. ОСНОВНЫЕ РИСКИ НА ПУТИ В БУДУЩЕЕ

Главы 6 и 8 предложили вероятностную шкалу сценариев и факторы, способные их откладывать. Настоящая глава систематизирует конкретное содержание рисков, определяющих движение по этой шкале, — не как исчерпывающий прогноз, а как рабочий реестр, сгруппированный по пяти взаимосвязанным направлениям и завершающийся картой их взаимного усиления.

9.1. Геополитические и военно-политические риски

К числу наиболее значимых факторов этой группы относятся: сохраняющаяся напряжённость вокруг Тайваньского пролива как потенциальная точка прямого военного столкновения великих держав; траектория российско-украинского конфликта и его влияние на архитектуру европейской безопасности; риски горизонтального распространения ядерного оружия за пределы признанного клуба ядерных держав; и общая эрозия механизмов контроля над вооружениями по сравнению с периодом после окончания холодной войны. Структурно эта группа рисков соответствует логике второй фазы модели (раздел 3.2), но реализуется в условиях несопоставимо более высокой связанности мира, что и обусловливает её место в верхней части шкалы раздела 6.5, а не среди наименее вероятных исходов.

9.2. Экономические и финансовые риски

Данная группа включает: продолжающийся рост суверенного долга крупнейших экономик мира до уровней, исторически ассоциировавшихся с послевоенными периодами; ускоряющиеся, хотя всё ещё ограниченные по масштабу процессы отказа от доллара США как доминирующей резервной валюты в расчётах между отдельными государствами; демографическое старение развитых экономик и связанную с ним нагрузку на пенсионные и системы здравоохранения; и риск фрагментации глобальной финансовой системы на несколько слабо совместимых контуров вследствие санкционной политики и технологического decoupling, разобранного в разделе 5.2. Эта группа рисков структурно продолжает логику третьей фазы модели (раздел 3.3).

9.3. Технологические риски

Ключевые позиции здесь — так называемая проблема согласования (alignment problem) систем искусственного интеллекта, обладающих растущей автономностью, то есть риск расхождения между целями, которые система оптимизирует, и намерениями её создателей; уязвимость критической инфраструктуры (энергетика, финансовые системы, системы водоснабжения) перед кибератаками государственного и негосударственного

Четыре всадника Апокалипсиса

происхождения; риски двойного назначения биотехнологий, включая упомянутое в разделе 4.2 редактирование генома; и общая проблема опережающего развития технологий по отношению к институциональным механизмам их регулирования, отмеченная в разделе 4.2. Именно эта группа рисков наиболее тесно связана с гипотетическим «пятым всадником», о котором шла речь в разделе 6.3.

Масштаб уязвимости критической инфраструктуры перед сравнительно тривиальными сбоями хорошо иллюстрирует эпизод, не имевший отношения к злому умыслу вовсе: в августе 2003 года каскадный отказ энергосистемы, начавшийся с провисания нескольких высоковольтных линий из-за жаркой погоды в штате Огайо и усугублённый программной ошибкой в системе сигнализации диспетчерского центра — вовремя не предупредившей операторов о нарастающей перегрузке, — за считаные часы обесточил значительную часть северо-востока США и юго-востока Канады, оставив без электричества около 50 миллионов человек. Причиной оказалась не кибератака и не физическое разрушение, а сочетание погоды, недостаточно подрезанных деревьев на трассе одной линии электропередачи и почти анекдотической программной ошибки, оставшейся необнаруженной при штатном тестировании. Этот эпизод — четверть века спустя всё ещё хрестоматийный в литературе по надёжности инфраструктуры — служит наглядным напоминанием, что уязвимость сложных взаимосвязанных систем не нуждается в злоумышленнике: для каскадного отказа порой достаточно жаркого дня и одной строки кода.

9.4. Экологические и биологические риски

Сюда относятся: вероятность превышения ряда климатических «точек невозврата» (таяние ледовых щитов Гренландии и Западной Антарктиды, ослабление Атлантической меридиональной циркуляции), обсуждаемых в климатологической литературе как события с нелинейными и потенциально необратимыми последствиями; сохраняющиеся пробелы в глобальной готовности к пандемиям нового поколения, несмотря на институциональные уроки COVID-19, разобранного в разделе 4.3; ускоряющаяся утрата биологического разнообразия; и растущий дефицит пресной воды в ряде регионов мира, потенциально способный стать самостоятельным источником межгосударственных конфликтов. Эта группа рисков образует эмпирическое ядро четвёртой фазы модели (раздел 3.4).

9.5. Социально-информационные риски

Данная группа включает: дальнейшее развитие феномена постправды и дезинформации, усиленное генеративными технологиями синтеза контента (раздел 4.4); углубление политической поляризации внутри демократических обществ и связанный с ней

Четыре всадника Апокалипсиса

риск эрозии демократических институтов; кризис доверия к экспертному знанию и научным институтам; и сопутствующее распространение конспирологических нарративов по образцу разобранного в разделе 4.5.3 — не как самостоятельная угроза, а как симптом и усилитель прочих рисков этой группы.

9.6. Карта взаимного усиления рисков

Ключевая методологическая особенность перечисленных пяти групп состоит в том, что они не независимы друг от друга: реализация риска в одной группе систематически повышает вероятность реализации рисков в других. Военно-политический кризис (9.1) способен спровоцировать финансовую нестабильность (9.2) через каналы санкций и разрыва торговых цепочек; технологический сбой (9.3) способен усугубить последствия климатического или эпидемиологического шока (9.4) через выход из строя систем мониторинга и реагирования; а социально-информационная эрозия доверия (9.5) систематически снижает институциональную способность общества согласованно реагировать на любой из перечисленных выше рисков — то есть ослабляет именно те механизмы, которые в главе 8 были обозначены как факторы, откладывающие и отменяющие наименее благоприятные сценарии.

Именно эта взаимная усиливаемость, а не высокая вероятность какого-либо отдельного риска самого по себе, служит содержательным объяснением того, почему сценарий «кумулятивного многофакторного кризиса» (пункт 6 шкалы раздела 6.5) занимает промежуточное, а не крайнее положение в распределении вероятностей: его правдоподобие определяется не отдельным событием, а вероятностью резонансного наложения нескольких из перечисленных пяти групп рисков в достаточно узком временном окне.

Четыре всадника Апокалипсиса

ГЛАВА 10. ЭКСТРАПОЛЯЦИЯ ТЕКУЩИХ ПАРАМЕТРОВ: КОЛИЧЕСТВЕННАЯ КАРТИНА

Главы 6 и 9 строили картину будущего методом сценарной вероятности — экспертного суждения о правдоподобии качественно различных траекторий. Настоящая глава применяет принципиально иной, дополняющий метод: механическое продление во времени количественных параметров, уже наблюдаемых сегодня, без каких-либо предположений о структурных сдвигах. Это не более точный метод, чем сценарный анализ, а просто другой — и его результаты нужно читать вместе с прямым предупреждением, вынесенным в раздел 10.6.

10.1. Метод: чем экстраполяция отличается от прогноза

Экстраполяция — это продление существующего тренда по той же траектории (линейной, экспоненциальной или иной), которую он демонстрировал в прошлом, без учёта возможных структурных разрывов. У метода есть ровно одно достоинство и ровно одно неустранимое ограничение. Достоинство — полная проверяемость: в отличие от сценарных вероятностей главы 6, у экстраполяции нет свободы интерпретации, только исходные данные и правило продления. Ограничение — метод по определению слеп к тому единственному классу событий, которые чаще всего и определяют облик будущего: структурным разрывам, переломам тренда, технологическим или институциональным скачкам, то есть именно к тому, что в главах 3–4 названо системным риском.

Из этого следует уточнение, без которого само обращение к экстраполяции рискует быть понято неверно. Поскольку реальное историческое развитие нелинейно — то есть управляется как раз теми структурными разрывами, к которым метод слеп, — экстраполяция по самой своей конструкции не может быть моделью того, что произойдёт. Она является моделью того, чего не произойдёт: строгим, количественно точным описанием траектории, по которой мир двигался бы, если бы ни один нелинейный сдвиг более не наступил, — своего рода контрфактической линией сравнения. Ценность такой линии не в том, что она сбывается (как показывает пример Римского клуба в разделе 10.6, она, как правило, не сбывается), а в том, что расстояние между ней и фактически произошедшим впоследствии становится точной количественной мерой того, насколько сильно и в какую сторону нелинейность истории отклонила мир от инерционного продолжения текущих параметров. В этом смысле все цифры разделов 10.2–10.5 нужно читать не как предсказания, а как разметку той базовой линии, отклонение от которой и предстоит наблюдать.

Четыре всадника Апокалипсиса

10.2. Демографические параметры

По данным доклада ООН «World Population Prospects 2024», население Земли составляло 8,2 млрд человек в 2024 году; при сохранении текущих демографических трендов оно должно достичь 9,7 млрд к 2050 году, пройти пик около 10,3 млрд в середине 2080-х годов и затем начать медленное снижение — до 10,2 млрд к 2100 году. Число людей в возрасте 65 лет и старше, по той же экстраполяции, превысит число детей до 18 лет уже к концу 2070-х годов. Существенная деталь: сама ООН прямо характеризует эти цифры как «проекции, а не предсказания», и предыдущая версия того же доклада — всего двумя годами ранее, в 2022 году, — называла иной пик (10,4 млрд в 2086 году); разница в 0,1 млрд человек и двух годах пика возникла исключительно из уточнения темпов снижения рождаемости в нескольких крупных странах, что само по себе — наглядная иллюстрация чувствительности любой экстраполяции к небольшим изменениям исходных допущений.

10.3. Экономические параметры

По данным Глобальной базы данных долга МВФ, глобальный государственный долг достиг порядка 93–95% мирового ВВП в 2025 году (совокупный долг — государственный и частный — превышает 235% мирового ВВП). При сохранении текущей траектории роста фискального дефицита (в среднем порядка 5% ВВП в год) МВФ прямо экстраполирует государственный долг до уровня, приближающегося к 100% мирового ВВП к концу текущего десятилетия, то есть к 2030 году. Экстраполяция этого показателя далее, на десятилетний и более горизонт, официальными институтами уже не проводится — и не случайно: сама МВФ в своих публикациях 2025 года отмечает, что итоговая цифра «вполне может оказаться ещё выше» из-за хронической недооценки будущих расходов в прошлых прогнозах того же рода.

10.4. Климатические параметры

Согласно ноябрьскому (2025 год) обновлению Climate Action Tracker — независимого консорциума, ежегодно оценивающего соответствие национальной климатической политики целям Парижского соглашения, — продление нынешней траектории эмиссий («сценарий текущей политики») даёт медианную оценку потепления порядка 2,6°C к 2100 году относительно доиндустриального уровня; полное выполнение уже заявленных национальных обязательств снижает эту цифру до 2,2°C; полностью оптимистичный сценарий (выполнение всех, включая не имеющие обязывающей силы, деклараций о углеродной нейтральности) — до 1,9°C. При этом фактически зафиксированное потепление на 2025 год составляет около 1,3°C — то есть, что показательно для темы настоящей работы, простая линейная экстраполяция наблюдаемого сегодня темпа потепления

Четыре всадника Апокалипсиса

(порядка 0,25°C за десятилетие) систематически расходится с более сложными сценарными климатическими моделями именно потому, что климатическая система нелинейна и содержит механизмы обратной связи, не сводимые к продлению прямой.

10.5. Технологические параметры

Наиболее наглядный — и наиболее методологически поучительный — случай даёт экстраполяция вычислительных мощностей, используемых при обучении передовых систем искусственного интеллекта. По данным исследовательской организации Epoch AI, объём вычислений, затрачиваемых на обучение крупнейших моделей, рос на протяжении 2010-х и начала 2020-х годов темпом, соответствующим примерно четырёх-пятикратному увеличению ежегодно, — темп, кардинально превышающий классический закон Мура для полупроводниковой индустрии. Механическое продление этой экспоненты всего на одно десятилетие вперёд даёт величины вычислительных мощностей, физически и экономически недостижимые при существующих технологиях производства энергии и микросхем, — то есть сама экстраполяция этого параметра содержит в себе доказательство того, что тренд обязан будет измениться качественно (через технологический скачок, экономическое ограничение или регуляторное вмешательство) значительно раньше конца рассматриваемого горизонта.

10.6. Явные пределы метода: урок Римского клуба

История знает поучительный прецедент того, к чему приводит доверие к экстраполяции без учёта структурных сдвигов. В 1972 году группа исследователей, объединённых под эгидой Римского клуба, опубликовала доклад «Пределы роста» (The Limits to Growth), в котором методом компьютерного моделирования, основанного на продлении наблюдавшихся на тот момент темпов роста населения, промышленного производства и потребления невозобновляемых ресурсов, предсказывалось исчерпание ряда ключевых ресурсов и коллапс мировой экономической системы в течение нескольких десятилетий XXI века. Прогноз не осуществился в заявленные сроки — не потому, что исходные данные были неверны, а потому, что модель не могла заложить в себя два фактора, которые сама природа экстраполяции принципиально не способна предвидеть: скачки эффективности добычи и переработки ресурсов и ценовой механизм замещения одного ресурса другим при исчерпании первого. Это тот же самый методологический урок, который уже был сформулирован в разделе 10.1: экстраполяция надёжна ровно до той точки, где реальность разрывает тренд, — а именно эта точка и представляет наибольший интерес.

Четыре всадника Апокалипсиса

Схожий по структуре, но ещё более резкий провал постиг несколькими годами ранее американского биолога Пола Эрлиха, опубликовавшего в 1968 году книгу «Демографическая бомба» (The Population Bomb), которая, экстраполируя наблюдавшиеся в 1960-е годы темпы роста населения на фоне отстающего роста сельскохозяйственного производства, предсказывала массовый голод, способный унести сотни миллионов жизней уже в 1970–1980-е годы. Прогноз не учёл — и, по логике чистой экстраполяции, не мог учесть — так называемую Зелёную революцию: одновременное, но на момент написания книги ещё не завершённое внедрение высокоурожайных сортов зерновых, синтетических удобрений и ирригационных технологий, которое в течение следующего десятилетия кардинально изменило мировую продовольственную обеспеченность. Показательно, что Эрлих, в отличие от Ньютона из раздела 1.2, не был любителем-хронологом, а оставался практикующим учёным-биологом на протяжении всего последующего провала своего прогноза, — обстоятельство, лишний раз подтверждающее тезис настоящей главы: сама по себе научная квалификация автора экстраполяции ничего не говорит о её итоговой точности, поскольку ошибка коренится не в данных и не в компетентности исследователя, а в самой природе метода.

10.7. Синтез: что даёт и чего не даёт количественная картина

Сведённые вместе, параметры разделов 10.2–10.5 рисуют внутренне согласованную, но частичную картину: медленно стареющий и к концу столетия перестающий расти мир; государственный долг, приближающийся к историческим максимумам мирного времени; потепление, устойчиво превышающее целевые ориентиры Парижского соглашения при сохранении нынешней политики; и технологическую траекторию в сфере ИИ, которая на нынешних темпах не может продолжаться буквально, а обязана претерпеть качественный перелом в обозримые годы. Показательно, что эта количественная картина в целом согласуется с качественными сценарными оценками главы 6 (в частности, с высокой правдоподобностью сценария «управляемой фрагментации» и с отнесением климатических и технологических рисков к верхним позициям шкалы раздела 9.4 и 9.3) — но нигде не превосходит их по точности, а лишь предлагает независимый, количественно проверяемый способ прийти к сходным по духу выводам. Максимально точной картины будущего, о которой шла речь в постановке задачи настоящей главы, ни один из двух методов — ни сценарный, ни экстраполяционный — дать не может; максимум, что может дать их сочетание, — это две независимые, взаимно проверяющие друг друга проекции одной и той же неопределённости.

Возвращаясь к формулировке раздела 10.1: правильная функция всех цифр этой главы — не быть верными, а быть измеримо неверными в поучительную сторону.

Четыре всадника Апокалипсиса

Контрфактическая линия «мира без структурных разрывов», продлённая из разделов 10.2– 10.5 в 2030-е, 2050-е и далее годы, не является черновиком будущего — она является линейкой, к которой в дальнейшем можно будет приложить фактически случившееся и точно измерить величину и направление отклонения. Именно в этом, а не в точности самого числа, состоит практическая ценность экстраполяции как метода: она не отвечает на вопрос «что будет», но превращает расплывчатое ощущение «мир свернул не туда, куда шёл» в конкретную, отслеживаемую по годам разницу.

Четыре всадника Апокалипсиса

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Проведённое исследование показало, что образ четырёх всадников Апокалипсиса, освобождённый от буквального пророческого прочтения, обладает значительным эвристическим потенциалом для описания истории глобализации как последовательности сменяющих друг друга структурных доминант — экспансии, конфликта, неравенства и системного риска. Предложенная модель не претендует на замену существующих теорий глобализации, но предлагает интегративную рамку, удерживающую вместе их разрозненные объяснительные перспективы.

Вместе с тем работа последовательно указывала на границы применимости модели: её эвристический, а не объяснительный статус, нелинейность реального исторического процесса, сосуществование разных фаз в разных регионах мира. Дальнейшая разработка темы может быть связана с более детальным эмпирическим наполнением каждой из фаз, а также с осторожным рассмотрением вопроса о возможных сценариях, выходящих за пределы уже пройденного историей пути.

Предложенные в шестой главе вероятностные оценки на пятилетнем и десятилетнем горизонте следует рассматривать как естественное практическое продолжение теоретической модели, а не как её отдельную, самодостаточную часть: они настолько же надёжны, насколько надёжна сама модель, и подлежат пересмотру по мере накопления новых эмпирических данных — что для работы, обозначенной как исследование-прогноз, представляется не недостатком, а неотъемлемым свойством жанра.

Наконец, обращение в восьмой главе к контробразу квадриги Аполлона напоминает о том, что сама по себе апокалиптическая метафора, положенная в основание настоящей работы, охватывает лишь часть исторической картины. Устойчивость культурных и институциональных форм человеческого созидания перед лицом кризисов — не менее исторически засвидетельствованный факт, чем повторяемость самих кризисов, и именно баланс между этими двумя рядами фактов, а не преобладание одного над другим, представляется наиболее взвешенным итогом проведённого исследования.

Десятая глава, дополнившая сценарный метод глав 6 и 9 количественной экстраполяцией текущих демографических, экономических, климатических и технологических параметров, подтвердила общий методологический вывод настоящей работы с неожиданной стороны: даже полностью прозрачный, проверяемый и свободный от интерпретативного произвола метод продления существующих трендов не в силах дать «максимально точную картину будущего» — не из-за недостатка данных, а потому, что сама природа сложных систем состоит в способности разрывать тренд именно в точках

Четыре всадника Апокалипсиса

наибольшего интереса. В этом смысле десятая глава — не отступление от, а прямое подтверждение эпистемологической позиции, заявленной ещё в разделе 6.1: скромность прогноза есть не слабость данной работы, а трезвая оценка природы её предмета.

Четыре всадника Апокалипсиса

ПРИЛОЖЕНИЕ А. ИЛЛЮСТРАТИВНАЯ ТРАДИЦИЯ: АПОКАЛИПТИЧЕСКАЯ ИКОНОГРАФИЯ В ИЗОБРАЗИТЕЛЬНОМ ИСКУССТВЕ

Настоящее приложение представляет собой аннотированный каталог наиболее значимых произведений европейской живописи и графики на сюжет четырёх всадников и апокалиптического видения в целом, упоминаемых в разделе 1.3. По техническим и правовым причинам каталог носит описательный характер и не воспроизводит сами изображения: для картин старше ста лет копирование не составляет юридической проблемы (произведения находятся в общественном достоянии), однако включение файлов изображений в настоящую версию документа не предусмотрено используемым инструментарием подготовки текста. При подготовке издания к печати каждая позиция каталога может быть дополнена репродукцией, полученной из открытых цифровых собраний музеев-хранителей (Wikimedia Commons, открытые коллекции Государственной Третьяковской галереи, музея Прадо, Тейт, Метрополитен-музея и др.), которые публикуют высококачественные изображения произведений общественного достояния для свободного использования.

А.1. Прямые изображения четырёх всадников

Альбрехт Дюрер. «Четыре всадника Апокалипсиса». 1498. Гравюра на дереве. Лист из серии «Апокалипсис» (Apocalypsis cum figuris) — 15 листов, изданных Дюрером в Нюрнберге одновременно на латинском и немецком языках. Наиболее известное и растиражированное изображение сюжета в истории европейского искусства; композиция послужила визуальным эталоном для последующей иконографической традиции на несколько столетий вперёд.

Лукас Кранах Старший. Иллюстрации к Апокалипсису. 1522. Серия гравюр на дереве для т. н. «Сентябрьского завета» — первого издания перевода Нового Завета Мартина Лютера на немецкий язык, Виттенберг. Работа Кранаха придала образу всадников дополнительное политико-полемическое звучание, характерное для изобразительной культуры Реформации.

Уильям Блейк. «Смерть на бледном коне» (Death on a Pale Horse). Ок. 1800. Акварель. Фицуильям-музей, Кембридж. Одна из серии апокалиптических акварелей Блейка, отличающаяся визионерской, мистической трактовкой сюжета, характерной для художника.

Четыре всадника Апокалипсиса

Бенджамин Уэст. «Смерть на бледном коне». Ранний вариант — 1796 год; окончательная монументальная версия — 1817 год, холст, масло, 447 × 765 см, Пенсильванская академия изящных искусств, Филадельфия. Одно из самых масштабных полотен на апокалиптический сюжет в американском искусстве конца XVIII — начала XIX века; историки искусства отмечают влияние Питера Пауля Рубенса на трактовку динамики сцены.

Джон Мартин. «Великий день Его гнева» (The Great Day of His Wrath). 1851–1853. Холст, масло. Часть триптиха «Страшный суд» (The Last Judgement). Галерея Тейт, Лондон. Образец британской романтической живописи «апокалиптического возвышенного» (apocalyptic sublime) — жанра, соединявшего библейскую эсхатологию с эстетикой индустриальной эпохи и её катастрофическим воображением.

Гюстав Доре. «Четыре всадника Апокалипсиса». 1865. Гравюра на дереве — иллюстрация к французскому изданию Библии (La Sainte Bible, 1866). Одна из наиболее растиражированных в печатной культуре XIX–XX веков трактовок сюжета благодаря массовому распространению иллюстрированных изданий Библии Доре.

Виктор Васнецов. «Четыре всадника Апокалипсиса» («Воины Апокалипсиса»). 1887. Холст, масло, 72 × 136 см. Государственный центральный музей музыкальной культуры имени М. И. Глинки, Москва (подготовительный этюд хранится в Государственном музее истории религии, Санкт-Петербург). Единственная в перечне работа русской художественной традиции; отличается последовательным, почти повествовательным построением композиции — всадники изображены не одновременно, а как бы сменяющие друг друга в едином пространстве картины.

Одилон Редон. Литографии к «Апокалипсису святого Иоанна» (L'Apocalypse de Saint- Jean). 1899. Серия литографий французского символиста, трактующая апокалиптические образы в характерной для Редона суггестивной, сновидческой манере, далёкой от батального пафоса более ранней традиции.

А.2. Тематически смежные произведения

Иероним Босх. «Сад земных наслаждений» (правая створка триптиха). Ок. 1490–1510. Дерево, масло. Музей Прадо, Мадрид. Хотя всадники Апокалипсиса на створке буквально не изображены, картина в целом принадлежит к тому же изобразительному комплексу эсхатологических представлений о конце времён и посмертном воздаянии.

Франсиско Гойя (мастерская). «Колосс» (El Coloso). Ок. 1808–1812. Холст, масло. Музей Прадо, Мадрид. Аллегорическое изображение гигантской фигуры войны на фоне

Четыре всадника Апокалипсиса

охваченного паникой мира; регулярно интерпретируется исследователями в апокалиптическом ключе как образ надвигающейся катастрофы наполеоновских войн.

Примечание. Список не претендует на исчерпывающую полноту и может быть расширен за счёт памятников более ранней (романские и готические тимпаны соборов с изображением Страшного суда, средневековые Апокалипсисы-манускрипты, например «Апокалипсис из Ангера», XIV век) и более поздней традиции, включая многочисленные обращения к сюжету в искусстве XX–XXI веков.

Четыре всадника Апокалипсиса

ПРИЛОЖЕНИЕ Б. ГЛОССАРИЙ

Апокалиптика — жанр религиозной литературы, раскрывающий скрытый, символический смысл истории и её конечных судеб; в узком смысле — совокупность образов, связанных с Откровением Иоанна Богослова.

Всемирная торговая организация (ВТО) — международная организация, регулирующая правила международной торговли; образована в 1995 году на основе ГАТТ.

Глобализация — процесс нарастающей взаимосвязанности экономических, политических, технологических и культурных систем в масштабе, превышающем национально- государственные границы (см. раздел 2.1).

Глокализация — понятие, введённое Р. Робертсоном для описания одновременного протекания процессов глобальной унификации и локальной адаптации.

Деглобализация — процесс сокращения степени экономической, политической или культурной взаимосвязанности мира по сравнению с предшествующим периодом.

Декаплинг (decoupling) — целенаправленный разрыв экономических и технологических связей между странами или блоками с целью снижения взаимной зависимости.

Дерискинг (de-risking) — более умеренная по сравнению с декаплингом стратегия снижения критической зависимости от отдельных партнёров без полного разрыва связей (см. раздел 5.2).

Инклюзивный капитализм — концепция и институциональное движение, нацеленные на реформирование капитализма в интересах более широкого круга сторон, помимо акционеров (см. раздел 4.5.2).

Историко-актуализирующее толкование — традиция интерпретации апокалиптических текстов, соотносящая их образы не с финальной катастрофой, а с повторяющимися историческими событиями (см. раздел 1.2).

Метафорическое моделирование — использование образной, компактной структуры для организации восприятия сложных многофакторных процессов; опирается на когнитивную теорию метафоры Дж. Лакоффа и М. Джонсона.

Миросистемный анализ — теоретический подход И. Валлерстайна, рассматривающий мировую экономику как единую систему с центром, полупериферией и периферией.

Четыре всадника Апокалипсиса

Многополярность — конфигурация мирового порядка с несколькими сопоставимыми по влиянию центрами силы, в противоположность однополярной или биполярной системе.

Постправда (post-truth) — состояние публичного дискурса, при котором апелляция к эмоциям и личным убеждениям оказывает большее влияние на общественное мнение, чем объективные факты; слово года по версии Oxford English Dictionary в 2016 году.

Регионализация — процесс концентрации экономических и политических связей внутри географически или институционально очерченных региональных блоков.

Системный риск — риск, способный вызвать коллапс всей системы или значительной её части в силу высокой степени взаимосвязанности её элементов, а не отдельного локального сбоя.

Стейкхолдер-капитализм (капитализм стейкхолдеров) — модель корпоративного управления, ориентированная на интересы всех заинтересованных сторон (сотрудников, сообществ, окружающей среды), а не только акционеров.

Технологический суверенитет — стремление государства или блока к самостоятельному контролю над критическими технологическими цепочками без критической зависимости от внешних поставщиков.

Финансиализация — возрастание роли финансового сектора, финансовых мотивов и финансовых институтов в функционировании экономики и повседневной жизни.

Эсхатология — раздел богословия и религиоведения, посвящённый учению о конечных судьбах мира и человека.

Экзегеза — истолкование, разъяснение смысла религиозного текста, прежде всего библейского.

Четыре всадника Апокалипсиса

СПИСОК ИСТОЧНИКОВ И ЛИТЕРАТУРЫ

Августин Блаженный. О граде Божием. Кн. I–XXII. — 426 г. (рус. пер.: любое академическое издание).

Бауман З. Глобализация. Последствия для человека и общества. — М.: Весь мир, 2004. Бек У. Общество риска. На пути к другому модерну. — М.: Прогресс-Традиция, 2000. Гидденс Э. Последствия современности. — М.: Праксис, 2011.

Лакофф Дж., Джонсон М. Метафоры, которыми мы живём. — М.: Едиториал УРСС, 2004 (оригинал: Lakoff G., Johnson M. Metaphors We Live By. — Chicago: University of Chicago Press, 1980).

Валлерстайн И. Миросистемный анализ: Введение. — М.: Территория будущего, 2006.

Робертсон Р. Глобализация: социальная теория и глобальная культура. — Sage Publications, 1992 (Robertson R. Globalization: Social Theory and Global Culture).

Held D., McGrew A., Goldblatt D., Perraton J. Global Transformations: Politics, Economics and Culture. — Stanford: Stanford University Press, 1999.

United Nations Department of Economic and Social Affairs, Population Division. World Population Prospects 2024: Summary of Results. — New York: UN, 2024.

International Monetary Fund. Global Debt Monitor 2025; Fiscal Monitor, October 2025. — Washington, DC: IMF, 2025.

Climate Action Tracker. Warming Projections Global Update, November 2025. — Climate Analytics & NewClimate Institute, 2025.

Meadows D. H., Meadows D. L., Randers J., Behrens W. W. The Limits to Growth. — New York: Universe Books, 1972.

Ehrlich P. R. The Population Bomb. — New York: Ballantine Books, 1968.

Kahn H., Wiener A. J. The Year 2000: A Framework for Speculation on the Next Thirty- Three Years. — New York: Macmillan, 1967.

Bhagwati J. US Trade Policy: The Infatuation with Free Trade Areas. — Columbia University Discussion Paper, 1995 (источник понятия «spaghetti bowl effect»).

Четыре всадника Апокалипсиса

Steger M. B. Globalization: A Very Short Introduction. — Oxford: Oxford University Press, 2003 (и последующие переиздания).

Panofsky E. Studies in Iconology: Humanistic Themes in the Art of the Renaissance. — New York: Oxford University Press, 1939.

Кондратьев Н. Д. Большие циклы конъюнктуры и теория предвидения. — М.: Экономика, 2002 (первое изд. — 1920-е гг.).

Штраус У., Хау Н. Четвёртый поворот. — 1997 (оригинал: Strauss W., Howe N. The Fourth Turning. — New York: Broadway Books, 1997).

Шпенглер О. Закат Европы. Т. 1–2. — 1918–1922 (рус. пер.: любое академическое издание).

Тойнби А. Постижение истории. — 1934–1961 (рус. пер.: М.: Прогресс, 1991).

Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. — New York: Simon & Schuster, 1996 (рус. пер.: М.: АСТ, 2003).

Шваб К., Ванам П. Stakeholder Capitalism. — Hoboken: Wiley, 2021.

Ord T. The Precipice: Existential Risk and the Future of Humanity. — London: Bloomsbury, 2020.

Кузнецова Э. В. Пётр Карлович Клодт. — Л.: Художник РСФСР, 1989 (материалы по истории квадриги Большого театра).

Кант И. К вечному миру. — 1795 (рус. пер.: любое академическое издание).

Held D. Democracy and the Global Order: From the Modern State to Cosmopolitan Governance. — Cambridge: Polity Press, 1995.

Устав Организации Объединённых Наций. — Сан-Франциско, 1945.

Bebchuk L. A., Tallarita R. The Illusory Promise of Stakeholder Governance. — Cornell Law Review, 2020.

Council for Inclusive Capitalism with the Vatican. Founding materials and Guardians' commitments. — inclusivecapitalism.com, 2020–2025.

Land Report 100. Annual ranking of America's largest private landowners. — The Land Report, 2021–2025.

Четыре всадника Апокалипсиса

World Economic Forum. The Great Reset initiative: founding documents and public statements. — weforum.org, 2020.

Библия. Откровение Иоанна Богослова (Апокалипсис). Синодальный перевод.

Примечание. Приведённый список носит ориентировочный характер и подлежит дополнению и уточнению библиографического оформления (ГОСТ Р 7.0.100–2018) на завершающем этапе подготовки монографии к изданию.

Четыре всадника Апокалипсиса

ПРИЛОЖЕНИЕ В. ИМЕННОЙ И ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

Указатель составлен по факту первого и последующих значимых упоминаний соответствующего имени или термина в тексте настоящего издания; страницы приводятся по нумерации данной вёрстки и подлежат пересчёту при последующих переизданиях.

Именной указатель

Августин Блаженный — 8, 63 Бауман З. — 63
Бек У. — 63
Бергман И. — 9

Бласко Ибаньес В. — 9 Бове О. — 44
Бхагвати Дж. — 29 Валлерстайн И. — 39, 61, 63 Васнецов В. М. — 9, 59 Гейтс Б. — 2, 22–23, 27 Гидденс Э. — 63

Гойя Ф. — 59
Доре Г. — 59
Дюрер А. — 9, 58
Кавос А. — 44
Кан Герман — 32
Кант И. — 41, 64 Каспаров Г. — 21
Клодт П. К. — 44–45, 64

Кондратьев Н. Д. — 38–39, 64 Лакофф Дж. — 10, 61, 63
Ли Седоль — 20
Лермонтов М. Ю. — 44 Маккарти К. — 9

Мартин Дж. — 58–59 Миршаймер Дж. — 42 Ньютон И. — 8, 16, 54 Панофский Э. — 45 Петров С. Е. — 17 Пименов С. С. — 44 Редон О. — 59 Робертсон Р. — 61, 63 Ротшильд Л. Ф. де — 25 Тойнби А. — 39, 64 Уолтц К. — 42

Уэст Б. — 59
Фридман М. — 24 Хантингтон С. — 39, 64
Хау Н. — 38–39, 64
Хелд Д. — 41
Шваб К. — 2, 22, 24–25, 27, 64 Шпенглер О. — 39, 64 Штраус У. — 38–39, 64

Четыре всадника Апокалипсиса

Эрлих П. — 54

Предметный указатель

Глобализация — 2–5, 7, 11–12, 14, 16, 20 и далее по тексту Глокализация — 61
Декаплинг — 61
Деглобализация — 2–3, 5, 29, 33, 61

Дерискинг — 30, 33, 36, 61
Инклюзивный капитализм — 24–26, 61
Квадрига (символика) — 44–47, 56, 64
Конспирологические нарративы — 2, 4, 21–22, 26–28, 40–41, 50 Миросистемный анализ — 2, 39, 61, 63
Многополярность — 2, 5, 29–30, 36, 41, 47 и далее по тексту Постправда — 2, 15, 21–22, 27, 49, 62
Системный риск — 2, 5, 10, 17–18, 20–21, 30 и далее по тексту Спагетти-боул, эффект — 29
Стейкхолдер-капитализм — 2, 22, 24, 26, 62 Фальсифицируемость модели — 18, 22
Финансиализация — 2, 16, 27, 62
Экстраполяция (метод) — 3, 32, 51–56
Эсхатология — 2, 4, 7–8, 43, 59, 62

Четыре всадника Апокалипсиса

Вам есть что рассказать?

Обратитесь в редакцию

Информационный портал Момент Истины является открытой дискуссионной площадкой. Мнение колумнистов и приглашенных гостей студии может не совпадать с позицией Редакции.

Источники материала:

редакция Момент Истины, фотоколлаж Момент Истины

Автор материала

Борев Владимир

Журналист международник.
Главный редактор журналов: Видео АСС, Наркомат, АнтиДоза. Главный редактор газеты: Советник Президента
В настоящее время фермер сыродел ремесленник. деревня Масловка. РФ.
Автор 5 монографий и более 500 научных публикаций.

Новости без цензуры
в нашем Telegram канале

Главное